Текст книги "Излом"

Автор книги: Валерий Кормилицын

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

20

Следующая неделя началась весьма удачно.

С утра в цех заявилась аттестационная комиссия под председательством начальника БЦК, вернее – начальницы, полной женщины с юным лицом, не подходящим к её расплывшейся фигуре.

Кроме неё в комиссию входили: один из контролёров участка, на нашем – Валентина Григорьевна, те6хнолог Максим Германович и мастер.

Почему‑то я ужасно разволновался.

– Ер–р-у–нда! – успокоил Чебышев, выронив из глаза лупу и спрятав в стол часы. – Прорвёмся. Технологию ведь читал?..

Сдал неожиданно легко.

Кроме полученного разряда на этот раз меня порадовал и коммунальный отдел. Письмо с завода получили и, в свою очередь, успели напечатать ходатайство исполкома в жилкоммунпроект с предложением провести исследование жилища на вопрос возможности проживания – так было написано в их бумаженции.

– Зайдёте в семьдесят третью комнату, поставите подпись и в девяносто шестой – печать, – напутствовала женщина. – Совсем нас забодали, – облегчённо вздохнула, выпроваживая меня за дверь.

В конторе «жилкоммунпроекта», которую с трудом отыскал в лабиринте улиц, никого не было.

«Понятно… Все ушли на фронт! – не очень огорчился отсутствием чиновничьего аппарата. – Ничего, завтра приду. Ещё пободаемся!» – вспомнил понравившееся выражение.

Настроение все равно осталось прекрасным. «Ну и ну, – неожиданно поразился я, – дожили, если бумажке с печатью радоваться стали».

Весь вечер хвалился перед женой полученным документом.

– А как же пойдешь? – засомневалась она. – Ведь, говоришь, работу дали, прибор собираешь…

– Действительно. Михалыч фиг с обеда отпустит.

– Давай лучше я схожу…

– А сумеешь? Там ведь бодаться надо…

– Это мужчинам надо, – потянулась она всем телом, – женщины берут обаянием, питекантроп.

– Ну ты там не очень‑то, – напряжённо раздумывал отдать ли письмо, – чего это рвёшься как?.. Может, у тебя там знакомый? – развеселил Татьяну.

– Очень может быть! – жеманно произнесла она. – По–твоему, папочка, у меня очень обширный круг знакомств, начиная бюро добрых услуг и кончая конторой жилкоммунпроекта.

– Ну ладно, – протянул бумагу, – бери, – дотошно стал объяснять, в какие комнаты зайти за подписью и печатью.

– Господи! Мир не без добрых людей… Всё расскажут и покажут… – поправила причёску.

«Отнять, что ли, письмо?» – разнервничался я.

К моему удивлению, техник из конторы пришёл моментально. Им оказался здоровенный тридцатилетний бугай в тёмных очках, с обрюзгшим лицом и огромным портфелем в руках.

– Я техник из жилкоммунпроекта. Вызывали?

– Давно ждём! – запела Татьяна, обхаживая гостя. – Да вы раздевайтесь.

– А мы решили к вам пораньше зайти, – торжественно снимал пальто с каракулевым воротником бугай. – Вы по плану через месяц числитесь, но у меня свободное время появилось, и вот… – схватился он за портфель.

– Погодите о делах, сперва чаю попьём, – ворковала жена.

Техник, глядя на неё, забывал дышать. На меня он старательно не обращал внимания. Моё присутствие глубоко разочаровало его. Татьяна налила чай, достала коробку конфет.

Маленькие груди её гонялись друг за дружкой, сквозь ткань кофточки явственно проступали соски.

«Бедный! – пожалел мужика. – До дециметра скоро усохнет, портфель не поднимет… В таком состоянии, конечно, всё подпишет, даже что дом вообще не существует, смыло наводнением».

Так оно и получилось.

Напившись чаю и сожрав полкоробки конфет, отметил в блокноте разваливающийся фундамент, прогнившие балки, треснутые стены. Словом, нашёл такой негатив, о котором мы и не подозревали.

– Постараюсь через недельку всё оформить, – уходя, пообещал Татьяне.

Портфель он всё‑таки поднял.

«Спасибо, совсем не истаял, а то другого пришлось бы приглашать, а вдруг старикан бы пришёл, давно ставший евнухом».

Наша наблюдательная группа дежурила в столовой. Составили график, которого придерживались все цеха и отделы.

