Текст книги "Моя Шамбала (СИ)"

Автор книги: Валерий Анишкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 16

Обыск у дяди Павла. Тень генерала. Дядя Павел на свободе.

Дома я застал мать и бабушку Марусю в слезах. Ба-бушка Маруся теперь бывала у нас редко. А когда приходи-ла, жаловалась матери на невестку Варвару, жалела сына, потому что видела: Павла Варвара не любит.

На этот раз бабушка пришла с бедой. Арестовали дядю Павла. К ним на квартиру пришли двое, предъявили удо-стоверения, пригласили понятых и произвели обыск. Впро-чем, это даже нельзя было назвать обыском. У Мокрецовых все было на виду: фанерный стол, старенький Варварин шифоньер, комод с небольшим зеркалом, купленным на барахолке уже при совместной жизни, да кровать. При-шедшие с обыском заглянули под кровать, подняли на вся-кий случай матрац, затем открыли шифоньер и вытащили из него новые яловые сапоги, спаренные суровой ниткой за края голенищ. Варвара была на работе, а бабушка, тряслась от страха и не понимала, что происходит.

– Чьи сапоги? – строго спросил высокий, со стрижкой под бокс и от того, что затылок и виски были выстрижены, казавшийся более лопоухим, чем был на самом деле.

– Должно, Павла, – едва выговорила бабушка непо-слушными губами.

– А вы, стало быть, его мамаша будете? – уточнил дру-гой, пониже ростом, с крупной, начинающей лысеть голо-вой. – Сапоги принес сын?

– Сын, – подтвердила бабушка, моргая подслеповаты-ми, подернутыми мутью глазами.

Больше они ничего искать не стали, даже не осмотре-ли чемоданы, которые лежали на шифоньере, составили акт, заставили расписаться под актом понятых и ушли, взяв с собой сапоги. После их ухода, насмерть перепуганная ба-бушка опустилась на стул и сидела так, ничего не сообра-жая и не зная, куда бежать и что делать.

Когда Варвара пришла с работы, бабушка бросилась к ней с расспросами, но словно споткнулась о гипсовое лицо и какой-то потусторонний, отсутствующий взгляд.

Невестка невидящими глазами окинула кухню и стала медленно снимать пыльник; потом пошла в комнату и, как была в туфлях, бросилась вдруг на кровать. Плечи ее за-тряслись, послышались глухие рыдания.

–За что же такое наказание? – выговаривала Варвара. – Мало я с ним мучилась? А теперь этот позор на мою голову. Ведь под суд же теперь пойдет ...

Мать принесла кружку воды и стояла над Варварой, уговаривала:

– Варь, да что это ты, дочк? На-ко, выпей вот... Что ж теперь убиваться?

А у самой ноги подкашивались, и тряслись руки. Она по Варвариным словам догадывалась, что случилось, хотя не могла вполне осознать серьезность положения.

– Что натворил Пашка-то, что c обыском приходили, – отважилась, наконец, спросить бабушка.

– Украл, – вот что натворил Пашка твой, – почему-то злорадствуя, проговорила Варвара. – Сапоги украл.

– Да как же это? – охнула бабушка.

– Да так же, – змеей зашипела Варвара. – Дружки поя-вились, выпивки.

– Да сапоги-то он принес на обмен. Сказал, что кому-то менять срок подошел, – возразила бабушка.

– Подошел, да не подошел, – теперь в словах Варвары были зло и горечь. – Сапоги у него выпросил на обмен этот мордатый дружок его, Месяц, чтоб ему облезнуть, скотине. Пашка взял сапоги домой, а Месяц должен был отдать ему старые...

Она замолчала и вдруг заговорила о другом, озарен-ная:

– Маслов донес, больше некому. Он дежурил, когда Пашка проносил сапоги. Он давно на него зуб имел. Наш-то дурак нес и не скрывал. Думал оформить потом, сам ведь хозяин.

– Так может и обойдется? – с робкой надеждой спроси-ла бабушка.

– Да как же ты не понимаешь? Сапоги– то дома нашли. Кому теперь нужно знать, что он думал, чего не думал?

– Так этот, дружок его, скажет.

