Текст книги "Химера: Проза. Лирика. Песни (Авторский сборник)"
Автор книги: Валерий Беденко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)
Подъезжаем к дому Григория, приютившемуся чуть ли не на вершине высокого холма, скорее горы, а там нас уже встречают хлебом-солью. Родители Григория, старички, и жена, голубоглазая светло-русая Мария. На веранде длинный стол накрыт, лавки расставлены, бутыли с белым и красным вином зазывно поблескивают. Чем-то вкусным попахивает, от этих запахов слюна вдруг во рту копиться стала, только и успевай сглатывать. Отдохнули мы с дороги немного, умылись и за стол уселись. И понеслось. Гриша ходит с полотенцем на плече вдоль стола и все подливает винца, чтоб бокалы пустыми не прозябали. Но сам не пьет, потому что обычай у них такой, гостей угощать, а хозяину трезвому быть. А Мария закуски подкладывает, болгарский перец в нескольких вариантах, курицу жаренную с мамалыгой и кисло-сладкой подливкой, квашенные баклажаны и прочее, прочее, прочее. Очень вкусно!
К вечеру петь стали, потом плясать под Колину скрипку. Потом Коля куда-то делся. А на скрипке стал играть дед, здорово играть. И все больше еврейские мелодии. И мы танцевали танец «Семь сорок», платочками махали, как настоящие евреи. А дед-то, отец Гриши, евреем оказался. Интересно. А мать чистая молдаванка, ни слова не знающая по-русски. Однако вполне понимающая, чего от нее хотят. Тоже «Семь сорок» станцевала, и очень даже зажигательно. Потом, потом… все, дальше ничего не помню.
Иду через снежную равнину, солнце на горизонте стылое как луна. Стужа жестокая. А я бреду, увязая в сугробах, и чувствую, что околеваю. И голос откуда-то скрипучий, неприятный: «Не холодно ли тебе, человек?» А я со злостью отвечаю: «Холодно, сволочь такая! Перестань меня морозить!» И тут просыпаюсь. Просыпаюсь от холода. Сижу на земле, прислонившись спиной к сараю, озноб пробирает, зуб на зуб не попадает. Солнце едва показалось из-за холма, красное и совсем не жаркое. Да, ночь холодная была. Вот тебе и юг. Голова тяжелая, как чугун, во рту привкус отвратительный.
С трудом встал, подошел к праздничному столу. Мама родная, не стол, а помойка какая-то. Куриные кости валяются, тарелки грязные с натыканными окурками, стаканы на боку улеглись в лужицах пролитого вина. Гриша щекой и одним усом в блюде с подливкой пристроился. Чему-то во сне улыбается и храпит с присвистом. Нахрюкался все-таки, а говорил, что у них так не принято. Бывает. Тут же, подложив под щеку ладошку, Маргарита спит, ровно посапывая. Сколько же мы выпили? А я скажу: два ведра сухого вина, не считая крепленого. Лихо. Хорошо отпуск начинается, нечего сказать. Надо умерить пыл, а то добром не кончится. А Маргарита, надо сказать, любого мужика перепьет, хотя ей по должности так положено. Прораб он и есть прораб. Я многих знал, и почти все пили крепко, но голову не теряли. А мне надо с ней поосторожней, а то и до греха недалеко. Мне это надо? Пожалуй что нет. Большим скандалом может все закончиться.
Да, кстати, жена-то моя где? Вошел в мазанку, нет ее там. Дочка с Людой, обнявшись, спят в одной кровати, Коля сопит в другой. Мария сидит у зеркала и приводит себя в порядок, готовится идти на работу. Я ей говорю, что жена пропала. Пошли вместе искать. По всем углам полазили – нет ее. На всякий случай в огород заглянули. Вот она, лежит, поджав ноги, меж грядок, тыкву обнимает, как родную, синяя вся от холода. Мы ее растолкали, в дом завели. Мария живо чайник вскипятила, заварила чай покрепче, стала ее горяченьким отогревать. Постепенно пришла в себя, улыбаться стала. Я тоже крепкого чая пару кружек выпил. И мне полегчало. Такие дела.