За последнее время обеды стали повкуснее – в щах иногда попадались кусочки мяса, но не такие как хотелось бы.

Столовские работники оказались очень натасканные ребята с необычайной сноровкой и хитростью.

Думаю, ловкости их рук позавидовал бы и иллюзионист Акопян.

Так, в таинственном закутке заметил миловидную женщину в несвежем белом халате и грязном фартуке, самозабвенно резавшую огромным ножом сочные куски мяса. Рядом на плите калилась сковорода (метр в диаметре), на столе высилась горка муки – готовила завтрак для своих.

Заметив меня, повариха поначалу растерялась и, подняв фартук, словно промокашкой, промокнула потное лицо.

Буквально на минуту отвернулся, а повернувшись обратно, так и замер с открытым ртом – ни муки, ни мяса, ни сковороды, – а женщина с прежним увлечением шинковала кочан капусты и глядела на меня с сожалением, как на дурачка.

Я всё‑таки догадался захлопнуть рот.

– Куда мясо дела?

– Мясо?.. – наивно произнесла она и, подняв фартук, почесала под ним. Спрашивать её не имело смысла. Обыскал все близлежащие столы и, конечно, ничего не нашёл.

– Скажи хоть, где капусту взяла?

– Как где? В подвале.

– Сильна! Чего же в цирке не выступаешь?

– Мне и здесь неплохо, – улыбнулась золотым ртом.

– Понятно… – решил наведаться на второй этаж.

Там невысокий, упитанный мужчина, развесив щеки по плечам, открывал консервные банки и раскладывал по тарелкам закуску.

– А–а-а! Здравствуйте, – поприветствовал меня.

– Здравствуйте, – взял несколько тарелок и пошёл взвешивать на весы.

– Попался, голубчик. Почему не докладываешь? – разложил тарелки на столе.

– Мы–ы? – подошёл он и по одной стал взвешивать.

Вес был правильный.

Как в аптеке! – похвалил себя упитанный. – Бр–р-р! – потряс головой.

«Пойду на третий, к язвенникам, здесь тоже делать нечего».

Навстречу спускался затравленный Игорь.

– Махинаторы! – психовал он. – Наголо постригут – не заметишь…

Но все‑таки прежней свободы у них не было.

Ближе к обеду щекастый повар сообщил, что меня разыскивает её величество заведующая.

– Классные специалисты! – первым делом похвалил подданных.

– Ну вот, видите… – обрадовалась столовская королева. – Нарекания есть какие?

– Стены обшарпанные, штукатурка сыплется. У лешего прямо кусок с ноги отвалился. Следовало бы подновить стены‑то, – воспользовался служебным положением.

– Сделаем! – пообещала она. – На будущей неделе. А лешего надо закрасить и что‑нибудь посимпатичней нарисовать…

– И не думайте! – заорал я. – Композицию испортите, заступился за тощего друга.

Заведующая даже перепугалась.

– Хорошо, хорошо, – оставим как есть.

– Можно, конечно, немного пожирней его нарисовать, – перешёл на нормальный голос, – шкурку подновить…

«Закрасить! Придумала тоже. Закрасить легче всего… А вы сделайте, чтоб, глядя на него, душа радовалась у рабочего человека».

Директриса обещание выполнила, добилась, чтобы пришёл художник обновить стену.

Мой любимый леший полностью обуржуазился, будто вступил в кооператив, стал жирным, на голове – блестящий чёрный цилиндр, в лапе – ананас, видно, в художнике пробудилось сострадание.

«Как он ещё дачу с автомобилем не догадался нарисовать, наверное, краска была строго лимитирована», – разглядывал справную нечисть.

21

Незаметно пришла весна. Ночью градусник показывал «минус», хотя на солнце сосульки таяли. За ночь они опять вырастали до прежних размеров, начиная истончаться с первыми лучами солнца. Вечный двигатель какой‑то.

Под окнами дома образовался каток. Открыть или закрыть ставни становилось проблемой. Технические изыскания Жилкоммунпроекта мы до сих пор не получили. Я еще раз ходил к ним в конце февраля.

– Сначала заплатите семьдесят рублей, – посоветовали мне.

Заплатил.

– Теперь ждите. Ваш техник заболел.

«Довела мужика супруга. Хорошо, что живой остался».

