Текст книги "Студент (СИ)"

Автор книги: Валерий Анишкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Что будешь делать? – спросил я Юрку.

– Не знаю – пожал он плечами. – Скорее всего, уеду куда-нибудь.

– А зачем уезжать-то? – возразил я. – Тебя же из института не выгоняют.

– Выгонят, – уверенно сказал Юрка. – Но в любом случае я в институт не вернусь.

– А как с Машей?

– Никак! После того, что она сделала, у нас ней ничего быть не может. Если бы не это собрание, я, может быть, с ней и помирился бы. Она мне нравилась, и я рассчитывал на серьезные отношения. Она сама все испортила.

Я хотел проводить Юрку до дома, но, когда мы дошли до Красного моста и я пошел с ним дальше, он меня остановил.

– Извини, – сказал Юрка. – Но мне лучше сейчас побыть одному. Подумать и все взвесить что ли... Не знаю, как еще буду объяснятся с родителями.

Он безнадежно махнул рукой и пошел, широко шагая, твердой походкой, хотя я представлял, как ему сейчас приходится нелегко...

К Юрке я зашел на следующий день.

Дверь открыла Наталия Дмитриевна и сразу зашептала:

– Здравствуй, Володя. Вот хорошо, что ты пришел...

Вот несчастье-то... В институт, говорит, больше не пойду. С отцом поругался. Здесь вчера такой крик стоял. А всё девки, сучки эти. Хоть ты его вразуми. Может, одумается.

И она, кивнув в сторону Юркиной комнаты, всхлипнула и, промокая платочком глаза, пошла на кухню.

Я постучался и вошел в Юркину комнату. Юрка лежал на кровати и читал Фридриха Ницше "Так говорил Заратустра".

– Библиотечная? – я взял в руки книгу, которую отложил в сторону Юрка. Это был томик Санкт-Петербургского издания 1911 года.

– Да нет, у Ляксы взял. А что?

– Да интересно, чего тебя на Ницше вдруг потянуло?

– А ты читал? – спросил Юрка.

– Читал. Человек – промежуточная ступень между обезъяной и сверхчеловеком, ubermensch. Недаром его книгу вместе с "Майн Кампф" и "Мифом двадцатого века" Розенберга торжественно положили в склеп Гинденбурга

– Ты-то не опускайся до примитива. У Ницше есть и другие идеи. Например, о необходимости идти своим путем. В конце концов, это философский трактат, где он рассуждает о месте человека в мире. А Гитлер просто по своему людоедскому разумению использовал основную идею книги.

– Правильно, – согласился я. – Как недавно сказал один знакомый архитектор, когда кто-то высказался насчет топорного оформления нового сквера: "Кто хочет в чем-то видел одни увидеть гробы, то он их там и увидит". Вот также и Ницше видел одни гробы в учении Заратустры. По этому поводу Януш Корчак написал в своих дневниках, что лишенный рассудка Ницше умер, находясь не только в разладе с жизнью, но и "в мучительном разладе с правдой ". "Тот же самый Заратустра учил меня другому, может быть, у меня лучше слух, может, я более чутко слушал". Это слова Корчака.

– Зато Ницше хорошо сказал о женщинах, – усмехнулся Юрка: – "разгадкой её является беременность, а правило обращения с ней одно: "Идёшь к женщинам? Не забудь плётку!"

"Точно, девки довели", – вспомнил я слова Натальи Дмитриевны.

– Ладно, ну его к лешему твоего Ницше, – сказал я, -

Мать говорит, что ты все же решил бросить институт... А что отец?

– Сначала рассвирепел, орал, топал ногами, потом отошел и поговорили серьезно... Поеду в Москву. Там дядька, родной брат отца. Работает начальником отделения океанографии, географии и физики облаков при Академии наук. Куда-нибудь пристроит в экспедицию. Отец с ним вчера по телефону разговаривал.

– А институт?

– Да куда он денется? Вся жизнь впереди, – беззаботно засмеялся Юрка. – Я все равно сюда поступал по инерции, абы куда. Буду поступать в технический ВУЗ. Я всегда любил физику и математику. Видно, отцовские гены. На худой конец поступлю в отцов институт. А пока понюхаю настоящей жизни. Экспедиция – это романтика.