И стали мы отдыхать, отпускники московские. Пораньше вставали, пили чай или кофе растворимый, поджидали автобус и ехали в курортную зону, на Днестр. Там так было хорошо, что лучшего и желать не надо. Пляжный золотистый песочек, лягушатник огороженный для детей, прокат надувных кругов, бадминтона и даже ласт и масок. И тут же кафе, прекрасное кафе с верандами, вкусной едой, прохладительными напитками и напитками покрепче. Не водка и не коньяк конечно, а разливного пива и сухого вина сколько хочешь. И главное, не возбраняется заходить туда в пляжных нарядах. Сидишь себе в плавках, ногой покачиваешь, попиваешь пиво и брынзой закусываешь. Просто рай на земле. И все необыкновенно дешево, даже не верится, что такое бывает.
Днестр – река непростая. Ближе к берегу, на мелководье, вода довольно спокойная, но чуть отплывешь, ближе к середине, тут быстрина, и приличная быстрина. Вот я раз переплыл Днестр, вышел на берег, посмотрел на ту сторону, где пляж, а его и нет. Ивы плакучие вместо него. Метров на триста меня снесло вниз по течению. Вот такой этот Днестр. Решил я с ним потягаться. Взял напрокат ласты и поплыл против течения. Тяжеловато, но приятно, что не слабак и тягаешься с сильным соперником. Медленно, но верно проплываю мимо новых берегов. Вот река завернула резко вправо, ивы, ивы по обоим берегам, солнечные полянки, сосновые рощицы. Задорная мелодия Дойны доносится где-то впереди. Плыву на эти чарующие звуки. Гляжу, а там пароход стоит белый с бело-красной трубой, как в песне, колесный, уютный и глазу приятный. И вот с него-то музыка и доносится. А на берегу, на зеленой поляне, люди веселятся. Танцуют, поют и шашлыки жарят. Решил я на праздник людской поближе полюбоваться. Подплыл к берегу, из воды вышел и только направился к людскому празднику, как из-за кустов ко мне вышел серьезный гражданин в сером костюме и спрашивает: «Вы кто?» Я не стал возмущаться, черт его знает, кто это такой, объяснил кто я есть. А он мне и говорит: «Сюда нельзя. Тут иностранные туристы отдыхают, граждане братской Румынии. Отъедаться приплыли, чтоб им неладно стало. У себя-то лапу сосут. Плывите туда, откуда приплыли. Это я вам настоятельно советую».
Ну что ж, спорить не стал, спорить себе дороже, поплыл назад. И быстро по течению вернулся на родной пляж, к жене, дочке, Маргарите и Людочке.
Такие дела.
Поселились мы собственно не у Гриши, а в синей мазанке его родителей, через дорогу, как раз напротив. Но вечерами собирались всей гоп-компанией на веранде у Гриши. Сам Григорий не всегда присутствовал, потому что работал сутками в санатории. Его послушаешь, чуть ли не главным, а на самом деле сторожем, а заодно и дворником. Сутки отработал – трое дома. Хорошая работенка, впору позавидовать. И вот придет он с суток, пошушукается с Маргаритой, а потом уходит куда-то на целый день с тяжелым рюкзаком за плечами. К вечеру вернется налегке, усталый, но довольный, перекурит и манит меня прогуляться по селу. И бидончик двухлитровый обязательно прихватит, порожний конечно. Идет, бидончиком размахивает и со всеми встречными здоровается: «Бунэ сара!» И меня в бок толкает, мол, давай, здоровайся. Я тоже: «Бунэ сара!»
Иной раз одного и того же селянина встретишь, а Гриша, как ни в чем не бывало: «Бунэ сара!» И опять в бок меня толкает, довольно больно. Я повторяю: «Бунэ сара!», что по ихнему значит «Добрый вечер!». Мне это представление надоело и говорю, что же это такое, мы с этим мужиком уже три раза за вечер поздоровались, комедия какая-то выходит. А он мне: «А хотя б сто раз повстречаешься, и каждый раз обязан здороваться. У нас так принято». Ну ладно, сто так сто, раз так принято, язык не отсохнет. Главное, что тебе отвечают и добро улыбаются, иные даже шляпу приподымают, мол, мое почтение вашему почтению, своеобразное алаверды.