– Бездарность! – высказалась жена. – Придётся снова самой идти.

– Ну сходи. А то у меня работы полно. Фиг отпросишься.

Рабочий день провёл как на иголках – с нетерпением ждал вечера. Должна была принести результат.

Где‑то в подсознании, на самом дне его, надеялся, что её попытка тоже не увенчается успехом: «А то мне вечный позор». После работы, вооружившись ломом, долбил лёд, попутно беседуя с Денисом, которого забрал из садика, и в уме придумывал уничтожающие по своей циничности фразы, чтоб наповал сразить жену, а то больно зазнаваться стала.

Но, увы! Вечером принесла целых три экземпляра, подшитых в серые картонные папки, и победно бросила их на стол.

– Учись, студент! – быстро переоделась.

Вот он – позор. Придуманные мною фразы, застряли в горле. Откашлявшись, проглотил их вместе с набежавшей слюной – если не переварятся, в следующий раз пригодятся.

Взяв одну из папок, забрался на горестно взвывший диван и начал читать. Ровные буквы машинописного текста безразлично извещали о покосившихся рамах, гнилых полах, прогнивших балках и отваливающихся дверях. Чуть слезы не навернулись от жалости к себе, несчастному. «Надёжнее в чуме жить, чем в таком доме… Даже леший бы теперь не пошёл в квартиранты!»

В конце было напечатано: «Капитальный ремонт не рекомендуется, так как дом находится в аварийном состоянии».

– Опять в исполком велели отнести, – держа в руке чашку чая, появилась Татьяна.

Улыбка у нее была нахальная–пренахальная. Сделав вид, что не замечаю улыбки, осведомился:

– Зачем в исполком‑то?

– Темнота. Там решение должны вынести, что дом аварийный, и направить бумагу на завод, чтоб поставили на льготную очередь…

– А зачем решение‑то, здесь же всё ясно написано?

Посмотрев на меня, словно на олигофрена в третьей степени, ушла на кухню пить чай.

«Строит умницу!.. – бросив папку на стол, стал разглядывать потолок.

«О–о! Где вы, священные времена домостроя!»

– Спасибо хоть попка не отвалилась!

– Прислушался. Татьяна молча пила чай.

– Спрашиваешь, почему отвалиться должна? – привстал я, опираясь на локоть.

В ответ услышал, как она прыснула.

– Вертела ею, наверное, во все стороны, – удовлетворённый, развалился на диване и в унисон ему заскрежетал смехом.

– Ошибаешься, папуля, – в проходе опять появилась жена. Чашки на этот раз в её руке не было. – Что я тебе, дешёвка, что ли?..

«Ого! Что‑то новенькое…» – внимательно посмотрел на супругу.

– Женские романы поменьше читай!

Не слушая, продолжила, глядя на меня утонувшими в ресницах глазами, чуть покачивая головой:

– Может, я… с обеда… ушла, – медленно, чуть не по слогам произносила она фразы, – а допечатывали мы… у него дома… – продолжала покачивать головой. – Ошибок не наделали?.. – невинно спросила, поправляя волосы, и исчезла на кухне.

– Как? – диван подбросил меня, уколов пружинами.

Пока вставал, треснулся головой о стол, стоящий впритык к дивану. Теперь, расхаживая по кухне, взывал к совести. Довольная Татьяна, удобно устроившись на стуле, с удовольствием разглядывала меня, зашторив глаза ресницами.

Когда фразы мои раскалились, как блины на сковородке, когда я, увеличив амплитуду беготни по кухне, внушал ей, как быстро женщина может пасть, всё, мол, так и начинается, она рассмеялась и, поднявшись, поцеловала в губы и зачем‑то подёргала за ухо.

«Слава богу! Проняло‑таки», – облегчённо вздохнул я.

– Всё поняла? – вновь завалившись на своего скрипучего друга, спросил у неё.

– Конечно, папочка! – смеясь, налила ещё чашку чая.

– О чём думала, когда с тобой говорил?

– Что летом вентилятор не понадобится… Удивлённый, свесился с дивана, пытаясь увидеть её.

– Ты так быстро бегал, что опять придётся чаем согреваться. В бессилии я плюхнулся головой на подушку.

– Ты, лапуля, прежде подумай, а затем говори, потому что часто получается наоборот, – уколола меня.

С первым весенним теплом на работе появился Кац.