– Тебе видней, – согласился я и почувствовал, что завидую Юрке и сожалею о том, что теряю товарища, к которому успел привязаться.

– К Ляксе зайдем? – предложил я.

– Зайдем, да и гульнем. Как раз я книгу верну, – бодро сказал Юрка и, приоткрыв дверь, тихо позвал: "мам".

Моментально, словно только этого и ждала, вошла Наталия Дмитриевна.

– Мамуль! – заговорчески посмотрел на мать Юрка. – А дай-ка нам с Володькой по рюмочке спиртика.

– Щас, щас, – засуетилась Наталия Дмитриевна и тихо выплыла из комнаты. Вскоре она снова появилась, поставила на письменный стол тарелку с холодными котлетами и хлебом, а также две рюмочки. Потом Наталия Дмитриевна вышла и вернулась, пряча под фартуком бутылку, и вынув с трудом пробковую затычку, налила из нее спирт в рюмочки. Юрка запротестовал, и Наталия Дмитриевна еще немного налила в граненый стакан, который Юрка достал из книжного шкафа.

– Спирт разведенный, – пояснил он, когда Наталия Дмитриевна почему-то на цыпочках вышла из комнаты.

Выпив, мы пошли к Ляксе.

– Доставай бутылку, – весело потребовал Юрка. – Отметим мой новый статус.

– Лякса безоговорочно достал бутылку портвейна три семерки из угла тумбочки письменного стола, для чего залез туда чуть не с головой.

– Это у нас заначка на всякий случай, – пояснил Юрка.

– Ну, и что ты вычитал у Ницше? – спросил Лякса, пряча книгу в шкаф.

– Да ничего. Иногда интересно, часто верно. Смеется над фальшивой моралью, отрицает бога, отрицает религию и всякую другую веру, осуждает людей, пребывающих в самодовольстве, но призывает хранить в душе героя, быть верным земле и найти себя.

– Для того чтобы стать сверхчеловеком, – с иронией продолжил Лякса. – Примитивная проповедь культа силы и власти – вот и весь Ницше. Между прочим, сам Зороастр или Заратуштра, тот, который жил в VIII веке, говорил о вечной борьбе света и добра и тьмы и зла, и о том, что все должны способствовать победе добра. Вот в чем дело. Так что к фантазиям Ницше он не имеет никакого отношения.

– Лев Толстой, – поддержал я Ляксу, – тоже считал его сумасшедшим .

Мы пили портвейн, разговаривали, но все как-то без настроения. Довлела неопределенность, в котором оказался Юрка. В нем сидела обида, обида на девушку, которая, конечно, и сама была обижена, но поступила подло, выставив Юрку, которого, без сомнения, любила, в неприглядном свете, и по вине, которой его исключили из комсомола, что оказалось равноценным исключению из института. Он имел право обижаться на товарищей, они откровенно сочувствовали ему, но в большинстве своем проголосовали за исключение. И Славка Сорокин, секретарь комсомола факультета, хорошо знавший Юрку, сидел в президиуме молча, словно воды в рот набрал, заботясь больше о своей репутации, чем о чести товарища. Юрку назвали подлецом, не имея на то оснований, потому что не знали всей истории его отношений с Машей и причину их размолвки. И это они поставили крест на их с Машей отношениях.

– Я после третьего курса тоже ухожу из института, – ошарашил нас Лякса.

– Это с чего вдруг? – опешил Юрка.

– Да я давно думал. Подтолкнуть некому было.

– И куда? – Юрка удивленно смотрел на Ляксу.

– Поступлю в МГУ на исторический факультет. Я сразу после школы хотел туда поступать, но не мог оставить мать одну.

– А сейчас?

– А сейчас у нее есть человек, хирург из ее больницы. Замуж зовет. Они уже давно вместе, и я вроде как не особенно нужен. У нас с матерью давно разговор был. С деньгами помогут. Да я и сам заработаю.

– Ты же три года проучился.

– На филфаке. А я хочу на исторический. А три года проучился – мимо не прошло. Все в толк.

Мы выпили портвейн и сидели еще долго. Мы были молоды, что-то шло так или не так, но уныние не имело места в наших душах. И мы верили, что все будет хорошо, потому что плохо просто не могло быть.