А выманивал меня Гриша не просто так. Стали мы ходить по дворам, чтобы винца прикупить, насытить пустой бидончик. Тут, между прочим, все вином торгуют. Это вам не в России, где за это можно и за решетку угодить. Здесь так принято. У каждого свой личный виноградник, а в погребах бочки дубовые, в которых зреет вино, хорошее, домашнее, водой не разбавленное. Молдаванин без своего винного погреба и молдаванином-то не имеет права называться. Это не молдаванин, а мыльный пузырь. Что ни двор, то другой сорт винограда, соответственно и вино разное. У одного Пино, у другого Каберне, у третьего Совиньон. И так без конца. Когда проходит дачный сезон, круг покупателей сужается, не беда, друг у друга покупают. В знак солидарности и разнообразия стола.
Вчера мы зашли к одному интересному дедку, чтобы прикупить Муската, который у деда был особенно хорош, в сто раз лучше магазинного, как многие признавали. Зашли за калитку, а дед там цветы срезает, огромные красные георгины, и в букеты увязывает. На продажу наверное. Увидел нас, обрадованно развел руками. Усадил нас за садовый столик под раскидистой вишней, переговорил с Гришей по-молдавски и вынес два стакана с вином, по кусочку брынзы на тарелочке и пару перчинок. «Пробуйте, гости дорогие, – говорит с улыбкой, – может какое и понравится». Я пригубил из одного стакана, оценил, что это Сухой Мускат, и очень высокого качества, даже не ожидал. Пригубил из второго стакана – Мускат Полусухой, и тоже весьма и даже весьма. Даже и растерялся, какой из них лучше, попробовал еще разок из первого стакана и успокоился. Сухой Мускат все же получше будет. Я похвалил оба сорта вина, но заметил, что сухое лучше передает аромат винограда. Дед закивал лохматой головой и сказал: «А Вы тонко подметили, товарищ писатель, изюминку сухого». Я удивленно приподнял брови, глянув на Григория, а тот мне хитро подмигивает и даже головой кивнул. Так-так, значит это он разнес молву, что у него проживает столичный писатель, который пишет роман про Вадловы Воды. Вот спасибочки Маргарите, что выдала меня за писателя, чтобы у нее язык отвалился. Ну Гришу понять еще можно, ему лестно, что писатель у него остановился, не у кого-нибудь, а у него, пусть соседи завидуют. Я на него не в обиде, тем более, что он и взаправду поверил, что я писатель, да еще и романы пишу. А вот Маргарите-то зачем все это. Хотя, может и она этой выдумкой решила цену себе поднять. А вообще-то наплевать на все это. А впрочем, почему бы и не стать мне настоящим писателем, может, хватит прибедняться, где очерки, там и рассказы, а дальше повести с романами. Не боги горшки обжигают. Вот верит дедок, что в гостях у него писатель, и ему приятно и хорошо. И мне приятно. Пусть так и будет. Аминь.
А дедуля между тем вынес графин с вином и еще один стакан. Григорий быстро опорожнил наши стаканы, а дед заполнил их из графина, и себе полстаканчика налил. Пригубил и стал рассказывать про свою жизнь. Как в Королевской Румынии служил у помещика кучером и конюхом в одном лице. Помещик был груб и по любому поводу давал зуботычину. А хозяйка, та вообще, злыдня и истеричка, чуть что, давай по щекам хлестать. Одно утешение, что и барину нередко доставалось от ее птичьей ручки. Тьфу на них, даже вспоминать противно. А настоящая жизнь пришла с советскими солдатами. Увлекся он в новой жизни виноградарством, кони отошли на второй план. Ухаживал за посадками с душой, а еще и селекцией заинтересовался, улучшил сахаристость местного сорта Мускат. За что получил уважение и медаль «За трудовые заслуги». И все в таком же духе. Заодно поинтересовался, почему я не записываю историю его жизни. Ну я его быстро успокоил: «Не волнуйся, дедушка, память у меня идеальная. Все твои слова в голове моей, как на бумаге, намертво отпечатались». Гриша подтвердил: «Да, знатная память. Как у Карла Маркса и друга его, Фердинанда Энгельса».