– Грач прилетел, держитесь теперь, – запугивал народ

Пашка.

Трость в магазине Евгений Львович приобрести побоялся – не выдержит его веса – и заказал в столярном цехе.

Там материала не пожалели, истратили чуть ли не бревно, забив для устойчивости здоровенный гвоздь в основание нижней части. Увидев пудовый бадик, Заев сказал, что и за два середняка отказался бы его таскать.

В курилке полдня обсуждали данный вопрос. За два середняка согласились походить с бревном лишь Большой и Семён Васильевич, но не больше недели, и чтоб за вредность давали молоко.

– А Гондурас говорил – электричка переехала, – критиковали Семёна Васильевича, – тогда бы пресса о крушении поезда сообщила.

Самые любопытные, в основном женщины, бегали к кабинетной двери подслушивать.

– Орёт! – делились они. – Куцева чехвостит.

– Чем недоволен‑то? – интересовался Пашка.

– Цех развалил, дисциплины нет, больше ничего не понять.

– Цеховой Наполеон получил своё Ватерлоо! – подытожил события умный Гондурас.

С приходом главного шефа начальники рангом поменьше развили бурную деятельность.

Проиграв сражение под Ватерлоо, Куцев не собирался в ссылку на остров Святой Елены, а зачастил в кладовку к «святой» Тамаре. От него частенько стало попахивать спиртным.

– Наполеон скончался на Святой Елене, как бы Куцев не помер на святой Тамаре, – зубоскалил эрудированный Гондурас.

– Что–о? Наполеон умер на бабе?.. – таращился не совсем эрудированный Пашка.

Hо, как говорили в нашей курилке: «На хитрую задницу всегда найдется нечто с винтом».

Таким «нечто» для Каца оказался директор, выпустивший приказ по заводу, касающийся начальников цехов.

В приказе сообщалось, что кто придёт с повинной и покается в прошлогоднем перерасходе средств – тому ничего не будет. Из всех начальников покаяться пришёл один лишь Кац. Его‑то и лишили тринадцатой зарплаты.

– В семье не без урода! – сделал вывод Пашка.

Какую семью он подразумевал, не понял: то ли дружную семью начальников цехов, то ли – библейских народов.

«Наверное, все‑таки – начальников цехов, – размышлял я, собирая прибор, – потому как во втором случае он бы сразу уточнил: «В библейской семье не без урода…»

В середине апреля, после обеда, строгая девушка в белом халате – значит с четвёртого этажа, – сурово поджимая губы, остановилась у моего стола.

– Молодой человек, вы – Двинянин?

– Да! – дурачась, гордо выпрямился.

Не обратив на это внимания, она пригладила тёмные, коротко стриженные волосы и представилась:

– Семина Юля. Цеховой секретарь комсомола.

Вас, товарищ Двинянин, трудно поймать…

– Как неуловимый мститель, – услышал сзади Пашкину реплику.

– Очень приятно! – протянул ей руку. – Ну очень приятно познакомиться, товарищ Семина.

– … То вы в колхозе, – не слушая меня, гнула партийную линию, – то я заболела…

– Как же это так? – вновь услышал Заева.

– … то дела… – не сбивалась с избранного пути Семина, – но наконец‑то встретились… – многозначительно поправила очки и ещё суровее сжала губы.

– На чьём конце встретились? – приглушённым голосом неизвестно у кого поинтересовался Пашка. Отчего‑то разнервничавшийся Чебышев ушёл в курилку.

– Вы комсомолец, товарищ Двинянин?

– Наверное… – сомневаясь, произнёс я.

– А почему сами не подошли ко мне, чтобы встать на учёт? – строго собрала мелкие складки на лбу.

– У нас без чепчика нельзя, гироскопия, – вновь подал голос Заев. Семина, вспыхнув ярче комсомольского значка, достала из кармана халата накрахмаленный чепчик, и словно корону, водрузила его на голову.

«Прыткая какая!» – сосредоточил внимание на её курносом носике.

– Я уже около года по различным причинам на учёте не состою. Может, выбыл? – с надеждой спросил у неё.

– Что значит, выбыл? Заплатишь за эти месяцы по десять копеек, и поставим на учёт.

Согласен? – перешла на «ты», значит, мысленно уже приняла в свою организацию.

– А почему бы и нет? – произнёс я, вычисляя, во что мне это выльется.

