Текст книги "АдвокатЪ 2 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

Когда я открыл глаза, небо за окном уже посветлело, но час был все еще ранний. Я выбрался из-под одеяла, привел в порядок постель, размялся.

И только потом проверил дверь – не заперто ли. Ну, вдруг Сергей Аполлонович окажется примитивнее, чем я о нем полагал, и просто закроет мою дверь на швабру, наплевав на штраф. Но нет, дверь оказалась открытой. Так что я спокойно вышел во двор, умылся как следует.

И после завтрака направился в контору, где не было пока еще даже писаря.

У конторы имелся прямой выход на улицу, так что пространства для маневра у меня было несколько больше, чем в моей крохотной каморке.

Сергей Аполлонович спустился в контору уже в восемь утра.

– А, доброе утро, Аркадий, – как ни в чем не бывало, поздоровался он. – Ты сегодня рано проснулся, должно быть, волнуешься?

– Нет, Сергей Аполлонович, но спасибо, что спросили, – ответил я.

Намеренно безмятежный тон, словно он уверен, что ни в какой суд я не попаду.

Буквально через пару минут явился и Павел Ефимович. Слегка растрепанный и недовольный, лицо помятое. Бросил на меня косой взгляд и молча уселся на свое место.

Без четверти девять дверь конторы распахнулась и на пороге появился мужчина примерно одних лет с Сергеем Аполлоновичем, в мундирном сюртуке с серебряными пуговицами, при сабле, в фуражке с кокардой. Он грозно осмотрел помещение, безошибочно остановил взгляд на мне, откашлялся и официальным тоном объявил.

– Господин Голенев? Имею предписание произвести в вашем доме гласный обыск по делу о хранении книг преступного содержания. Прошу не покидать помещения!

Он отступил в сторону, пропуская сопровождающих. В конторе сразу же стало тесно. Следом за приставом вошли давешний околоточный надзиратель с парой заспанных городовых, дворник в белом фартуке поверх тулупа и с бронзовой бляхой и сонный приказчик из бакалейного магазина напротив. Последним просочился незнакомый тип в штатском сером костюме и котелке.

Хм, умно, Сергей Аполлонович! Нашел-таки юридическую лазейку!

– Прошу вас, господа понятые, – зычно объявил главный. – А вы, господин Голенев, лучше присядьте. Обыск, он, знаете ли, суеты не терпит…

Сергей Аполлонович картинно ахнул, схватился за сердце и присел на стул. Павел запоздало изобразил удивление.

Я прикинул в голове, какие у меня могут быть варианты. Этот, с кокардой и саблей – частный пристав. Его ордер, который он гордо предъявил, запросто может быть и настоящим. Выписал вчера вечером, не зря же Сергей Аполлонович Павлу какое-то поручение выдал. Найти они, конечно же, ничего не найдут, просто будут намеренно затягивать все дело. Процессуально – подобный обыск над гражданским судом доминирует.

Однако…

– Вы, господин частный пристав, не имеете права мне препятствовать. Потрудитесь ознакомиться, – спокойным тоном сказал я и развернул лист гербовой бумаги с повесткой в суд. – Это повестка из Окружного суда. Я свидетель по гражданскому делу Ведерниковой. Слушание назначено на десять утра. Время без четверти девять.

– Сударь, обыск есть действие процессуальное, – пристав покосился на повестку. – Придется подождать. Суд подождет-с.

– А вот и нет. Статья 383 Устава Гражданского Судопроизводства: неявка без уважительных причин карается штрафом до пятидесяти рублей и вторичным вызовом с приводом через полицию, – четко проговорил я. На самом деле я блефовал. Статья 383 не давала мне преимущества перед обыском по делу уголовному, а уж тем более политическому. Но это был не единственный мой козырь. – То есть через вас же, господин пристав. Вам хочется через неделю везти меня в суд под конвоем из-за того, что вы сорвали мою явку сегодня? Судья Яковлев, знаете ли, шуток не любит.

Тут в разговор вступил тот тип в штатском.

– Если у вас найдут крамолу, молодой человек, то суд вам уже не понадобится, – скрипучим голосом проговорил он негромко.

Я резко развернулся в его сторону.