Графинчик мы потихоньку, под разговор, допили. Подали деду бидончик под мускат, сухой мускат. Пошел он наливать, а Гриша по карманам стал деньги искать. Чего в этих карманах только не было, много чего, а вот денег не оказалось. Парадокс, но факт. Бедный Гриша расстроился и просит: «Заплати, товарэш, два рубля, сам видишь, гроши дома забыл. Наверное на комоде. Потом верну». Дед денег не берет, но я настоял. Это надо быть свиньей, чтобы на халяву пить, до этого я еще не дошел и надеюсь, что никогда не дойду. Такие дела.
И в других местах приходилось мне выслушивать про героические будни и славное прошлое хозяев винных бочонков. И надо сказать, что некоторые судьбы меня заинтересовали, удивили даже и впечатались крепко в мою память. Кровь из носа, а рассказы за мной. Все так, но когда приходило время расплачиваться за вино Григорий выворачивал карманы в поисках двух рублей за два литра и, надо же какая беда, денег, как всегда, не оказывалось. Опять на комоде забыл. Забывчивый такой, уж не деменция ли у него. Эта наивная хитрость вовсе не раздражала меня, а наоборот, забавляла. Когда возвращались домой и все усаживались на веранде, Гриша забывал про комод, на котором будто бы лежали деньги. А я забывал про должок. С двух литров сухого на компанию не упьешься, но настроение явно подымешь, язык раскрепостишь и сон наладишь.
Все хорошо, но что-то все-таки не так. Я планировал отпуск в другом ключе. А тут получается, что за меня планируют распорядок дня. Да и жене, замечаю, не очень-то все это по вкусу. Она вообще-то, не любительница алкоголя, а приходится и ей, чтобы не выделяться, потягивать винцо и делать вид, что вкусно и приятно. И смеяться, как все, над остротами, пошловатыми и вовсе не смешными.
Вот Гриша в который раз рассказывает историю про Пушкина. «Идет Пушкин по Кишиневу, а один насмешник решил поиздеваться над ним. Забежал вперед, разогрел пятак до белого каления и бросил на дороге. А сам в кустах спрятался, наблюдает и заранее хихикает.
А Пушкин был не дурак, достал из одного места свой шоколадный прибор и пописал на пятак. Пятак зашипел от злости и остыл. А Пушкин взял пятак, сунул в карман и пошел себе дальше. А насмешник в кустах от удивления разинул рот и окривел от потери пятака. Пятак тогда ценился высоко. Вот такой был Пушкин!»
Мы смеялись, потому что неудобно было не смеяться, хотя слушали это не в первый раз. Анекдот этот настолько старый, что борода за ним на километр волочится. Но зачем обижать Григория, ведь он так старался нас рассмешить. Такие дела.
Нет, надо отсюда съезжать, пожить своим распорядком. Хорошие ребята, но ничего нового не предвидится. За относительно короткое время я уже имел некоторое понятие о жизни этой семьи. Все-таки профессиональный навык чего-то стоит. Как-то незаметно все раскрылись в душевных разговорах. Надо уметь слушать людей, дать им выплеснуть груз жизненных невзгод. Я не священник, но с пониманием и сочувствием выслушиваю собеседника, не осуждая и не поучая, не навязывая свое понимание добра и зла. Люди это ценят и изливают душу как на исповеди.
Вот и Гриша, хоть и хитрован, а много чего про себя порассказал не очень лицеприятного. И я не стану злоупотреблять его доверием, никому не скажу, что для него считалось затаенным.
Расскажу, что Гриша убежал на фронт подростком из оккупированной румынами Бессарабии, воевал в пехоте, крепко проштрафился, застрелив под Гданьском польского фермера, плеснувшего в лицо горячего кофе на просьбу напиться воды. Потом штрафной батальон, ранение, госпиталь. А тут и конец войне. В госпитале влюбился в санитарку Марию. Потом они поженились, поехали в Белоруссию, на родину жены. Но не прижились. Все родственники Марии погибли, опереться было не на кого, к тому же вокруг такая нищета и разруха, что за голову схватишься. Подумали и решили перебраться в Молдавию, к его родителям.