Глава 20

Лика и темнокожий ребенок. Последствия всепоглощающей любви Московского фестиваля молодежи. Вечеринка по поводу окончания первого курса. Рояль вместо стола. Конец вольной жизни Витьки Широкова. Стихи для Маши. Песни Окуджавы. Я плюс Мила Корнеева. Объяснение.

Вот говорят же, «не бей в чужие ворота плетью, не ударили бы в твои обухом». Лика, которая так коварно подставила Машу Миронову, родила темнокожего мальчика. Но это город не удивило, потому что после фестиваля, прошедшего в конце лета, уже отмечалось несколько случаев рождения темнокожих детей в конце весны. Москва в этом отношении показала пример, там появилось более чем пять сотен темнокожих новорожденных.

Среди делегатов оказалось довольно много представителей Африки и Латинской Америки. Мы тогда вообще впервые встретили на улицах Москвы столько иностранцев, с которыми можно было свободно общаться и говорить на разные темы. И нас охватила эйфория. Слава Сорокин, который работал на фестивале вместе с некоторыми нашими студентами как переводчик-волонтер, рассказывал, как даже ночами на улице Горького, на Пушкинской площади, на проспекте Маркса стояли кучки людей, окруженные толпой народа, которые постоянно что-то горячо обсуждали. Здесь говорили о запрещенных импрессионистах, о Хемингуэе и Ремарке, Есенине и Зощенко, обо всем, что волновало молодежь. Девушки с ума сходили от такой свободы общений, и любовь между иностранцами и нашими комсомолками вспыхивала сама по себе. Говорят, что среди африканцев студенток оказалось меньше, чем студентов, и очень скоро африканцы обратили своё внимание на русских девушек. Конечно, нашим девушкам это нравилось. К тому же, наши никогда не видели столько чернокожих людей сразу вместе. Короче говоря, контакт молодых русских девушек со своими зарубежными сверстниками не ограничивался беседами о мире и дружбе и часто заходил гораздо дальше.

Леран без долгих разговоров отправил Лику к матери, и она уехала с ребенком в Москву, хотя пыталась убедить его в своей невиновности, мямля что-то про то, что у нее в роду

есть темнокожие родственники. Над Лераном добродушно подсмеивались, говорили, что он арап, только пока не знает об этом или знает, но маскируется под белого. Леран злился, но вымучено улыбался и, как мог отшучивался, пытаясь скрыть раздражение за безразличием...

Валерка Покровский позвал меня после экзаменов отметить переход на следующий курс, и я согласился, потому что мой отказ мог обидеть товарищей, с которыми я виделся почти каждый день в институте, хотя особого желания веселиться я не испытывал, но и дома толкаться лишний раз не хотел. За матерью серьезно ухаживал приятель отца еще с довоенных лет КП, Константин Петрович, то ли зампреда горисполкома, то ли зам секретаря райкома, в общем, что-то вроде этого. Человек КП был хороший, и я ничего не имел против того, чтобы они с матерью поженились, тем более что отец неоднократно говорил матери еще задолго до смерти, чтобы она выходила замуж, если попадется хороший человек, а как-то сказал: "Вот если бы ты вышла за КП". Умом я все принимал, но сердцу не прикажешь: в него закралась ревность, которая разрушала мой покой, сопротивляясь тому закономерному, что вместо отца его постель будет делить с матерью другой человек.

У Лерана собралась вся старая компания: Валерка Покровский, Вовка Забелин, Алик Есаков, Олег Гончаров, с которым я познакомился позже, чем с остальными, и девчонки: Маша, Мила Корнеева.

К Маше отношение не изменилось и все, что с ней случилось, приняли, как досадное недоразумение, о котором нужно забыть. Что случилось, то случилось. Более того, я заметил, что ее как-то особо опекает Алик Есаков. Он все время оказывался рядом, предупреждал каждый ее шаг и смотрел на нее как-то по-особенному тепло. Юрку тоже не винили и сочувствовали ему, считая, что, исключив из комсомола, обошлись с ним слишком жестко. Не согласилась с этим только Мила. Она во всем винила Юрку. Это, мол, он предал их с Машей любовь и разрушил настоящие чувства...