– Как же? Скажет и покажет. Держи карман шире! – скривила губы в презрительной усмешке Варвара.

Все это в подробностях, которые вытягивала из нее клещами моя расстроенная мать, рассказывала бабушка, а мать еще и еще пытала ее, заставляя повторять, как шел обыск, что говорили, да какими словами ругала Павла Вар-вара...

Павла до суда не выпустили. Следствие велось долго. За хищение социалистической собственности судили стро-го, и дяде Павлу грозило не менее пяти лет с лишением всех наград, что разом перечеркнуло бы все его боевые заслуги, будто их и не было.

Но совершенно неожиданно суд вынес очень мягкий приговор. Дяде Павлу дали два года условно за халатность. Месяц, на следствии отрицавший любую свою причастность к этому делу, мол, первый раз о сапогах слышит, и Мокре-цову должно быть стыдно выкручиваться и наводить тень на честных советских граждан, на суде изменил свои пока-зания. Он рассказал все, как было. Его бледное лицо по-крылось испариной, и он все время поглядывал в сторону, где сидел офицер МГБ.

Когда вынесли приговор, дядя Павел заплакал.

Варвара встретила дядю Павла не то, чтобы холодно, но и без особой радости. Вроде того что "пришел, ну и пришел". Зато бабушка светилась вся, как икона от лам-падки.

У нас дядю Павла встретили просто, по-доброму. Уст-роили стол. За бутылкой отец спросил:

– Ну, как, тяжело пришлось?

– Да, честно говоря, уже и не думал, что свидимся. Не знаю, какому богу молиться, кого благодарить? – ответил Павел. За время, проведенное под следствием, он сильно изменился, осунулся, еще похудел и стал совсем похож на подростка.

– Генерала благодари, а лучше Вовку... за то, что он его дочку вылечил, – тихо сказал отец.

– Неужто сам помог? – не поверил дядя Павел.

– А кто еще мог бы помочь в твоем положении?.. Сколько времени прошло, а добро помнит. Другой бы с его властью и думать забыл.

У отца счастьем светились глаза, как будто он сам сде-лал доброе дело.

– Ну что, ж спасибо ему. И тебе, племяш, спасибо?

Дядя Павел встал и картинно, чуть не в пояс, покло-нился. Я смутился, а отец засмеялся:

– Да брось ты, Павел. Все хорошо, что хорошо кончает-ся. Давай-ка выпьем за то, что ты цел, и все плохое позади.

На работу дядю Павла взяли на машиностроительный завод чернорабочим. Работа была тяжелая и грязная, но денежная. Первое время он приходил домой и с ног валил-ся. Прежде чем поесть, ложился и лежал без сил, уставив-шись в побелку потолка бессмысленным взглядом. Потом втянулся и ничего...

Значительно позже, уже повзрослев, я осмысленно понял, как невыносимо трудно было дяде Павлу опреде-литься и найти свое место в запутанном мире гражданских хитросплетений после четырех лет жестокой войны, украв-шей его юность.

Глава 17

Квартирант Мухомеджана. Открытая эстрада. Во дворе у татар. «Теория соответствия» Амира. Ода огородам. Морские офицеры Витька Голощапов и Ванька Горлин. Нинка учит нас танцевать.

У Алика Мухомеджана поселился квартирант, их дальний родственник Амир, невысокий, но крепко сбитый, широкоскулый и черноглазый парень. Амир часто улыбал-ся, и его белозубая улыбка располагала к нему. С нами Амир охотно водился, но все его разговоры сводились к де-вушкам. Амир мечтал до армии жениться, чтобы он слу-жил, а она его ждала и писала письма. В армию ему пред-стояло идти осенью, а невесты он еще не нашел, поэтому по вечерам ходил в горсад на танцы. Амир всегда носил с со-бой расческу и небольшое прямоугольное зеркальце, часто смотрелся в него и поправлял расческой непослушные во-лосы. На ночь он надевал на голову мелкую сеточку на ре-зинке, чтобы лучше лежали зачесанные назад волосы.

Мы иногда тоже бегали в горсад и смотрели через ще-ли в дощатом заборе, огораживающем танцплощадку, на танцующих. Но больше нам нравились приезжие из Моск-вы артисты, которые давали концерты в летнем "Зеленом театре". Нам нравились сатирические куплеты:

Римский папа грязной лапой

Лезет не в свои дела.