Хорошая она, Мария, но спорить горазда. «Я ей говорю: белое. А она в ответ: „Нет, черное!“ И не сопрешь ее, хоть убей. Белорусы они все такие упертые». Непростая судьба, как и у многих из нас.
Мария как-то призналась моей жене, что скучает по Родине, видит во сне мать, отца, братьев и сестер, хатку и речушку с плакучими ивами. А вот в позапрошлом году ездила по путевке в белорусский санаторий. Надышаться родным воздухом не могла, так бы и осталась там насовсем, да не судьба. Дома семья, работа, хозяйство. Ведь пропадут без нее, конечно вернулась. Ну хотя бы помечтала, и то хорошо.
А Михаил, старший из братьев, почти мне ровесник, поведал, что потерял руку в Кишиневе, когда работал инкассатором банка.
Было нападение, перестрелка началась. Одного налетчика Миша уложил наповал, напарник другого бандита крепко ранил, хотя сам истекал кровью, а третий отстреливался и ушел, подстрелив Мишу. Попал в кисть левой руки, раздробил два пальца и перебил сухожилия.
Руку можно было спасти, но в больнице проволынились, упустили время. Начался сепсис – кисть оттяпали. Всем спасибо. Зато деньги спасли инкассаторы-удальцы. Это главное. Всех премировали, медалями наградили, а потом уволили. Кому нужны инвалиды?
Жена подала на развод. Оказывается, она без любви замуж выходила. Ну что ж, без любви в мужское сердце вошла, без любви и вышла. Никому не больно, а только обидно.
Вот вернулся к родителям, устроился на почту. Доставляет прессу, письма и телеграммы, а также пенсии в близлежащие села и хутора. Не пешком топает, а верхом на коне в яблоках по кличке Бес. А от лихих людей в кармане Вальтер, друг и защитник. Ну это все хорошо, да ничего хорошего. Всю жизнь на Бесе не проскачешь.
Подал он недавно заявление на подготовительные курсы в Черновицкий Университет, есть желание выучиться на адвоката. А почему в Черновцах решил поступать, а не в Кишиневе, это секрет. Так надо. Я ему конечно пожелал успехов и удачного поступления в университет. Хороший он парень, волевой и целеустремленный. Такие дела.
И уж о Володе, среднем брате, надо немного рассказать. Парень атлетического сложения, мышцы как скрученные канаты. По утрам обязательно интенсивная зарядка, жонглирование пудовой гирей и пробежка по холмам. Развит был не только физически, при разговоре просачивалось присутствие развитого интеллекта.
Как-то проснулся я посреди ночи, в окошко яркий месяц заглядывает, на улицу выманивает. Собака где-то тоскливо воет. Встал я, на улицу вышел, а на лавочке Володя сидит, понурив голову. Разговорились. Потом прогулялись до близлежащего лысого холма, сели на самой верхушке и продолжили разговор. Обстановка располагала к откровениям. Володя и раскрылся. Рассказал, что раньше жил и работал в Кишиневе, занимался спортом, а точнее боксом. Делал успехи. К восемнадцати годам получил звание «Кандидат в мастера спорта по боксу».
Боец он двурукий, мог боксировать как в левой стойке, так и правой. А удар левой рукой был нокаутирующим. На республиканском турнире вошел в тройку призеров. Стал знаменит. Но тут подошло время в армию идти. Все прочили, что служить ему в команде ЦСКА.
Девушка любимая обещала ждать. Тоже спортсменка, тоже «Кандидат в мастера спорта», но не по боксу конечно, а по художественной гимнастике. Инна, рыжеволосая и стройная, удивительно хорошенькая и душевная.
До армии решили объявить всем и родителям в том числе, что они жених и невеста. А поженятся сразу после возвращения Володи из армии. Взяли такси, поехали в Вадловы Воды, чтобы Инночку с новой родней познакомить и объявить о своем решении. Выходят из машины, а со двора ор раздается, дикий ор. Кинулся Володя, а там драка. Мать с отцом дерутся, да не просто дерутся, а с озверением. Володя подскочил, обхватил отца со спины. Но тот вывернулся, схватил топор, что в стороне валялся, и попер с криком: «Зарублю! Всех зарублю!» И зарубил бы. Долго думать не пришлось. Левой рукой дал Володя отцу в подбородок. Отец тут же брыкнулся навзничь, топор на три метра отлетел, а у отца кровь ручьем изо рта пошла. Мать заголосила: «Убил! Отца убил! Ты что наделал!» На грудь убитому мужу упала и безутешно зарыдала. Можно ее понять.