Пашка, услышав о взносах, моментально примолк – сам несколько месяцев не платил.

– Не буду вам мешать, молодые люди, – умильно улыбаясь комсомольской богине, попытался смыться в курилку.

– Подожди, товарищ Заев. У меня к тебе разговор.

Пашка побледнел, схватившись за карман и костеря себя – почему раньше не ушёл вместе с Чебышевым.

– Вот ещё что, – проигнорировав Заева, облокотилась она локтями о стол, склонившись ко мне.

– Что ещё, – подавшись к ней, томно прошептал на ухо, между делом бросив взгляд на её комсомольскую грудь.

Пашка профессионально рассматривал тощий зад.

Не ожидая такой наглости, она быстро распрямилась и одной рукой схватила Заева, попытавшегося проскользнуть в дверь.

– Ты что, блатной, что ли? – обратилась ко мне.

– Приблатнённый, – скромно потупил глаза.

– В эту субботу, товарищ приблатнённый, – мстительно улыбнулась она, не отпуская заячью лапу, – суб–б-ботник, – вставила третью «б» в слово, – явка всех членов обязательна.

– Я пока не член! На учёте‑то не состою, – стал спорить с ней.

Она на секунду задумалась и чуть было не упустила Заева.

– Раз имеешь комсомольский билет, значит – член!

– Нет, не член!

– Нет, член.

– Ну, спасибо…

Но она уже не слушала, а выбивала из Пашки членские взносы.

– У–у-у! Фименюга! – погрозил он ей вслед, горько ощупывая пустой карман. – Хотел вечером в «Посольский» наведаться…

В четверг Заев на работу не вышел, а его жена сообщила по телефону мастеру, что супруг занедужил.

В курилке с огромным внутренним подъёмом обсуждали причины заболевания.

– Сифилис! – авторитетно заявлял Гондурас. – Открылся застарелый, хронический сифак…

– Ну, кошёлка! – в ужасе плевался Чебышев. – А я после него бычки докуривал…

– И из одного стакана пил! – усугублял Гондурас.

Тому, что сам пил из этого же стакана, он не придавал значения.

– А может, просто холодного пивка тяпнул? – слабо сопротивлялся Чебышев, лелея в душе надежду, что Заев не заразен.

– Сифак, тебе говорят, – не давал в обиду свою версию Гондурас.

– Ну уж прям и сифак, – не верил Большой, – под велосипед попал.

– Ерунда! – выслушав все версии, отмел я глупые прогнозы. – Это нервы!

– Отчего у Заева нервы, позвольте спросить? – с ехидной надеждой поинтересовался Чебышев, готовый при более или менее разумном объяснении встать на мою сторону.

– В результате тяжёлых переживаний на нервной почве.

– Ага! Увидел, как Чебышев спиртом детали промывает, – не сдавался Гондурас.

– Хуже! У него Юлька позавчера питейные деньги на взносы отобрала.

– У–у-ух! Точно! – облегчённо вздохнул Чебышев. – Надо к предцехкому идти за червонцем и проведать болящего.

В этот день у Валентины Григорьевны денег не оказалось, но пообещала взять у председателя профкома завтра.

На следующий день вместо десятки дала Чебышеву лишь пятёрку, аргументировав грабёж тем, что на четвёртом этаже заболела женщина, и сумму пришлось делить на двоих, так как профкомовский лидер на весь день уехал.

Вечером Михалыч торжественно преподнёс Леше талон на субботу – следовало срочно сдавать прибор, и Чебышев, со слезами на глазах, отдал пятёрку мне.

«Будет повод на субботник не пойти! – обрадовался я. – Как может комсомолец не проведать больного товарища?»

В субботу, отстояв огромную очередь за водкой, – потому как все поколения комсомольцев срочно захотели выпить, я нёс в сумке бутылку так называемой «Андроповской» за 4 рубля 70 копеек.

Называлась она так в силу своей дешевизны и уважения к умершему Генеральному секретарю ЦК КПСС.

«Русская» стоила 5 рублей 30 копеек, а «Пшеничная» – аж 6 рублей 20 копеек.

На оставшийся тридцульник купил плавленый сырок за 14 копеек и полбуханки ржаного хлеба на 8 копеек.

«Сдачу истрачу на дорогу, – размышлял я, – свои кровные вкладывать не стану. Нашли тоже альтруиста».

Пашка был дома один.