Для того чтобы не мешал стол и не занимал лишнее место, вино и закуску поставили на крышку кабинетного рояля, подстелив газеты, а мы сидели на диване, креслах и стульях. Мы пили дешевое вино и, как всегда, говорили о чем придётся, то есть обо всем и ни о чем.

– Витька Широков сел на два года, – сообщил новость Вовка Забелин.

– Это у которого папина "Победа? – уточнила Маша.

– Тот самый, – подтвердил Вовка.

– А за что его?

– Пьяный на переходе сбил женщину с ребенком, – сообщил Вовка.

– Насмерть? – испугалась Мила.

– Если б насмерть, укатали бы лет на десять. Живы. У женщины перелом бедра и сотрясение мозга, у ребенка – легкие ушибы... Мать виновата: все "Витечка, Витечка", а отец вообще рукой на него махнул.

– Так у него, вроде, мать умерла, – вспомнила Маша.

– Мать умерла. Так не успели похоронить, отец уже другую какую-то в дом привел, – усмехнулся Вовка. – А мачеха оказалась бабой хитрой и изворотливой, быстро прибрала к рукам все, что есть у не бедного Витькиного папаши, а тот сам уже на ладан дышит... Говорят, Витька пишет жалостливые и смиренные письма, причем не отцу, а мачехе, от которой теперь зависит.

– И как же он теперь? – в голосе Милы чувствовалась жалость к незадачливому Витьке.

– А никак. Если отец умрет, пока он в тюрьме сидит, мачехе все достанется, и Витька, придурок, останется ни с чем – ни жилья, ни машины, – жестко сказал, как пригвоздил Вовка.

– Докатался, – подвел итог Валерка Покровский.

Повисла пауза, словно все переваривали трагедию разрушенной семьи бывшего авиаконструктора, которая вызывала больше сочувствии, чем осуждения.

– Чуваки! У меня новые стихи, – прервал короткое молчание Алик Есаков.

– Читай! – потребовала компания.

Алик стал читать:

В моем саду еще цветет пугливо,

Бледнея в рыжей зелени, цветок.

Осенний ветер, до нельзя тоскливо,

Срывает с ножки тонкой лепесток.

А он стоит, исхлестанный дождями,

Измученный намеченной судьбой,

Усталый, сгорбленный, под голыми ветвями,

Униженный растерзанной красой...

Алик читал, не сводя глаз с Маши, и все понимали, кому предназначены стихи. Дальше было что-то про «букет завядший», про «морозом опаленные цветы», и заканчивался стих словами «Рыдая, в грязь летит цветок опавший и неосуществленные мечты». Почему «рыдая», я не понял, и какие «неосуществленные мечты» летят в грязь, я не понял тоже, но стихотворение всем понравилось и Алика хвалили.

– Олег, – попросила Мила. – Спой что-нибудь.

Олег Гончаров взял гитару, чуть подстроил, побренчав по струнам, и запел:

Ах война, что ж ты сделала подлая

Стали тихими наши дворы

Наши мальчики головы подняли

Повзрослели они до поры,

Все подхватили:

На пороге едва помаячили

И ушли за солдатом солдат.

До свидания мальчики, мальчики,

Постарайтесь вернуться назад.

Вслед за мальчиками на войну шли и девушки, потому что так нужно было, но в песне как заклинание звучала просьба или призыв к ним вернуться назад. Свои белые свадебные платья девушки сменили на сапоги и погоны. А на тех, кто распускает сплетни, не нужно обращать внимания, с них спросится потом.

Песни Окуджавы знала и пела вся студенческая молодежь. Грустные песни, близкие нам по настроениям, волновали до слез.

Потом пели про "Леньку Королева", которого уважали ребята и "и присвоили ему званье Короля". Когда началась война, король надел "кепчонку, как корону, набекрень, и пошел на войну". Он погиб,

Потому что, на войне хоть и правда

стреляют,

но

Не для Леньки сырая земля,

Потому что (виноват), но я Москвы не

представляю

Без такого, как он, короля.