Соседи откуда-то набежали, кто-то сбегал к телефонной будке, вызвал «Скорую помощь». Врачи приехали, а следом милиция прикатила. Не убил Володя отца, а только вырубил, правда, с сотрясением мозга и переломом челюсти. Чепуха по сравнению со смертельным исходом.
Григория в больницу забрали, а Володю в милицейский участок, а там и дело завели. Правда, пожалели, не стали статью пришивать «Покушение на убийство», а помягче статейку: «За превышение самообороны», что-то, короче, в этом роде. А тут еще один отягчающий момент: профессиональный боксер, кем он в сущности и был, не имеет права применять в быту бойцовские навыки. А он применил.
И мать, и отец обивали пороги, умоляли закрыть дело. Мол, это Григорий сам неловко упал, упал на шкворень, челюсть и треснула. Ничего не вышло. Спортивного звания лишили, медаль отобрали и отправили по этапу. Вот тебе и армия, вот тебе и ЦСКА, вот тебе и свадьба. Такие дела.
В лагере поначалу нелегко было, потом потихоньку освоился. А как появился, хотели его отпетушить. Традиция такая существует, новичков на вшивость проверять. Пришлось крепко драться, до полусмерти. Отстоял себя, мужчиной остался. Зэки признали за ним право сидеть за общим столом, спать на нарах, а не у параши.
Всяко было. Некоторые даже, глядя на него, стали делать зарядку, потому что почти поверили, что в здоровом теле здоровый дух. А лагерные авторитеты не препятствовали, а даже поощряли все это. Жуки те еще, какие-то видно планы у них были на этот счет.
Кое-какие книжечки в бараке гуляли, особенно ценилась обернутая в газету книжица «Записки из мертвого дома» писателя Достоевского. Федора Михайловича лагерники за своего почитали. Он, как и они, брат каторжанин. И все, что он столетие назад описал, на сегодняшний день как близнец к близнецу ложится. Ничего за сто лет в российских тюрьмах не изменилось.
Как-то так само собой сложилось, а сдружился Володя с одним сидельцем. Лет пятидесяти тот был, двухметрового роста, с широченными плечами и кулачищами с детскую голову. Сила из него так перла, но он применял ее только на работах, порой весьма тяжелых. В бараке никогда. А это и не надо было, потому что его уважали, хотя он и не их воровской крови, но характер крепкий, волевой, а ум светлый и рассудительный. Зэки в этом тоже кое-что понимают.
И стал Матвей Андреич беседы с Володей вести. О совести, о справедливости, о христианской вере. Из Евангелия истории рассказывал, пояснял непонятные слова. И постепенно, как-то незаметно, привел Володю к вере. И принял наш боксер староверческий устав. Был Матвей Андреич из староверов и крестился двумя перстами, как писано на иконах. Такие дела.
А сел он вот за что. Приехал к ним в колхоз инспектор из района, молодой, весь в прыщах, сопляк, можно сказать, выдвиженец из комсомола. В сельском хозяйстве не бельмеса не понимает, а туда же, стал учить, как гречиху сеять. Ну это бы ладно, не такое слыхали, хвост распустил перед племянницей Матвея Андреича. Девка хороша была, кровь с молоком. Да не на ту прыщавый слюни распустил.
Андреич предупредил, чтобы прекратил увиваться вокруг девицы. А тот мимо ушей пропустил, продолжает любезничать. Матвей Андреич поймал его и давай за ухо драть. Инспектор как заверещит, да как рванется, вырвался и давай бежать, так бежал, что чуть в болото не угодил. Убежать-то он убежал, а пол-уха у Андреича в руке оставил. Смотрит Матвей Андреич на эти пол-уха и не поймет, что это такое.
Вот за это ухо его и посадили, а еще за то, что ругал Советскую власть и внушал колхозникам, что врут коммунисты про Бога, будто его нет, а на самом деле Бог есть. Это на суде прыщавый инспектор показал, что б ему неладно стало. И зачем колхозникам надо о существовании Бога что-то доказывать, если все в колхозе сплошь староверы, дети и внуки староверов с давних времен. Посадили, несмотря на то, что был он председателем этого колхоза, передового в районе. Хотя и староверческого, живущего по заветам предков. Ну на Алтае к этому терпимое отношение: живут себе и живут, не бузят, план выполняют, колхозом числятся, – что же еще нужно. И если бы не это ухо Матвей Андреич председательствовал по сей день без перерыва.
Призадумался Володя и дальше разговор повел: «Сейчас Андреич освободился и опять во главе колхоза. Прислал письмо. Зовет к себе. И поеду, документы только выправлю. Думаешь так легко место жительство сменить, коли в местах не столь отдаленных побывал? Ну ничего, вроде все получается. Уеду, скоро уеду.
Хорошо здесь жить, слов нет, недаром мордва сюда перебирается, евреи весь Кишинев заполонили, сытно здесь и хорошо. И работа у меня не пыльная, числюсь истопником в санаторной котельной. А все же все не то. Как-то не так здесь живут, без ясного смысла.
Вот батя мой, грех его осуждать, но все же не так живет, черти чем занимается. Маргарита понавезла три чемодана синьки, дверных ручек и петель. Не мое дело, но четвертый год привозит. А батя барахло это по хуторам сплавляет. А потом деньги с Маргаритой делят. Тут почти все хаты и по молдавским, и по украинским хуторам маргаритиной синькой посинены. Не мое дело, но противно все это.
Знаешь, а Инна уехала с родителями в Израиль, прославляет землю предков на международных аренах. Прислала письмо, пишет, что любит и ждет меня. В Израиле ждет.
Сердце разрывается. Не смогу я там жить. Видно не судьба.
На Алтай, на Алтай поеду».
Вот такой Володя. И такие дела.
* * *
Про Колю, младшенького, хотелось бы рассказать особо. Неоднозначное он производил впечатление, когда из веселости резко впадал в грусть. Глаза его, жарко-карие, теряли блеск, под глазами проступали голубые подпалины. Вообще он был неестественно бледен при внешнем загаре и скорей всего нездоров. То ли с сердцем проблемы, то ли с почками, то ли и то и другое его глодало. Впрочем я не врач, чтобы ставить диагнозы, вполне возможно, что и ошибаюсь. Дай Бог.
Преображался он обычно, когда брался за скрипку. Играл очень хорошо, без натуги, с импровизацией. Впервые взял смычок в руки пятилетним мальчонкой. Скрипка звучная, способная передавать настроение музыканта, ручной работы, дедова. И первые уроки именно дедушка давал Коле. Дед в Королевской Румынии играл сначала в трактирах, потом в лучших ресторанах, слыл виртуозом. И престижно было пригласить его на молдавскую свадьбу.
Это было в прошлой жизни. А в этой жизни Коля поступил в музыкальную школу. Быстро стал одним из лучших, гордостью, можно сказать. Выступал в местных концертных программах, в Рыбницах, Дубоссарах. А потом и в Кишиневе. В столице победил на республиканском конкурсе. Приз получил. Приемник «Спидола». Очень ценный приз по тем временам. Ездил по культурному обмену в составе группы юных танцоров, певцов и музыкантов в соседнюю Румынию. С большим успехом прошли их выступления в Бухаресте и других городах. Ребятам Румыния очень понравилась. Их водили в музеи, на детские спектакли, знакомили с пионерскими и комсомольскими активистами, угощали на приемах всякими вкусностями. Но не возили в сельскую местность, где крестьяне, отдав весь богатый урожай в казну государства, наедались досыта только во сне. Ребята об этом не узнали, а может быть это и к лучшему.
Вернувшись домой Коля все свободное время проводил у приемника. Слушал передачи из Румынии, где все время говорили о счастливой жизни, о великом вожде Чаушеску, о том, что румыны и молдаване один народ, наследники древнего Рима. Что настанет время, когда они объединятся в Великой Румынии и будут счастливо жить под руководством мудрого вождя Чаушеску. И Коля во все это поверил.
А еще он слушал из Румынии детские музыкальные спектакли, в которых было много музыки, песен и вообще веселье так и выплескивалось. Мелодии он запоминал, часто переносил на нотный стан, а потом наигрывал на скрипке, притоптывая и напевая. Только и скажешь, молодец и просто молодец! Я подсаживался к нему и тоже слушал эти передачи, но, естественно, мало что понимал. А Коля, дай ему Бог здоровья, переводил мне на русский. Это были мои первые уроки молдавско-румынского языка.
Над Колей проблема висела. Четвертый класс он окончил с двойкой по математике. Музыка музыкой, а двойка есть двойка. В конце лета предстояло пересдавать эту проклятую математику. Иначе обещали оставить на второй год в четвертом классе. Беда и позор на всю вселенную.
Не сразу, но все же решил я помочь мальчику. Поднатаскать его хотя бы немного. Интересное дело, но у меня был в этом кой-какой опыт. С самого первого класса ко мне прикрепляли отстающих по математике, а то и по русскому языку. Мне это даже нравилось, особенно если подшефными были девочки. Почти все они симпатяшки, лентяйки, но вовсе не дурочки. Как ни странно, но у меня неплохо получалось, вытягивал подопечных из двоечного болота.
Протестировал я Колю слегка и уяснил, что мальчик действительно слаб в математике. Даже таблицу умножения толком не помнит. Я его пристыдил: «Знаешь, Коля, стыдно не знать такую чепуху. В Америке живет обезьяна, горилла, зовут Кэт. Так она знает назубок таблицу умножения. Мало того, дроби знает». Коля засмеялся и говорит: «Ну это вы сочиняете, такого быть не может». А я отвечаю: «Нет, не сочиняю. Эту Кэт по телевизору показывали. И она лихо складывала, умножала и делила числа».
Не знаю, поверил ли Коля в сказку про Кэт, но взял да и выучил в момент эту таблицу умножения. Поезд тронулся. И рассказал я ему, что многие великие в детстве не любили считать, считались тупыми, а потом вдруг как бы проснулись ото сна, влюбились в мир чисел и стали математиками, да еще такими, каких мир доселе не видал. И Пушкина, так любимого в Молдавии, Александра Сергеевича все считали неспособным к математике. И он так считал. А взрослым уже вдруг обиделся и решил сам себя проверить. Стал заниматься самостоятельно. И неожиданно ему понравилось. Освоил и алгебру, и тригонометрию и вошел незаметно в область высшей математики. Вот такой был Пушкин!
Такими байками и россказнями полуправдивыми вживлял я в Колю уверенность в свои силы. Стали все эти умножения, деления в столбик осваивать, меры весов, длин, объемов нащупывать. И дроби незаметно в друзьях оказались. Задачки решали с ним наперегонки. Занимались весело, с прибаутками и смешными примерами. Коля явно увлекся, нравилось ему опередить меня в вычислениях, что, между прочим, все чаще и чаще случалось.
А мне спокойней стало: мальчик обрел уверенность в себе. Почти каждый день прибегал он к нам на пляж. Присаживались мы с ним в сторонке ото всех, раскладывали учебники и карандашиком в тетрадке колдовали. Часа по полтора, а то и больше, как выйдет. А потом пожимали друг другу руки, как равные, и Коля уходил в санаторий, что стоял совсем недалеко, к Володе. Там его ждал бесплатный санаторский обед. Это Володя ему припасал.
Математика математикой, не весь свет на ней сошелся, есть же и просто жизнь. Коля все-таки ребенок. И пытался я его вовлечь в детские игры Люды, Машеньки, других ребятишек. Но куда там, не хочет. Я ему говорю: «Коля, отвлекись, поиграй в мяч или бадминтон. Гляди, Людочка, такая хорошенькая, как на тебя смотрит и улыбается как». А он: «Что я маленький, чтобы в мячик играть? А Люда мне вовсе не нравится. Вот когда я вырасту, поеду в Индию и женюсь на артистке Наргис. Вы бы знали, как она танцует и поет – это высший класс. Вот она мне очень нравится». Ничего себе заявы, хотя всякое в этой жизни случается. Чего только не бывает.