Открыв дверь и буркнув: «Проходи," он бодро утопал на кухню.

«На умирающего не похож! – сделал я вывод, доставая из сумки поллитру и с удивлением разглядывая Заева, прильнувшего к окулярам театрального бинокля. – Чего это с ним?» – выглянул в окно.

Там молодая крутобёдрая женщина в коротком халатике развешивала белье. Когда она склонилась над тазом за следующей вещью, Пашка чуть не разбил стекло, пытаясь на пару сантиметров приблизиться к ней.

– Эх! Морской бы сюда! – пожалел он.

– Тебе врач, что ли, прописал? – тоже внимательно поглядывая в окно, поинтересовался я.

– Ага! – хохотнул Пашка. – Задотерапия! – отложил наконец бинокль и разочарованно вздохнул вслед уходящей женщине.

– Теперь жди, когда высохнет, – подбодрил болящего.

– Лишь бы не ночью! С получки подзорную трубу приобрету.

– Чего уж там. Бери сразу телескоп…

22

Воскресный день решил полностью посвятить семье. Благо стало относительно тепло и я закончил отопительный сезон. Включённые обогреватели в расчет не брались.

«В местной газете «Коммунист» написано, что сегодня в городе проводится ярмарка, организованная общепитом, городским трестом ресторанов и кафе, районными агропромами и, бог ведает, кем ещё. Вот туда‑то мы и пойдем».

– Я поведу тебя в музей, сказала мне сестра, – бодро про–декламировал вирши из школьной программы.

– Какая сестра,.. какой ещё музей?.. – интеллектуально хлопала глазами жена.

– Короче, Склифософская, на ярмарку идём.

– Наконец‑то сказал что‑то умное, – морально поддержала меня супруга. – Сыну через несколько дней четыре года исполнится, надо подарок купить, – сходу начала колдовать над Дениской.

В результате долгих раздумий и изысканий выбрала шерстяное трико с тремя узкими белыми полосками. Обрадовала меня, попросив посмотреть, сколько на улице градусов и нарядила Дениса в курточку, долго затем прикидывая, как лучше будет смотреться «петушок» – спортивная шерстяная шапочка. с наклоном вперёд или назад.

Один, без Татьяны, я просто бы нахлобучил на сына эту шапку, нимало не заботясь, какой наклон импозантней.

– Татьян, ты как–будто в куклы играешь, – одетый топтался у порога.

– Не мешай, если ничего не понимаешь – наклон вперёд подходит лучше, придаёт мужественность, – довольная жена поднялась с колен.

Денис, бормоча что‑то своё, стоически выдержал испытание.

– Танюш, можно умную мысль высказать?

– Давай, удиви маму.

– современные девчонки не успеют в куклы наиграться – курить начинают, не успеют сигарету выкурить – замуж бегут, а потом дети и служат им вместо кукол… Каково?

– Ломоногсов! Кстати, я за свою жизнь и десятка сигарет не выкурила.

– Чего–о? – шутейно заревел я. – Так ты ишшо и махрой дымила, женшшина?

Наконец, вышли на улицу. Тут же, желая испытать моё терпение, Денис помчался смотреть, как соседский мальчишка, первейший его друг, самозабвенно ковыряет то пальцем в носу, то прутиком в грязи протекавшего ручья. Слава Богу. того быстро позвала домой мать. Солидно пожав друг другу руки, друзья расстались. Поднимаясь по склону оврага, я слышал, как соседка чехвостила сынулю: «Подхватишь ты СПИД или чесотку, узнаешь тогда».

Довольный жизнью, держа нас за руки, Денис громко шлёпал подошвами по асфальту, вызывая этим подозрение у местных кошек и заставляя их благоразумно обходить его стороной. Если на пути попадалась небольшая, покрытая ледком лужица, – откуда‑то взялось похолодание – сын долго и целеустремленно долбил лёд каблуком, и не было силы, способной оторвать его от этого приятнейшего занятия. Поэтому вместо пятнадцати–двадцати минут, до первых ярмарочных павильонов мы добирались около часа. Ярко светившее и начинавшее пригревать солнышко хорошо успокаивало мои нервы.

«Ого, – думал я, – теперь на градуснике плюс десять, а может и больше…»

Неожиданно Денис мощно потащил нас вперёд. В глазах его плясал огонь восторга. В двух первых павильонах в небольших клетках жевали траву, шевеля при этом длинными ушами и выкатив дурацкие красные глаза, многочисленные серо–буро–белые кролики.