– А вы кто такой? – громко спросил я. – Предъявите документ, что вы прикомандированы к полиции! Без бумаги вы частное лицо, и ваше присутствие при обыске незаконно. Я попрошу господ понятых засвидетельствовать этот факт! – я повернулся к околоточному надзирателю. – Занесите это в протокол!

– Не кипятитесь, это наш сотрудник, по особым поручениям… – уже не очень уверенно проговорил пристав. И посмотрел на Сергея Аполлоновича.

– Значит, впишите его в протокол первым пунктом, – я взял чистый лист бумаги и придвинул к себе чернильницу и принялся демонстративно писать. Закончив текст жалобы, я поднял голову. – Обыск производится при хозяине дома. Сергей Аполлонович присутствует, поэтому мое отсутствие обыску не препятствует. Вы меня задерживаете, господин пристав?

– Я велел вам не покидать помещение, – официальным тоном проговорил пристав.

– Это не ответ, – возразил я. – Если вы меня задерживаете, объявите, в каком преступлении я подозреваюсь, укажите основание и занесите мои возражения в протокол. Если не задерживаете, я отправляюсь в Окружной суд. Обыск можете продолжать. Господа понятые, прошу засвидетельствовать что основания для моего задержания мне не объявлены. Жалобу на действия полиции я сегодня же подам прокурору.

Пристав сначала покраснел, потом побледнел, явно не готовый к такому повороту событий. Сергей Аполлонович угрюмо смотрел в пол и бессильно сжимал кулаки. Штатский в котелке бросил нервный взгляд на дверь.

– Хорошо-с. Мы подождем здесь с обыском, – сквозь зубы процедил пристав. – До двух часов пополудни. Ступайте. Но если опоздаете…

– Но… – подал голос Сергей Аполлонович, но тут же замолк.

– Вы что-то хотели мне сказать, Сергей Аполлонович? – прохладно поинтересовался я.

– Вам же сказали, ступайте, Аркадий Ильич, – раздраженно бросил он. – И не смейте нигде задерживаться!

– Я не опоздаю, – произнес я, забирая повестку и начатую жалобу на незаконный обыск. – Господа понятые, благодарю вас. Вы видели: меня отпускают добровольно.

Я прошел мимо примолкших понятых и топтавшихся на месте городовых и вышел на улицу.

Спектакль был хорош, Сергей Аполлонович. Но это был блеф. Я видел, как от страха перед политическим сыском помертвело лицо Сергея Аполлоновича. Он не рискнул бы устраивать здесь настоящий обыск по политическому делу. Ясно, что понятых и полицию в подробности не посвящали, так что они все происходящее приняли за чистую монету. Приказчик то и дело нервно крестился. Явно боялся, как бы его самого за «анархиста» не приняли.

В коридоре перед залом заседаний, было темновато и натоплено. Пахло казенными чернилами, дешёвым табаком, которым пропитались стены, и мокрым сукном. У высокой двустворчатой двери, украшенной золоченым орлом, уже толпился народ. Кроме уже знакомых мне доктора Лебедева, благообразного аптекаря с рыжим Митькой, отца Василия и пономаря, имелись и другие зрители. Здесь были любопытные мещане в поддевках, несколько приказчиков, пара хорошо одетых купцов, а в углу на подоконнике примостился газетный репортёр из губернских ведомостей с карандашом и засаленной записной книжкой. Все переговаривались вполголоса.

Кузнецова пока что было не видать. Вдова же, одетая в траурное платье, увидев меня, сцепила перед грудью пальцы и прикусила губу. Ни Сычева, ни Морозова среди ожидающих не было.

Ровно в назначенный час щелкнул замок, и створки распахнул судебный пристав – высокий, осанистый, в мундире с галунами, с цепью на груди и с бляхой. Он строго оглядел собравшихся и зычным, хорошо поставленным голосом объявил:

– Господа, в зал заседаний прошу! Соблюдайте тишину и порядок. Без шапок.

В зал пускали по одному, мимо пристава, который зорко следил, чтобы никто не пронес с собой папиросу, грязные калоши или узелки. Публика смиренно снимала шапки и картузы, крестилась на образ в красном углу и рассаживалась на высоких деревянных скамьях, огражденных от остального пространства толстым дубовым барьером. Скамьи были отполированы сотнями спин до маслянистого блеска, кое-где на них лежали потертые кожаные подушки.