Пели «Полночный троллейбус»:

Когда мне невмочь пересилить беду,

когда подступает отчаянье,

я в синий троллейбус сажусь на ходу,

в последний,

в случайный.

Троллейбус призван подбирать «всех потерпевших в ночи крушенье...»

Полночный троллейбус плывет по Москве,

Москва, как река, затухает,

и боль, что скворчонком стучала в виске,

стихает,

стихает.

Песни Окуджавы говорили о любви и надежде, о бессмысленности войны и о вере, в них звучала человечность отношений. В простых песнях таился глубокий смысл. И еще в них была романтика...

Время нашей вечеринки пролетело незаметно. Наш праздник закончился, когда день уже уходил вслед за солнцем, которое скрылось за горизонтом, и свет за окнами стал тускнеть, предвещая сумерки, хотя в это время лета темнело поздно. Мы растрогались, все были расположены друг к другу и расставались с добрыми чувствами всепрощения и искренней любви.

Мила Корнеева вышла вместе со мной.

– Володя, ты меня проводишь? – в голосе ее слышалась не просьба, а какое-то рабское смирение. Меня это смутило, и в душе шевельнулось что-то вроде жалости к ней. Мне Мила нравилась, но душа моя раздваивалась. С одной стороны, я, может быть, из тупой мужской солидарности с Зыцерем, которого она отвергла, обижался на нее за это, но, с другой стороны, я помнил, как ревность задела острой иголочкой сердце, когда она вышла на свидание к Зыцерю, хотя я сам толкал ее на это.

Я проводил Милу до общежития. По дороге спросил:

– Ты знаешь, что Зыцерь уезжает из города совсем?

– А если знаю, то что?.. Это его дело. Хочет уезжает, хочет остается, – Мила нервно повела плечами, словно ей стало зябко.

– Так он же из-за тебя уезжает, – продолжал я.

– Володя, – Мила остановилась. – Тебе не кажется, что ты переступаешь все границы? Сначала ты меня сватал за него, теперь ты пытаешься упрекать меня в том, что я его вынуждаю уехать. Это бессовестно. Я была о тебе лучшего мнения.

И она пошла, не оборачиваясь на меня.

– Мила, постой, – догнал я ее. – Прости меня. Ты совершенно права. Но давай объяснимся... Ты нравишься мне.

Она остановилась, как вкопанная и повернулась лицом ко мне. В глазах ее стояли слезы.

– Ты мне нравишься, – повторил я. – Я ревновал и тайно надеялся на то, что у Зыцеря с тобой ничего не получится. Но чем сильнее я ревновал, тем больше помогал Зыцерю. А это уже назло себе, а, может быть, от бессилия, потому что предать его я не мог.

– Ну и зачем этот мазохизм? Ты же видел, что я люблю тебя, и мне не нужен никакой Зыцерь.

Мила порывисто обняла меня и страстно поцеловала поцелуем истомившейся в ожидании ответной любви женщины. Мы стояли в конце переулка, чуть не дойдя до главной улицы, и нас могли увидеть прохожие, которые вряд ли одобряли такое пылкое выражение чувств двух молодых людей в общественном месте.

Глава 21

Повестка в УВД. Серьезное дело. Криминалистическая лаборатория УГРО. Взрывное устройство. Почему экстрасенс «видит» невидимое. Дом, где делали фугас. Задержанные преступники. Почетная грамота.

Как-то, когда я пришел поздно, дома меня ждала повестка с просьбой срочно явиться в УВД. На следующий день я с утра пошел по указанному адресу, показал повестку дежурному, он куда-то позвонил, через несколько минут вышел старший лейтенант милиции и повел меня на второй этаж. На двери, куда мы вошли висела табличка: «Начальник УВД О-ской области». Мы вошли, секретарь, совсем молодая девушка в лейтенантской форме доложила, и я вошел в кабинет начальника. Кабинет выглядел внушительно и был, может быть, чуть меньше, чем тот, в котором меня недавно принимал начальник другой серьезной организации. Здесь тоже столы изображали букву "Т", у стены стоял диван и шкаф с книгами, но на стене за письменным столом висел портрет Никиты Сергеевича Хрущева, а сбоку, напротив окон, портрет вождя мирового пролетариата.

Хозяин кабинета, полный офицер в форме полковника с тремя рядами орденских планок, с орденом Красной звезды и академическим значком вышел из-за стола, протянул руку и назвался Степаном Васильевичем.

– Вас зовут Владимир? – уточнил Степан Васильевич.

Я кивнул.

– У нас к вам дело, которое не терпит отлагательств. Возможно, вы сможете помочь. Я не буду говорить, откуда нам о ваших некоторых способностях известно, я думаю, это не важно. Скажу только, что вас рекомендовали серьезные люди.

Теперь о деле. В городе пытались совершить диверсию. В здании вокзала нашли самодельное взрывное устройство. Неслыханная дерзость... Наши эксперты обследовали каждый миллиметр устройства. Ни одной ниточки, за которую можно бы уцепиться, и никаких отпечатков пальцев, что удивительно... Если это станет достоянием гласности, то посеет панику в городе? А через несколько дней состоится партконференция.

В голосе полковника слышалась тревога. Еще бы, случись огласка, ему первому достанется на орехи, а в случае нераскрытия, полетит и голова. Его, по крайней мере, в первую очередь. А я, если не смогу помочь, лишний раз дам повод усомниться в реальной пользе подобной практики, негативное отношение к которой и так достаточно велико.

– Где это устройство? – спросил я. – Мне нужно посмотреть и потрогать, пощупать его.

– У криминалистов, – с готовностью ответил Степан Васильевич. – Сейчас вас проводят.

Он нажал кнопку селекторной связи и попросил секретаршу вызвать подполковника Никитина. Не прошло пяти минут, как в кабинет вошел высокий моложавый подполковник с проницательным взглядом, которым он скользнул по мне, и я понял, что он запомнил меня до деталей. У подполковника грудь тоже украшали орденские колодки и два ордена.

– Вот тебе, Николай Семенович, молодой человек, о котором я говорил. Используй его и посмотрим, что из этого получится. Потом доложишь.

Подполковник Никитин оказался начальником отдела уголовного розыска. Он повел меня в свой отдел.

– Мне нужно посмотреть взрывное устройство, – попросил я.

– Пошли, – сказал подполковник и повел меня к криминалистам.

Мы прошли в отдел криминалистики, где сидели несколько человек, а на столах и в шкафах стояло множество пробирок, микроскопы, еще всякая другая аппаратура, с помощь которой обнаруживаются различные следы, оставленные человеком.

– Товарищ Савин, покажите молодому человеку взрывное устройство, которое нам вчера принесли наши люди. Да, и удалите всех лишних людей из лаборатории.

Старший лейтенант Савин попросил остаться только одного криминалиста, а остальных выйти. Он же поставил на отдельный столик взрывное устройство.

– Как нашли? – спросил я подполковника.

– Принес пассажир, мужчина. Он заметил сумку, которую кто-то "случайно" забыл под скамейкой, и принес в линейный отдел милиции. Там сумку открыли и увидели сверток, а в нем самодельный фугас с часовым механизмом. Запаса времени оставалось не больше получаса. По чистой случайности фугас удалось обезвредить... Нам бы узнать хотя бы, где эту бомбу изготовили, – майор с надеждой посмотрел на меня.

– Понятно. А сейчас посидите тихо, – попросил я, трогая устройство с проводами и часовым механизмом.

Говорят, можно научиться ясновидению. Но в таком случае важно научиться видеть не глазами, а мозгом. Ведь это мозг получает сигналы из внешнего мира и переводит их в привычные нам образы. Если научиться отстраняться от своих мыслей и чувств, то можно свободно услышать или увидеть мысли и чувства в любой точке пространства и времени. Это и есть – ясновидение.

Я всем этим обладал и погружался в таинственное пространство безграничной информации без особых усилий, а мои экстрасенсорные способности могли активизироваться от малейшего усилия, если я его направляю в определенное русло.

Я положил руки на фугас и провел, словно погладил, по проводам. В голове появился характерный звон, комната покачнулась и окуталась дымкой. Внезапно все исчезло: и лаборатория, и подполковник Никитин со старшим лейтенантом, и столы с пробирками и аппаратурой, и даже взрывное устройство, которое только что лежало передо мной... Дымка рассеялась, и я ясно увидел картинку:

– Окраина города... Кирпичный сарай, – стал я диктовать то, что "видел". – Стоит особняком от бревенчатого дома с крышей, покрытой оцинкованным железом... Недалеко – высокие заводские трубы... по шоссе движутся медленно машины... параллельно шоссе идет трамвайная линия и заворачивает у следующего дома.

В голове что-то взорвалось, и меня бросило в просторное жилое помещение.

– За столом сидят двое мужчин... Один молодой, крепкий, спортивного телосложения, широкий в плечах... Нос крупный, глаза маленькие... Стрижка ежиком... Другой постарше... Ростом, вижу, поменьше... усы... на голове залысины...лицо круглое... По-моему, оба южане. Лица сильно загорелые, как у жителей Кавказа или нашего юга.

Картинка оборвалась, снова перед глазами появилась дымка, дымка стала рассеиваться и передо мной опять возникла, будто выплыла лаборатория. Чуть поколыхались стены и столы с приборами и все стало на свои места.

– Это все, – сказал я, приходя в себя.

Старший лейтенант молча, словно язык проглотил, смотрел на своего начальника, а тот, выпучив глаза, пытался что-то сказать, но махнул рукой и приказал мне хрипло:

– К начальнику!

И двинул к двери так быстро, что я еле поспел за ним.

Когда подполковник доложил полковнику Степану Васильевичу обо всем, что слышал, тот с сомнением посмотрел на меня и, покачав головой, сказал:

– Ну, если все так, то не знаю...

Все оказалось так. Дом нашли без труда. В сарае обнаружили детали для изготовления взрывчатки, провода, а также часовые механизмы. Злоумышленников арестовали по приметам, которые полностью совпали с моим описанием. Преступниками оказались уроженцы Краснодарского края, имевшие судимость за разбой и грабежи. Из показаний задержанных, они должны были оставить еще два взрывных безоболочных фугасных устройства, по своему усмотрению, на остановках или в транспортном средстве. За это им обещали хорошо заплатить. Кто? Это уже осталось для меня информацией закрытой и занималось этим КГБ без моего участия. А я от природы любознателен, но не любопытен.

– Страшно представить, к каким последствиям и человеческим жертвам могли бы привести взрывы этих самодельных устройств. К счастью, этого не произошло, – поставил точку в этом деле полковник Степан Васильевич, вручая мне Почетную грамоту от имени своей организации.

Глава 22

«Бегущая по волнам» Грина. Тоска по романтике и благородству. Концерт Ван Клиберна. Романтика и грубая реальность. Я объявляю о решении перевестись в Ленинград. «Кафе» на склонах Дворянского гнезда на травке у реки. Ощущение тревоги и вспышка озарения. Мы спасаем тонущую девушку.

Я не осмелился сказать Миле, что тоже решил уехать. Мое решение сложилось окончательно, и я знал, что оно не изменится, но откладывал разговор об этом на потом.

Нелепость ситуации сбивала меня с толку, но после нашего откровенного объяснения с ней я не нашел в себе смелости – вот так просто взять и сказать, что все, мол, хорошо, но ты меня прости, я уезжаю.

Утром следующего дня я пошел к Юрке. Наталия Дмитриевна как всегда встретила меня заговорческим шепотом:

– Вчера целый день сидел дома. Хоть бы погулять вышел... И сегодня позавтракал и опять в своей комнате один как сыч сидит... И Алик не заходит. Вот, хорошо, ты пришел... Иди, иди к нему.

И Наталия Дмитриевна тихо уплыла на кухню.

Юрка лежал на кровати и читал "Бегущую по волнам" Александра Грина.

– А, это ты, – лениво произнес Юрка.

– Тоскуешь по романтике и благородству? – усмехнулся я.

– И по девушке, скользящей по волнам, – мечтательно добавил Юрка. – Ты знаешь, если любить, то чтобы любовь была настоящая. Чтобы она тебя полюбила не за внешность и не за какие-то твои успехи, а просто за то, что ты есть, чтобы не оставила в беде и ...

– "в горе и в радости, в богатстве и в нищете, в здравии и в болезни..." Ну и т.д. "пока смерть не разлучит нас", – продолжил я, перебив Юрку.

– Шутишь? – покосился на меня Юрка.

– Какие шутки? – сделал я серьезное лицо. – Это "Брачный Завет". – Ладно, хватит страдать. Пошли к Ляксе, пока он дома, а то собирается уходить.

Юрка быстро оделся, и мы спустились к Алику.

Алик сидел в кресле с закрытыми глазами и слушал Первый концерт Чайковского в исполнении симфонического оркестра.

Радио орало на всю громкость, и мы с Юркой смогли войти только потому, что дверь оставалась открытой. Хотя входные двери у нас почти никто не запирал, разве что на ночь, да и то на крючки или хлипкие английские накладные замки.

Юрка подошел к черной тарелке радиорепродуктора и сделал звук потише. Лякса открыл глаза, непонимающе похлопал ресницами и уважительно сказал:

– Ван Клиберн.

Ван Клиберн недавно стал лауреатом Международного конкурса скрипачей и пианистов имени Чайковского, и вся страна вдруг полюбила этого американского парня так, как не любила ни одного русского.

– Куда собрались? – спросил Алик.

– Видишь, к тебе пришли, – сказал Юрка.

– А чего вчера не зашел?

– Александра Грина читал. "Бегущую по волнам", ответил я за Юрку.

– Про Биче, Дейзи и Фрези? – усмехнулся Алик. – Фэнтези и сплошная романтика.

– И что здесь смешного? – вскинулся Юрка. – Пусть фэнтези. Люди, лишенные фантазии и поэтического отношения к жизни, – однобоки... Вот романтическая Дэйзи ушла от рассудительного и прогматичного Тоббогана к Гарвею.

– Мир романтики всегда манит, но не забывай про грубую реальность, в которой приходится жить, – жестко сказал Алик.

– А ты не забывай, что романтиков окрыляет мечта и ожидание счастья. Ради этого они совершают поступки, которые может быть, кажутся бессмысленными, но которые потом и приносят настоящее счастье.

Юрка проговорил это пылко и страстно, словно посягали на что-то для него святое.

– Насчет настоящего счастья не знаю, – примирительно сказал Алик. – Я тоже Грина люблю, но он расслабляет. Да и ты лучше почитай Хэма.

– А еще лучше, если ты займешься зубрёжкой физики и математики, – заключил Алик.

Юрка сразу нахохлился как воробей в февральскую стужу.

– Да все у меня с математикой и с физикой в ажуре, – пробурчал он.

– Парни, – наконец, произнес я. – Я, наверно, тоже уеду.

Юрка с Ляксой переглянулись.

– А ты куда? – в один голос произнесли Юрка с Ляксой.

– В Ленинград. Переведусь в ЛГУ или в Герценовку. Куда возьмут. На ИнЯз.

– А ты с чего решил? – спросил Лякса.

– Меня Зыцерь уговорил. Считает, что мне, как он сказал, нужно повариться в котле большого города. Он решил, что я могу стать писателем. Я не уверен, но к писательству меня тянет.

– Чувак, – искренне поддержал Юрка. – Мы с Ляксой читали твои рассказы. Нет слов. Клево. Лякса сказал, что это уже не детский лепет, а Ляксе можно верить. Он не врет. И потом, если сам Зыцерь оценил, то какие сомнения?.. За это нужно выпить.

– Пошли в погребок на Ленинскую, – предложил Лякса. – У меня четвертной. У кого еще сколько?

У меня нашлось две десятки, а Юрка пошел для кучи просить у матери.

На Ленинской, как всегда в будние дни, было малолюдно. Домохозяйки, да пацаны. Домохозяйки с сумками и авоськами выползали из своих жилищ, чтобы закупить продукты для готовки в гастрономе и овощном магазине, где всегда стоял запах квашеной капусты, селедки и подвальной затхлости овощной базы. Лица домохозяек всегда выглядели серьезными и сосредоточенными.

У кинотеатра "Победа" толкалась и шумела мелкая пацанва, а на ступеньках кинотеатра сидели подростки.

– Может, в кино? – предложил Лякса.

– А на что? – отмахнулся Юрка. – "Летят журавли" мы смотрели, "Ночи Кабирии" только на вечерний сеанс.