«Чтоб вас, шиншиллы поганые, – вздохнул я, – теперь это надолго».

Через минуту и сам с таким же восторгом, как Денис, принялся разглядывать живность. Сын, просунув руку сквозь прутья клетки, гладил пушистые спинки.

– Вы тут побудьте, а я дальше пойду, – предупредила, исчезая в толпе, жена.

Через несколько минут, налюбовавшись кроликами, Денис предложил искать маму. Я не стал возражать и отказываться от резонного предложения.

На сына в сыскном деле надежда была слабая – в густой толпе, кроме коленей и обуви, он ничего не мог разглядеть. Эту заботу пришлось взять на себя.

«Да, с этими современными девушками её не скоро найдёшь. Выросли чуть ли не выше меня и в плечах не уступят, увеличив ещё их наплечниками», – моя голова, словно локатор, рыскала из стороны в сторону.

Когда всякая надежда была потеряна, увидел Татьяну. Стиснутая со всех сторон, она самозабвенно примеряла перед небольшим круглым зеркалом шляпу.

«Нет, всё‑таки хрупкие женщины с узкими плечами смотрятся лучше, – залюбовался женой. – С ними чувствуешь себя мужчиной, хочется их защищать, а эти современные гренадёрши и себя с успехом защитят, и тебя заодно».

Отойдя с дороги на тротуар, стали ждать. Здесь народу сновало значительно меньше. Все как мухи на мёд лезли поближе к павильонам, в магазины никто не заходил. Гоголевская реклама действовала безотказно, хотя все знали, что путное на ярмарке попадается редко и веселья тоже никакого, кроме громко орущей музыки.

– А вон мама идёт! – выставил руку Денис.

– Не показывай пальцем, бескультурье, – сделал замечание.

За это он высунул в мою сторону язык.

– По губам‑то получишь! – пригрозил я. – Стань сначала Эйнштейном, потом язык показывай.

Разругались, мужички? – приветствовала нас Татьяна.

Обидевшийся Денис – маленький, а с гонором, отошёл от меня и взял за руку мать.

На этот раз мы пошли по тротуару, высматривая оттуда, что продают в павильонах. Денис сопел, глядя себе под ноги.

– Чего шляпу не купила? – не обращая на него внимания, спросил у жены.

– Раз не купила, значит, не подходит… Да и с твоей зарплатой, папа, мягко говоря… – она язвительно замолчала.

На перекрёстке мы остановились. Отсюда ярмарка шла вверх по улице до Крытого рынка и вниз – до Волги. У павильона с мясной продукцией стали решать в какую сторону идти.

Я ратовал, чтобы вверх – к рынку. Причина – винный магазин на углу.

Сын с женой хотели идти вниз, что думали они – не знаю.

На нас уже стал поглядывать куривший неподалеку рубщик мяса в красной рубахе русского стиля, надетой поверх фуфайки.

Увидев его малиновую, ярче рубашки, рожу, мне ещё сильнее захотелось идти вверх.

– Мороженое! – вдруг взвыл Денис и, забыв об обидах, схватил меня за руку, потащил вниз, к Волге.

«Жребий брошен», – грустно рассудил я.

Именно с той стороны из небольшого павильона вылезла коробейница с длинной накладной косой и в накинутом на пальто сарафане. Через плечо её висел здоровенный короб с мороженым.

– По дороге шёл хорошенький щенок, в своей лапке нёс песочный пирожок, – распевал сын, во время творческих пауз облизывая пломбир.

Недавно я купил ему детскую книжку, на обложке которой красовался прелестный кутёнок с чёрным пятном на глазу, ему‑то, видимо, автор и посвятил стишок.

Не успели мы, купив мороженое, пройти в сторону Волги, как репродуктор охрипшим, дребезжащим, неизвестно мужским или женским голосом, объявил, что около консерватории можно увидеть аэробику в исполнении студенток третьего курса.

Консерватория как раз находилась недалеко от нас, но надо было идти в сторону рынка.

– Ух ты, пошли посмотрим, а? – бросил пробный камень.

Татьяна задумалась. Денису теперь было всё равно.

Женщины, даже располневшие, абсолютно не прореагировали на это известие. Смотреть аэробику в основном направились мужики.