Ах, зачем такого папу

Только мама родила?

Мы хохотали, рискуя свалиться с забора, с которого смотрели на выступления артистов.

Когда нас сгоняли с заборов, мы лезли на деревья, ко-торых полно росло вокруг эстрады.

– Тарапунька, знаешь какая самая широкая река в ми-ре?

– Конечно, Штепсель, знаю. Это Амазонка.

– А вот и нет. Орлик.

– Почему?

– Да потому, что третий год здесь мост через Орлик строят, а конца не видно.

Мы смеялись, потому что мост, и правда, никак не могли построить, и люди, чтобы попасть на Ленинскую улицу, ходили по шаткому деревянному мостику, рискуя свалиться в реку.

Мы сидели во дворе у татар, в котором, кроме них, в полуподвале жили еще Изя Каплунский с матерью и млад-шей сестрой Лизой и Мишка Чекарев, тоже с матерью и со-вершенно взрослой сестрой.

Чекарев заканчивал школу и собирался поступать в летное училище, поэтому занимался физкультурой. Он кру-тил "солнце" на самодельном турнике и поднимал штангу, выкатывая её из-за ограды палисадника, где она хранилась. А еще Чекарев ходил в музыкальную школу и таскал за со-бой обитый черным дермантином футляр с баяном, похо-жий на ящик, но с двумя замками, как у чемодана. Мы ста-рались подражать Чекареву, лезли на турник, болтались как сосиски, и все, что могли, это поупражняться в подтяги-вании.

Мы сидели на траве, наслаждаясь теплым солнечным днем. Чекарев что-то разучивал на баяне по нотам. Ноты стояли перед ним на стуле, упираясь в спинку, а сам он си-дел на табуретке и брал аккорды, время от времени накло-няясь ближе к нотам или переворачивая листы. Мы терпе-ливо ждали, когда он заиграет что-нибудь уже выученное.

– Пара должна соответствовать, – рассуждал Амир. – Он должен быть выше девушки на полголовы. Она должна доставать ему до уха. И одеты они должны быть хорошо. Он обязательно в костюме, и чтоб белая рубашка, а воротничок выпущен на пиджак. Вообще, хорошо, когда мужчина тем-ный, а женщина светленькая. Мне нравятся светленькие.

Мне все это было совершенно безразличного, но я за-метил, что Монгол, Мотя-старший, Самуил и Алик Мухо-меджан слушают Амира с интересом.

– А то, иногда смотришь, она с ним одного роста или даже выше. Такая пара не смотрится.

– Как Исаакова Женька с Женькой, – подтвердил Па-хом.

– Это какая? – поинтересовался Амир.

– Да сестра Симки-дурочки, Женька. Она с мужем жи-вет теперь в доме Никольского, комнату снимают.

– Так у нее и отец Исаак меньше матери, – напомнил Монгол.

– И что хорошего? – пожал плечами Амир.

– Так Исаак любит свою Фиру, – возразил Самуил. – И что же здесь плохого?

– Ну, не знаю, – немного смешался Амир. – Конечно, ничего плохого. Но все же лучше, когда пара соответствует.

И Амир улыбнулся своей открытой улыбкой,

Чекарев продолжал разбирать ноты, и баян отвечал стройными, сильными аккордами, и уже складывалась ка-кая-то мелодия.

– Вот вчера шла девушка с морским офицером. Она свет-ленькая и ростом как раз чуть повыше его плеча. Вот это под-ходящая пара. Все соответствует, – оживился вдруг Амир.

– Да это Нинка Козлиха с Ванькой Горлиным. Ванька в отпуск приехал. Он в прошлом году училище закончил, – засмеялся Пахом.

– Нинка всем подходящая пара, – подтвердил Самуил. – Позавчера она с Колькой Голощаповым под ручку шла.

– Так Колька с Ванькой вместе в отпуск приехали. Они же кореша. Вместе в училище учились, а теперь вместе служат, – сказал Мотя-младший.

– Без тебя знаем, – оборвал его Монгол.

Колька Голощапов, младший брат Витьки, который ухаживал за прокурорской Ленкой, жил в нашем доме, а Иван Горлин – на соседней улице, в частном доме. Они еще до училища дружили и все время ходили вместе. Вместе и в летное поступили. Считалось, что Колька в летчики пошел из-за романтики, а Иван из чисто материальных соображе-ний. Тогда тетя Нина в разговоре с моей матерью заметила:

– Правильно надумал. Два года – и красивая обеспе-ченная жизнь. А то, смотреть жалко...

У Ивана был еще малолетний брат, и мать еле тянула их на свою уборщицкую зарплату. Отец пропал без вести еще в начале войны. И, если бы не огород, – не выжили бы.

Мой отец говорил, что эти одеяльные клочки земли полстраны спасли от голодной смерти. Как-то, когда у нас дома собралось застолье, отец заговорил со своим еще до-военным приятелем Константином Петровичем или КП, как все звали его у нас в доме, про огороды. Началось с то-го, что гости стали хвалить материну засолку. У нас дейст-вительно всегда были очень вкусные помидоры и огурцы, и капуста. Матъ, как всегда, зарделась, а отец сказал:

– Спасибо огороду. И клочок-то небольшой, а кормит.

– У меня есть статистика,– сказал КП. – Ты знаешь, на-пример, Егор, что официально в 1942 году огородничеством занималось пять миллионов человек. Правда, тогда пол ев-ропейской части России уже находилось под немцем, и на эту часть сведения статистики не распространялись. Зато в 1945 году официальная цифра составила 18,5 миллионов человек.

– Не человек, а семей, – возразил отец. – Считались-то наделы. А наделом владела семья. Так что эту цифру нужно увеличивать минимум в четыре раза. Только, Костя, не верь ты статистике. Статистика суха. Никто в войну не спрашивал власти, где сажать картошку. Где был пустырь, там огород и разбивали. Сначала под картошку, а там, глядишь, сил хвати-ло еще прикопать под капустку, да под редисочку, и лучку по-садить можно. Знали: с землей жив человек, не помрет, вы-живет. Власти это тоже понимали и не препятствовали. Это сейчас, после войны, мало-помалу учет повели и постепенно с этих клочков, если он не при частном доме, стали сгонять...

Вот так, наверно, и тетя Капа с огородом вытянула Ивана с Мишкой. А когда Иван ушел в училище на казен-ный кошт, вздохнула с облегчением: с одним уже стало проще. Но вот Иван начал служить и вдруг прислал ей пятьсот рублей. Тетя Нина рассказывал, что тетя Капа ре-вела над этими, свалившимися на нее деньгами, навзрыд, а когда успокоилась, пошла в магазин, купила полкило варе-ной колбасы и килограмм "жамок". Мишка, сроду колбасы не видавший, проглотил кусок, который мать отрезала, не-жевамши, а пряник долго облизывал, сдирая зубами гла-зурную корочку, и ел маленькими кусочками, которые не жевал, а сосал, смакуя и растягивая удовольствие.

Про Ивана моя мать говорила, что он уходил в учили-ще тощим подростком: "Господи, шейка была как у цып-ленка, щеки впалые, в чем только душа держалась. А теперь настоящий здоровяк: лицо округлилось, и шея как у быка". "Армия откормила", – согласно кивала тетя Нина и с удо-вольствием отмечала, что и Ванька, и Колька у девок – на-расхват. "Конечно, – говорила тетя Нина, – золотые якоря, на фуражке золотая птичка, на погонах по две золотые звездочки и кортик сбоку, как у морских офицеров. Город-то сухопутный! Тут поневоле сойдешь с ума...".

– Так они, вроде, с Нинкой Козлихой ходят, – заметила мать.

– Да в том-то и дело, Шур... А как она их сразу двух пе-рехватила – загадка с тремя неизвестными.

Этот факт приводил ее в недоумение и даже расстройство.

– Вот ведь, стерва, каких ребят взбаламутила, – возму-щалась тетя Нина.

– Не говори, Нин. Столько девок хороших вокруг, а они вокруг этой сучки увиваются, – соглашалась моя мать.

– Да им, видно, сейчас хороших и не надо, – усмехну-лась тетя Нина и, понизив почему-то голос, стала рассказы-вать матери, что слышала через стенку:

– Таня Голощапова ругала Кольку. Ты, говорит, что ж мать-то срамишь? С кем ты ходишь? С Нинкой, с прости-туткой. Вся улица знает. А он ей: "Да что ты переживаешь, мам? Я что, жениться что-ли на ней собираюсь!" А она: "Да хоть и не жениться. Что, других девок нет? Стыд-то какой!" А когда Ванька приходил, она и Ваньке выговаривала. Ванька смеялся: "Все, говорит, теть Тань, мы с ней больше ходить не будем".

– А и правда, – сказала мать, – вроде вчера Колька с Иваном вдвоем шли. Нинки не было.

– Ага, а Нинка через полчаса за ними вслед из дома вышла, – засмеялась тетя Нина. – Но это, Шур, еще что? Витька познакомил Кольку с Ленкой, за которой ухаживает, а Ленке, видно, Колька приглянулся, потому что мать как-то выговаривала ему: "Ты, говорит, смотри Ленку не взду-май от Витьки отбивать. Любит он её. А он ей: "Пустое это. Она его не любит". "Это она сама тебе сказала?" – спросила Таня. "Зачем, – говорит Колька. – Это и так видно". "Лад-но, – вздохнула Таня. – Видно-то видно, да он не видит. Лю-бовь-то, она слепая. Я прошу тебя, не крути ты ей голову". "Ладно, мам, я все понимаю".

– Неужто правда? – моя мать покачала головой, а в го-лосе ее было сомнение и удивление.

– Да чтоб у меня язык отсох, – побожилась тетя Нина, – Когда они громко говорят, у меня в спаленке за шторой, все слышно. Перегородки-то, сама знаешь...

Баян взорвался быстрым фокстротом Цфассмана. Че-карев закончил занятия и как всегда после этого начинал свой маленький концерт. Мы оставили разговоры и при-двинулись поближе к баяну. Из дома вышла горбатенькая сестра Мухомеджана, Зина, и села на крылечко. Из полу-подвала вылезла Лизка, сестра Изи Каплунского. Во двор потянулись соседи. Зашла на веселье Женька, а с ней обе Исааковские дочки: средняя Галя и Сима-дурочка. Исаак жил в соседнем дворе, а Женька ходила беременная и все время торчала у матери. Пришли и стали в сторонке Зойка Пирожкова с подругой. Скоро во двор набилось народу как на свадьбу. Женщины танцевали, а мы дурачились и смея-лись беспричинно, глядя на Зойку Пирожкову и Лизку, ко-торые танцевали друг с другом. Нам почему-то было нелов-ко, и мы так прятали свое смущение.

Оживившийся Амир приглашал по очереди молодых женщин, и мы видели, как он вежливо кланялся и просил: "Разрешите вас!" А потом отводил партнершу на место и говорил: "Спасибо за танец". Амир спросил у Монгола:

– А чего вы не танцуете? Не умеете что-ли? Это же про-сто. Танцевать нужно уметь обязательно. Без этого ни с ка-кой девушкой не познакомишься.

– А где научиться-то? – смеясь, спросил Витька-Мотя.

– Ну, я могу показать. А еще лучше, если девушка. Де-вушки все умеют танцевать.

– Нинка может научить, – сказал Монгол, краснея.

Нинка, к нашему удивлению, сразу согласилась. Утром мы сидели на прокурорском крыльце и ждали, когда вый-дет Ванька Коза.

– Вань, позови Нинку, – попросил Монгол. Нинка вы-шла, и Монгол позвал:

– Нин, поди сюда.

– Еще чего! – фыркнула Нинка.– Тебе надо, ты и иди.

Монгол подошел и, смущаясь, спросил:

– Нин, ты на танцы ходишь?

– Ну! – не понимая, к чему Мишка клонит, подтверди-ла Нинка.

– А танцевать умеешь?

Глупее Монгол придумать не мог. Спросить у барыш-ни, которая ходит на танцы, умеет ли она танцевать!

– Ты что, хочешь меня на танцы пригласить? – засмея-лась Нинка.

– Не, Нин, – испугался Монгол. И разом выпалил: – Научи нас танцевать,

– Что, приспичило? Влюбился что-ли? – развеселилась Нинка.

– Еще чего! – разозлился Монгол. – Не хочешь, так и скажи!

– Ладно, ладно, – сказала Нинка примирительно. – Научу. Где будем учиться-то?

– У Каплунских. У них мать на работе. Они все время одни.

Софья Борисовна Каплунская, строгая красавица с гордой осанкой и мягкой походкой балерины, работала бух-галтером в богом забытой конторе "Вторчермета". Но она держалась за эту работу, потому что помнила, каких уни-жений стоило ей получить это место. Её нигде не брали на работу. Двери закрывались перед ней, как только началь-ник отдела кадров узнавал, что ее муж осужден по полити-ческой статье.

Им бы тоже не выжить, если бы не огород и соседи. Соседи то какую-нибудь одежду для детей принесут, то что-нибудь из еды. И гордая Софья Борисовна не могла отка-заться от помощи. Когда к ней в первый раз пришла тетя Клава, Пахомова мать, со шматом сала, и Софья Борисовна, покраснев как рак, стала отказываться: "Зачем? Не надо. У нас все есть!", тетя Клава поставила руки в боки и глянула на Софью Борисовну так, что та сразу отвела глаза в сторо-ну: "Ты свою гордость оставь! У тебя двое. Сама, как хо-чешь, а дети не виноваты. Их вырастить надо. Ну-ка бери!" "А если б я оказалась в твоем положении, неужто не помог-ла бы? – уже тише сказала тетя Клава, заглядывая в её гла-за". И Софья Борисовна сало взяла и больше от помощи от-казываться не смела. Эта помощь шла от сердца.

Софья Борисовна отдавала из своих четырехсот рублей бухгалтерской зарплаты сто рублей некоему Дмитрию Мои-сеевичу, с которым ее свел портной Исаак, за устройство на работу. И Софья Борисовна была этому рада. Во-первых, она имела твердый заработок, во-вторых, ей шел пенсионный стаж. Поэтому она старалась. Приходила в контору раньше всех, уходила позже всех, да еще прихватывала работу на дом.

Изя с Лизой целыми днями оставались одни. Еда чаще всего состояла из картошки. Хлеб, – когда был, когда нет. На день мать оставляла детям большую сковородку жаре-ной на подсолнечном масле картошки, а когда кончалось масло, то кастрюлю вареной, и Изя, как старший, делил эту картошку на два раза, чтобы хватило до вечера, а потом они с нетерпением ждали, когда придет мать, и они после ужи-на сядут все вокруг грубо сколоченного из тесаных досок стола и достанут отложенную вчера на самом интересном месте книгу Жюля Верна. Днем они только смотрели эту замечательную книгу, перелистывали ее, давно выучили подписи под картинками и играли в придуманную ими са-мими игру: один закрывает надпись под картинкой, другой говорит напамять слова. Если ошибался, менялись места-ми. Например: "Путешественники подъехали к станции Род Гумм", или "Люди и животные исчезли в огромной волне", "Элен и Мэри не спускали глаз с лодки", "Отруб-ленные головы торчали на частоколе".

Им очень хотелось узнать, что будет дальше, но читать без матери они не смели. Это было табу, нарушить которое значило бы разрушить гармонию их единства, поколебать любовь и доверие друг к другу, которые их связывали без отца. А они инстинктивно боялись этого, потому что без любви и доверия останется пустота.

И еще они очень надеялись дождаться отца. Но я знал, что отца их нет в живых. Однажды Изя показал мне не-большую выцветшую фотокарточку отца, и меня током пронзила мысль, что этот человек мертв. Эта уверенность пришла с ощущением неуловимой перемены в изображе-нии человека на фотокарточке. Мой мозг отметил, что на фотокарточке живое "нечто" как бы померкло, то есть его не было. Я вернул фото и Изе ничего не сказал...

Нинка пришла, как и обещала, к десяти утра. Часов мы не имели, но как только мать Каплунских ушла на рабо-ту, нырнули по кирпичным ступенькам вниз, в полуподвал. Большую часть жилища занимала печка с плитой, но, не-смотря на то, что ее топили даже летом, в комнате ощуща-лась сырость. Мотя-старший принес из дома патефон и не-сколько пластинок. Мы сразу завели патефон, а Монгол пошел на улицу ждать Нинку.

– Что-то вас больно много, – оглядела нас Нинка.

– Мы, Нин, мешать не будем, – заверил Армен. – Мы просто посмотрим и пластинки послушаем.

– Да мне-то что? Мне вы не мешаете, – согласилась Нинка. Она выбрала пластинку, вставила в патефон и по-крутила ручку завода.

"Мне сегодня так больно, слезы взор мой туманят. Эти слезы невольно я роняю в тиши", – зазвучал рыдающий го-лос Изабеллы Юрьевой.

– Давай, Мишка, возьми мою правую руку, отведи ее в сторону левой рукой, а правой обними меня за талию. И пошли. На меня.

– Двa шага, поворачивайся. Ногу приставляй. Теперь на тебя. Танго танцевать легко. Ходи в такт музыке. Раз-два, раз-два. Ну вот, получается.

"Мой нежный друг, часто слезы роняю, и с тоской я вспоминаю дни прошедшей любви".

Мишка неуклюже ходил за Нинкой. Лицо его покрас-нело, но было сосредоточено, ноги деревянно двигались, повторяя Нинкины движения. И на Нинкины ноги Мишка ни разу не наступил.

– Молодец, – похвалила его Нинка. – У тебя есть чувст-во ритма. Только зад не отклячивай. Ну-ка, прижми меня этой рукой, которая на талии. Да не бойся ты. Вот так. Де-вушкам это нравится.

Мишка стеснялся такой близости и отворачивал лицо то в одну, то в другую сторону. Нинка понимала это и на-рочно прижимала его еще плотней.

– Ну ладно, хватит, – решила, наконец, Нинка. – Вить, давай ты, – позвала она Мотю-старшего. – А ты, Мишка, смотри и повторяй за нами. Потом Нинка учила Самуила, потом Алика Мухомеджана. Фокстрот оказался не труднее танго. Только немного другой ритм, побыстрее.

"Сердце мoe, не стучи, глупое сердце, молчи. Я шутить над собой не позволю, я изменника прочь оттолкну и при встрече кивну головою, равнодушно и гордо кивну".

Теперь пацаны уже сами могли танцевать друг с другом, и все топтались под музыку, а Нинка только поправляла.

– Да-а, не балет. Но если немного потренируетесь, то из вас получатся женихи хоть куда.

Нинка была явно довольно своей работой. Оказалось, что Изя Каплунский давно умеет танцевать. Их учила Со-фья Борисовна, их мать, и они очень ловко танцевали с се-строй и танго, и фокстрот.

– Вовка!– неожиданно позвала меня Нинка, – иди-ка ко мне. Тебе тоже нужно учиться танцевать. Подрастешь, бу-дешь девкам головы кружить. Вон глаза какие синие, как озера.

Она обняла меня крепко за талию, прижала к себе, лишив возможности дышать, и повела меня так, что я стал двигаться как одно целое с ней, она почти несла меня. Или это я сам летел? Я задохнулся. Мое сердце билось, словно птица в силках. Я не мог понять, что со мной. Какое-то но-вое ощущение вошло в меня. Мне было приятно чувство-вать Нинкино тело через ее легкое ситцевое платье. От во-лос ее пахло травой, а вся она источала что-то волнующее. Я как под гипнозом ходил за Нинкой, повторяя все ее дви-жения. Я легко передвигался вместе с ней, я танцевал, и мне казалось, что я давно умею это делать. И я влюблен был в Нинку... Наверно, от меня исходил такой мощный поток флюидов, что Нинка остановилась, серьезно посмот-рела на меня, мягко отстранила, потом толкнула легонько в плечо и смущенно сказала:

– Хватит с тебя. Теперь сам научишься. – И добавила с легким вздохом, а улыбка плавала на лице: – Ох, Вовка! Бу-дут по тебе девки сохнуть.

Потом она поймала Монгола и позвала:

– Пойдем, научу целоваться!

Монгол опешил, но безропотно пошел за Нинкой за печку, а я почувствовал вдруг смертельную тоску, и это, на-верно, была ревность.