Зал заседаний был невелик, но публика заполнила его почти целиком. Высокий потолок с лепными тягами уже пожелтел от времени и табачного дыма. Три больших арочных окна давали бледный свет, падавший на свежевыбеленные стены, почти пустые, если не считать большого портрета Государя Императора в тяжелой золотой раме прямо над судейским столом. Под портретом, на специальном возвышении, занимая почти всю стену, стоял длинный, крытый малиновым сукном стол для судей. Перед ним, на столе, были разложены серебряный колокольчик председателя, чернильница с гусиными перьями и несколько пухлых томов Свода законов в темно-зеленых переплетах. Слева от судейского возвышения, чуть поодаль, за маленьким отдельным столиком, помещался секретарь суда – молодой человек в вицмундире и очках, обложившийся протоколами и листами гербовой бумаги. Место прокурора справа от судей сегодня пустовало: гражданское частное дело не требовало его заключения.

Перед судейским столом, лицом к нему, но за низким барьером, отделявшим тяжущихся от публики, стояли два стола для сторон. За левым, если смотреть от входа, сидела бледная Прасковья Андреевна. Лицо испуганное, но в глазах не столько страх, сколько азарт и даже немного нетерпение.

За правым столом сидел хмурый Кузнецов. Одет он был в длиннополый суконный сюртук и глухой жилет, при золотой цепочке. Синяк на скуле был тщательно замазан белилами, и от этого только еще больше выделялся.

Всех свидетелей препроводили в небольшую отдельную комнатку, я присел на самый край скамьи рядом с дверью. Расчет оказался верным. Технически, разумеется, полагалось, чтобы комната свидетелей была изолирована от зала суда, чтобы находящимся там не было слышно того, что происходит в зале. Однако архитектурно в этом здании звукоизоляции предусмотрено не было – стена была тонкой, дверь плотно не закрывалась. Эту перегородку построили явно позже, чем остальное помещение. Так что мне с моего места было слышно практически все.

Когда все расселись, пристав гулко стукнул в пол своим жезлом и, приотворив боковую дверь, ведущую в совещательную комнату, громогласно возгласил:

– Суд идёт! Прошу встать!

Раздался шорох одежд, скрип обуви и скамеек – все в зале поднялись. В проеме заскрипели половицы под ногами членов суда. Сейчас я их не видел, но знал, что вышли трое судей в форменных чёрных сюртуках с золотым шитьём на воротниках и обшлагах, при шпагах, с особыми судейскими знаками на золотых цепях. Впереди шёл председательствующий – пожилой, с седыми висками и усталым, но строгим взором. Следом за ним – два члена суда, один постарше, с равнодушно-сонным лицом, другой помоложе, но уже с заметной плешью, держал под мышкой тонкую папку с делом. Председатель опустился в центральное кресло с высокой спинкой, его помощники по бокам. Зал замер. Секретарь на своём месте зашелестел бумагами.

Коротко звякнул серебряный колокольчик, и председатель негромко, но отчётливо произнёс:

– Заседание Окружного суда объявляю открытым. Слушается гражданское дело номер одиннадцать дробь тридцать сего года, по иску купеческой вдовы Прасковьи Андреевны Ведерниковой к купцу второй гильдии Константину Егоровичу Кузнецову о признании недействительной расписки, писанной покойным коммерции советником Ведерниковым на имя Кузнецова на бакалейную лавку в Ильинском ряду, в связи с нахождением наследодателя в момент составления оной в помутненном состоянии рассудка.

Он сделал паузу и обратился к секретарю:

– Доложите явку сторон.

Секретарь привстал и звонким, несколько мальчишеским голосом стал зачитывать:

– Истица, купеческая вдова Прасковья Андреевна Ведерникова, в зал явилась. Представитель её, помощник присяжного поверенного господин Полотно, в зал не явился, вследствие несчастного случая, о состоянии господина Полотно имеется справка…

– Что еще за новости? – нахмурился председатель. – А кто тогда будет за нее говорить?

– Согласно прошению, она же сама и будет, – ответил секретарь.

Судья уставился на вдову, грозно нахмурив брови. Пошевелил пальцами, потом пожал плечами и махнул секретарю. Мол, давай, продолжай.

Вдова выдохнула с явным облегчением.

Секретарь, тем временем, перечислил остальных участников и сел на место.

Снова заговорил председатель.

– Истица, прошу встать. Признаёте ли вы состав суда для себя беспристрастным и отвода не имеете? – спросил он.

В зале повисло напряженное молчание. Зашелестели юбки, Прасковья Андреевна медленно встала, вдохнула и негромко проговорила.

– Признаю, господин председатель, – сказала она. – Отвода не имею.

– Господин Кузнецов? – снова голос председателя.

– Признаю, – выдохнул он хрипловато и, чуть помедлив, добавил: – Отвода, стало быть, не имеем-с.

Сейчас председатель, должно быть, кивнул. Раздались шаги секретаря, потом звук открываемой папки. И снова раздался голос председателя.

– Сударыня, ввиду отсутствия у вас поверенного, суд предлагает вам самой изложить ваши исковые требования и обстоятельства дела. Говорите по существу, но ничего не упускайте. Мы слушаем.

Снова заговорила вдова. Слова её сперва были медленны и глухи, точно она выталкивала их из себя через силу, но чем дальше, тем тверже звучал ее голос.

– Ваши благородия, господа судьи… Дело моё простое, как белый плат. Муж мой покойный, Иван Трофимович Ведерников, царствие ему небесное, двадцать лет на Волге коммерцию вел. Всё наживали мы с ним вместе, с молодых ногтей, когда он ещё в приказчиках у Лютова бегал, а я за ним с бельём да щами по пристаням моталась.

Прасковья Андреевна перевела дух. Потом продолжила.

– А тут, за день до его кончины, одиннацатого марта, когда Иван Трофимович уже не вставал третий день, является к нам в дом Константин Егорович – вот он сидит – и выходит из спальни мужа с бумагой. С распиской. В которой он лавку бакалейную вместе с домом на его имя отписывает.

Она замолчала на мгновение, потом ее голос раздался снова:

– Я как глянула на ту бумагу, у меня аж сердце захолонуло. Не мужней рукой писано. То есть рука его, похоже, да только не в своём уме. Буквы пляшут, строчки вниз бегут, кляксы… А главное – зачем? Зачем Ивану Трофимовичу вдруг всё ему отписывать? С какой стати? Чтобы меня с малыми детьми по миру пустить? Не поверю. Не было на то его воли. В помутнении он был, в горячке, и Константин Егорович тем воспользовался.

Я мысленно кивал, пока все было штатно. Как мы с Прасковьей Андреевной и обсуждали. Говорила она искренне, без принужденного переигрывания, сквозившая в ее голосе горечь была вполне настоящей.

Голос председателя.

– Сударыня, уточните: вы утверждаете, что ваш покойный супруг не отдавал отчёта в своих действиях? Что он не понимал существа подписываемого документа?

– Именно так, господин председатель, – ответила она. – Он в те дни уже заговаривался и родных не узнавал. А уж составлять деловые бумаги и вовсе…

– Хорошо. Суд примет во внимание, – ответил судья. – Теперь, господин Кузнецов, – председатель перевел взгляд направо, – встаньте. Вам слово. Что вы можете возразить на иск вдовы Ведерниковой?

Скрипнул стул, Кузнецов медленно поднялся. Его голос звучал вальяжно, со сквозящим в нем превосходством.

– Господа судьи, это всё слова. Слова женские, хоть и горькие. А я вам скажу факт: расписка подлинная. Собственноручная. Иван Трофимович, царствие небесное, был при памяти и в здравом уме, когда мы с ним тот документ составляли. Да, болел. Да, слаб был телом. Но духом – тверд. Он сам меня позвал, сам просил: «Константин, запиши, чтобы по совести. Ты, говорит, со мной двенадцать лет лямку тянул, без тебя ни одно дело не стояло. Не хочу, чтобы Прасковья после меня тебя выкинула на улицу». Вот его собственные слова.

Раздался шелест бумаги.

– Вот она, расписка. С гербовой маркой. По всей форме. Иван Трофимович при мне её подписал и ещё руку мне пожал. А что вдова теперь говорит про помутнение – так это от обиды. Потому что не хочет делиться. А я своё кровное не отдам.

Он перевёл дух и бросил косой взгляд на вдову, не сдержав злого шёпота, который, впрочем, разнесся по всему залу:

– Не извольте, Прасковья Андреевна, на мёртвого клепать. Грех.

В зале ахнули. Председатель немедленно стукнул серебряным колокольчиком.

– Господин Кузнецов! Извольте обращаться к суду, а не к противной стороне. В противном случае я буду вынужден сделать вам замечание.

– Виноват, – буркнул Кузнецов. – Погорячился.

– Итак, – строго заговорил председатель, – суд ознакомился с позицией истицы и возражениями ответчика. Теперь переходим к допросу свидетелей.

Пристав снова ударил своим жезлом и объявил.

– Свидетель по делу, потомственный дворянин Аркадий Голенев, письмоводитель при конторе господина Емельянова! – объявил голос пристава. Ну вот и моя очередь.

Дверь приоткрылась, впуская меня в зал. Глаза зрителей тут же уставились на меня. Кузнецов криво ухмыльнулся, пальцы вдовы крепко сжали платочек.

– Господин Голенев, – председатель заглянул в дело, потом посмотрел на меня. – Вы состоите письмоводителем при конторе господина Емельянова, и являлись помощником по этому делу у господина Полотно, который по печальному стечению обстоятельств не может сам представлять истицу.

– Все верно, господин председатель, – ответил я.

Кузнецов немедленно вскочил и возмутился:

– Позвольте, ваше высокородие! Это мальчишка! Ему и семнадцати нет! Какое доверие может быть к такому свидетелю? Его и к присяге-то допускать нельзя по малолетству!

– Господин Кузнецов, – спокойно возразила вдова, – Господин Голенев – дворянин и находится на службе у присяжного поверенного. Он не мальчик, а письмоводитель, присягавший при поступлении в контору.

– Но что насчет присяги, ваше высокородие? – снова подал голос Кузнецов.

– Господин Кузнецов, вы хотите научить меня процессуальному порядку? – с легкой иронией спросил судья и, почти не глядя раскрыл один из томов и процитировал.

– Прошу прощения, ваше высокородие, – смутился Кузнецов.

– Господин Голенев, приводить вас к присяге или нет, устав оставляет на усмотрение суда, – сказал председатель. – Но ответчик у нас немного нервный, так что будьте любезны, произнесите присягу.

Я положил руку на Евангелие и начал:

– Обещаю и клянусь показывать сущую правду…

Кузнецов скрестил руки на груди и отвернулся. По залу раздались шепотки, но когда судья потянулся к колокольчику, воцарилась тишина.

Я без запинок прочитал положенную формулу. Судья кивнул и указал мне на стул для свидетелей.

– Назовите суду ваше полное имя, звание и род занятий, – бесстрастно проговорил он.

– Аркадий Ильич Голенев, потомственный дворянин. Служу письмоводителем в конторе присяжного поверенного господина Емельянова в сём городе.

– Вы имеете прямое отношение к подготовке документов по иску вдовы Ведерниковой?

– Так точно, господин председатель, – ответил я. – Господин Полотно, получив ведение сего дела, поручил мне все сношения с нотариусом и со свидетелями, а также изготовление и заверение копий документов, приобщенных к иску.

– Есть ли у вас основания сомневаться в подлинности копий, приобщенных к иску? – спросил судья.

– Никак нет, господин председатель, – ответил я.

– Истица, можете задавать вопросы свидетелю, – кивнул судья.

Вдова поднялась, взгляд ее стал немного испуганным. Я незаметно ободряюще кивнул.

– Вы… Господин Голенев, с кем из свидетелей вы общались лично? – спросила вдова.

– С господином Лебедевым, с отцом Василием, с пономарем Симеоном, – начал перечислять я.

Вдова задавала мне вопросы последовательно, как мы договаривались. Каждый вопрос-ответ заполняли ячейку матрицы последнего дня Ведерникова, чтобы картина сложилась четкая и понятная. Бумаги в ее папке мы сложили таким образом, чтобы перелистывая очередную страницу, она знала, какой вопрос будет следующим. Кузнецов все это время сидел, отвернув голову и даже иногда демонстративно зевал.

– У меня больше нет вопросов, ваше высокородие, – сказала вдова, после моего ответа насчет задания снять нотариальные копии.

– Господин Кузнецов? – судья повернулся к купцу. Но тот смотрел в сторону, будто задумался о чем-то своем.

– Господин Кузнецов, вы проявляли нетерпение ранее, а сейчас, когда настала очередь задавать вопросы, решили промолчать? – иронично хмыкнул судья. – У вас нет вопросов?

– Есть у меня один вопросик, ваше высокородие, – заговорил Кузнецов, все еще не глядя в мою сторону. – Семнадцать годков значит вам, господин Голенев… Вы тут рассказывали, что шныряли по всему городу, поручения выполняли, свидетелей, стало быть, опрашивали… А вот скажите мне, господин Голенев, не вы ли сопровождали господина Полотно, который как-то очень кстати поскользнулся и голову себе проломил.

Зал замер. Репортер высунулся со скамьи. Вдова побледнела.

– Мне ответить на этот вопрос, господин председатель? – я повернулся к судьям.

– У суда нет оснований подозревать свидетеля Голенева в чем-то предосудительном, – сказал судья и посмотрел на Кузнецова. – Господин Кузнецов, ваши вопросы касательно обстоятельств падения господина Полотно не относятся к существу разбираемых документов. Имеете ли вы ещё вопросы по приобщенным доказательствам?

– Ясно, что дело темное, – фыркнул Кузнецов. – И веры его словам нет никакой…

– Замечание на ветер, – хладнокровно констатировал председатель. – Свидетель свободен. Благодарю вас, господин Голенев. Вы можете занять место в зале. Суд не усматривает нарушений в процедуре сбора и заверения документов, приобщенных истицей. Вызывайте следующего свидетеля!

Я прошел в зал и занял место на самом краю, самое ближайшее от вдовы. Она посмотрела на меня, я ободряюще ей улыбнулся. Пока все шло штатно, она держалась отлично.

– Свидетель по делу, доктор медицины, коллежский советник Николай Степанович Лебедев!

Лебедев поднялся и усталой походкой вышел в центр, поклонился портрету Александра III, поклонился судьям, положил руку на евангелие и в обычной своей монотонной манере проговорил слова присяги.

Судья указал ему на стул для свидетелей, но тот остался стоять, ожидая вопросов.

– Господин Лебедев, – начал председатель, заглядывая в дело, – вы пользовали покойного купца Ведерникова в последние дни его жизни. При каких обстоятельствах вы его наблюдали и что можете сказать о состоянии его рассудка?

– Я наблюдал господина Ведерникова дважды: утром одиннацатого марта и затем вечером того же дня, за день до его кончины. Диагноз – острая грудная жаба, осложнённая отёком лёгких и общей интоксикацией. Состояние крайне тяжёлое. Больной страдал от удушья, пульс нитевидный, сознание то прояснялось, то затемнялось. В те минуты, когда я с ним говорил, он узнавал меня, называл по имени, спрашивал о супруге. Однако, – доктор замялся, – его суждения были… непоследовательны. Он мог начать о делах, а закончить воспоминаниями двадцатилетней давности. В целом, я бы не поручился, что в таком состоянии он способен к совершению сложных юридических актов с полным пониманием их последствий.

Вдова посмотрела на меня. Я незаметно кивнул. Она подалась вперед и приподняла руку.

– Сударыня, имеете ли вы вопросы к свидетелю? – нахмурился судья.

– Имею, господин председатель! – четко ответила вдова. – Господин доктор, скажите, пожалуйста, – она выдержала паузу, и голос её, поначалу дрогнувший, налился спокойной сталью, – приобщенное к делу ваше письменное показание, что муж мой «мог находиться в здравом уме и понимать значение своих действий», – это вы писали?

От автора:

В суде он вытаскивал безнадёжных. Теперь безнадёжный – он сам: чужое тело, чужой век и враги у самой двери.

/reader/608254