Иногда, включив наш старенький проигрыватель, жена тоже прыгала под музыку. Я считал, что зря. Полнота ей не угрожала, а фигура, на мой вкус, и так была прекрасна.

– Пошли! – вдруг согласилась она, взяв меня под руку.

– У–у-у, в трико, – разочарованно тянул идущий рядом парень.

– Тебе, похоже, не аэробика нужна, а стриптиз, – подковырнул его.

Ни слова не говоря тот затерялся в толпе.

– Вообще‑то в его годы и я не отказался бы от стриптиза, – доверительно сообщил Татьяне.

– Правда? А сейчас как, против? – неожиданно заинтересовалась она.

– Сейчас важнее другое… – сделал глубокомысленный вид.

– Что именно?

– Потом скажу, – не стал раньше времени раскрывать карты.

– Пап, а что такое стриптиз? – полюбопытствовал Денис.

Татьяна, растерявшись, покраснела и чувствительно толкнула меня локтем.

– Танцы, – думая о своём, буркнул я.

– А–а-а, – разочаровался сын.

Медленно, но неуклонно, мы приближались к главной цели моего путешествия – винному магазину.

Как у собаки Павлова, слюна обильно выделялась при взгляде на неоновые буквы «Вино–водка».

«Лучше слов в русском языке нет», – обдумывал диспозицию, стратегию и тактику предстоящих переговоров с женой. «Настроение у неё нормальное, по–моему, подарок Дениске купила», – подошли мы наконец к магазину.

– А–а-а, Двинянин, привет! – услышал будоражащий душу голос и увидел сначала колени, затем обтянутые юбкой бёдра и, поднимаясь дальше по восходящей, лицо прекрасной Мальвины. – Здравствуйте! – поздоровалась она с женой и наклонилась к Денису, выставив из распавшегося разреза юбки ногу в чёрном чулке.

Сглотнув слюну, я даже забыл о выпивке.

«Теперь мозг на другой рефлекс заработал», – подумал о себе и слюнявой павловской собачонке.

– Игорёк, дай‑ка сюда шоколадку, – обратилась она к своему хромоногому другу, и только тут я увидел, что секс–бомба не одна, а с двумя приятелями.

Тот, что когда‑то дал мне в челюсть, как я давеча на магазин, облизывался на Татьяну.

«Придурок! – пожалел его. – Рядом с ним Мальвина, а он мою жену разглядывает».

Освоившийся Денис уже что‑то рассказывал Мальвине, которая заразительно смеялась.

– Ну, не будем вам мешать, – поднялась она и погладила сына по голове, – гуляйте, – стрельнула глазами в мою сторону.

«Уже помешала, – подумал я, – не видать мне поллитры как своих ушей».

Довольный Денис уплетал шоколадку.

– Это что за мадам? – приступила к допросу жена, подтвердив своим тоном мои опасения.

– Коллега по работе, – хмуро обернулся на вывеску. – Да ты не видишь, что она с двумя мужиками?..

– А чего оглядываешься? – взяла меня под руку Татьяна, уводя от магазина.

Остаток дня жена не разговаривала со мной.

«Сделай людям доброе дело и станешь об этом жалеть», – в свою очередь обиделся на неё.

Поэтому, когда она всё же надумала мириться и спросила: «Ты любишь меня?», желчно ответил: «Для меня ты лучше огуречного рассола с похмелья…»

– Дурак! – поставили на мне жирную точку.

Выходной был безвозвратно потерян…

Понедельник начался не лучше.

С утра на меня доберманом кинулась Семина. По её понятиям я совершил самый тяжкий в жизни проступок – не вышел на коммунистический субботник.

С трагическими нотками в голосе объяснил ей, что как верный комсомолец, почитающий моральный кодекс строителя коммунизма, проведал умирающего товарища Заева.

Только уладил вопрос, как с довольной рожей на участке появился сам «умирающий», и всё началось по–новой.

Наконец, покаявшись при свидетелях, коими были глухой предпенсионный дед и похмельный Чебышев, мы обязались вовремя платить членские взносы и не пропускать комсомольские собрания. Для закрепления клятвы хотели торжественно поцеловать комсомольский значок на груди вожака, но Семина поверила на слово. Пашка, по–моему, всё же сумел коснуться пламенной груди комсомольской богини и, загородив ей проход, принялся упрашивать взять его в замы: