Текст книги "Химера: Проза. Лирика. Песни (Авторский сборник)"

Автор книги: Валерий Беденко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

У хозяев была огромная чугунная сковорода, но она вмещала только треть улова. Вот так, в три приема баба Галя жарила этих пескарей в пахучем подсолнечном масле. Ели мы этих пескарей как семечки, вкусно, не оторваться. Да и сытно. Поешь, по пузу себя похлопаешь, и на чай-воду потянешься.

И вот пришло время, когда соскучились все по жареным пескарям. Намек я понял и с удовольствием отправился на промысел. Перешел мост через Речищу и бодро зашагал по пыльной дороге. Шел, шел, услышал стук железный, гомон человеческий, увидел табор цыганский. Лошади паслись в стороне, телеги с крытыми фургонами там и сям стояли, костры горели. В больших казанах что-то вкусное варилось. Самовары сияли на солнце золотыми боками. Где-то кузнец бухал молотом по наковальне.

Свора ребятишек обступила меня, а Маша, вертлявая и языкастая, стала выспрашивать, куда это я собрался с удочкой. Уж не на рыбалку ли? Язва какая. Я объяснил, чтобы отвязаться от них скорее, что иду на Уж за пескарями. Со смехом и ужимками цыганята пожелали мне хорошего улова.

Я дальше пошел. Иду я, иду и радуюсь, а чему радуюсь, объяснить словами не могу. Слева ковыль серебром переливается, справа море подсолнухов головками солнечными мне кивают. А с небесной выси, где Солнце сияет, трель жаворонка рассыпается на весь окружающий мир. Хорошо! Просто хорошо. Вот так и дошел я незаметно до Ужа. А тут свое умиротворение. Песок золотистый искрится на солнце, блики золотые играют в струях реки и прохладой веет от воды, усмиряя тридцатиградусную жару.

Скинул я одежонку и бултыхнулся в воду. Ой как хорошо! Позагорал немного на горячем песке, а потом и за рыбалку взялся. Что-то невероятное было в этой рыбалке: только и успевал пескарей вытаскивать да на кукан насаживать.

Вы знаете, что такое кукан? Кукан разный бывает. Мой кукан – это двухметровая суровая нитка, с одной стороны завязанная посередине небольшой палочки, а с другой завязанная на палочке поменьше. Вот берешь эту тоненькую палочку и просовываешь через жабры и рот бедного пескаря. И никуда ему не деться, и судьба его решена. Ждет его не дождется раскаленная сковорода с кипящим маслом. Грешников на том свете такая же сковорода ждет. Ну их за грехи такое ожидает, а пескарь-то безгрешен. Его-то за что? Судьба, верно, такая. За то что пескарь.

И вот этих пескарей я надергал в этот раз на два кукана, не меньше трехсот наверняка. Обмотался пескарями с ног до головы и отправился в обратный путь. Тяжеленько пришлось. Уж не знаю на сколько килограмм потянул мой улов, но ногам пришлось изрядно потрудиться. Чем дальше я шел, тем меньше становилось желание проходить через табор. Поначалу мне даже хотелось похвастаться богатым уловом, а потом подумал, подумал, и желание отпало. Решил обойти табор стороной. Попробовал пройти через подсолнухи, но они росли довольно часто и все время цеплялись за куканы и даже сорвали несколько рыбок. Тогда решил пойти сквозь ковыль. Но и тут случилась неудача. В босые ноги быстренько впились колючки какой-то спрятавшейся под ковылем травы, а булыжник, тоже подло затаившийся, расквасил до крови мизинец правой ноги. Пришлось возвращаться на дорогу, ведшую в село через табор. Хочешь не хочешь, а табор не миновать. А вот и он.

Едва я ступил на его территорию, как окружен был шайкой цыганят, моих, считай, одногодок. Они цокали языками, трогали пескарей грязными пальцами и поздравляли меня с хорошим уловом. Маша, кареглазая заводила, тут как тут. Все таки она у них атаманша, хотя и не старше девяти лет.

– Дай-ка кукан, я взвешу, – потребовала она.

Я подал, сам не знаю почему. Она подержала и передала цыганенку, что стоял за ее спиной. Тот определил, что кукан весит не меньше трех кило. Потом она и второй кукан взяла, передала другому мальчишке. В четыре кило оценен был этот кукан. Я говорю:

– Ну, давайте назад, мне домой пора.

А Маша как засмеется, звонко так, как колокольчик. Повернулась ко мне задом, согнулась пополам, задрала юбку и похлопала ладошкой по голой попке. Я просто офигел. А все заржали, именно заржали, как бешеные лошади.

Я попытался силой отобрать пескарей, но куда там. Они затеяли вокруг меня какой-то бешеный хоровод, от которого голова закружилась. Куканы с моими бедными пескарями куда-то испарились. А меня выпихали на дорогу и подтолкнули в сторону села. Обидно до слез. Всего от них ожидал, но такой гадской подлости не мог и представить. А что я мог сделать? Их вон сколько, да все наглые такие, а я один. Один в поле не воин. Вот было бы у меня ружье, а не удочка, я бы им показал, что такое русский парень. Вот такие дела.

Пошел понурившись и стал представлять, какими насмешками меня встретят дома. Ну ладно, насмешки можно стерпеть, а ведь я обещал принести пескарей. И обманул всех. Злость меня взяла. Да как я позволил каким-то цыганам так со мной обойтись!

Остановился я, развернулся и уверенной походкой пошел опять в табор. Подхожу, а навстречу мне молодая цыганка, почти девочка, с грудным младенчиком на руках. Я говорю:

– А скажите мне, гражданка, где ваш барон?

Она удивилась:

– А зачем тебе, хлопчик, барон?

А я ей в ответ:

– Надо! По важному делу.

Она подумала и согласилась:

– Ну раз по важному, то пойдем, отведу тебя к барону.

И повела. Мимо телег, фургонов и костров. Шпана малолетняя за нами гурьбой покатилась. И Машка конечно, идет и все тыкает пальцем мне в спину да нет-нет подножку пытается подставить. Да не на того напала, – сбить меня с ног не так-то просто, а на ее тыканье в спину вообще наплевать.

Сжав крепко губы шел я к барону за справедливостью. А вот и сам барон. Лежит себе на ковре в алой шелковой рубахе и синих шароварах в тени фургона. Голова на подушечке атласной. На носу очки в роговой оправе. Лежит и книжицу какую-то почитывает. Борода пышная, волосы на голове черные, как воронье крыло, густые и с заметной проседью. До ужаса знакомое лицо, кого-то напоминает. А вот кого, никак не вспомню.

Оторвался он от чтения, снял очки и взглянул на меня с любопытством. Тут и осенило: да это же вылитый Карл Иванович Маркс, вождь всего рабочего класса на планете. Хоть в рамочку вставляй и на стенку вешай. У нас в школе такой портрет висит; мы, пионеры, мимо проходим и честь отдаем.

– С чем пришел, хлопец? – спрашивает барон густым, приятным голосом.

Я не растерялся и отвечаю:

– Я наловил на Уже много пескарей, целый день ловил, а ваши ребята меня обобрали. У меня отец – милицейский начальник всего Чернобыля. Вот ему расскажу – вам всем не поздоровится.

Вот как меня понесло, уже и сыном главного милиционера стал. Со мной такое бывает, правда, не очень часто. Соврешь, а потом и сам поверишь, может, и правда все так было. С кем не бывает…

– И кто ж именно пескарей твоих отнял? – допытывается барон. Я молчу. А он говорит: – Да я и сам догадываюсь. Машка, а ну поди сюда.

Машка, понурив голову, подошла. Барон чуть приподнялся на локте, взял ее за ухо и потрепал, приговаривая:

– Не воруй, Машка! В таборе не воруй, не позорь мою седую голову.

Машка немного поревела, как я думаю, для виду, из уважения к барону и согласилась, что виновата.

Барон говорит:

– Иди, хлопец, сейчас Машка отдаст твой улов. А вообще, ты молодец, смелый хлопец. – Надел на нос очки и уткнулся в книжку.

Маша повела меня к большому казану, приподняла крышку и вытянула мои куканы. А потом пожала мне руку и показала язык. Все же язва эта Машка! Цыганята не улюлюкали, не смеялись, а с интересом наблюдали за этой сценой. Я пошел в село. И был доволен собой, что не струсил, а добился справедливости у барона, – цыганского Карла Маркса. Такие дела.

Принес я пескарей домой. Все заохали при виде такого богатого улова. Дед, Коля и сестренка обрадовались, предвкушая вкуснотищу. А баба Галя и мама не очень-то были рады. Это им такую кучу придется чистить, потрошить, а потом еще жарить.

Мама и говорит:

– Ты бы, сынок, умерил пыл. Поменьше лови, а то мы с бабой Галей устали от твоей рыбы.

А дед Петро в ответ:

– Не слушай, внучок, лови, лови сколько ловится. Мы и без них справимся. Мыколка, ну-ка сбегай, наломай ольховых веток. Я вам сейчас так этих пескарей накопчу, что пальчики оближите.

И правда, закоптил он этих пескарей на славу. Румяные, золотистые получились. А стали есть, так от удовольствия чуть глаза не повылазили. Шпроты магазинные, скажу я вам, и рядом не стояли. Вот такая эта рыбка пескарь. Цимус одним словом. Такие дела.

* * *

Много лет прошло с тех пор. В каких краях бродит тот табор?

Может, по Украине гуляет, может, по Румынии или Молдавии, а может, по небесным просторам, где никогда не заходит солнце.

Жива ли кареглазая Маша? Жив ли Коля? Не знаю. Но все они живы в моей памяти.

Такие вот дела.

Вишневое варенье

Пересматривал на днях старые фотографии. На одной из них отец и мать варят варенье в тазу. Рядом трехлетняя сестренка. Солнце яркое и жаркое. Отец в соломенной шляпе и с обнаженным торсом помешивает варенье, сидя на корточках. Мама в пляжном наряде улыбается, а сестренка блаженно потягивается, испробовав пенок, снятых с варенья. Кто испробовал таких пенок, поймет ее блаженство, а кто не пробовал, пусть позавидует и облизнется. Таз стоит на булыжниках, под ним колышется пламя, поедая дровешки. Снимку больше семидесяти лет. Меня на нем нет, потому что я как раз и снимал эту веселую компанию. Мне тогда было лет шесть или семь, или около того.

Дело было в Полтаве, вернее, на окраине славного города. Мы приехали в папин отпуск отдохнуть, позагорать, подкормиться. Вообще-то часто отдыхали на Украине, потому что так хотел отец. Он считал себя украинцем, хотя не владел украинской мовой. Да и по крови был наполовину украинцем, наполовину из донских казаков. Считалось, что отдыхать на Украине дешево и сытно. Что было правдой.

Вишневого варенья наварили два ведра. А уж сколько свежей ягоды на это пошло, сказать не смогу. Много. Вишню нам продали дешево, но при условии, что ягоды снимать с деревьев мы будем сами. Хозяевами вишневого царства были две сестры преклонного возраста и их девяностолетняя мать. Все учительницы местной русскоязычной школы. Они же и сдавали нам комнату в своем довольно-таки большом доме.

Выбрали дерево со спелыми ягодами, отец приставил лестницу, полез, потом посмотрел на нас сверху и слез. Оказалось, что он плохо переносит высоту, голова кружится и все двоится перед глазами. Это еще с войны, последствие контузии. Но не беда, под рукой есть я. Живо взлетел я по лестнице, прихватив корзинку, и стал ягоды собирать. Ягоды спелые, крупные, сладкие, с приятной кислинкой. Нет-нет и я не мог удержаться, чтобы не отправить в рот пару ягод. Рожица моя выглядела наверное потешно, вся перемазанная алым соком. Вокруг пчелы жужжат, осы злющие, мухи противные. И все пытаются сесть на лицо, слизнуть сладкий нектар. А то и укусить. Волей-неволей приходилось одновременно и собирать ягоды и отмахиваться от назойливых насекомых. Сколько надо было, столько и набрал, чудом избежав падений от прогибавшихся ветвей.

В саду не только вишня росла, хотя и преобладала, тут и груши разных сортов, и яблоки наливные, и абрикосы, и сливы. Здесь я впервые повстречал сливу Ренклод, размером чуть ли не с куриное яйцо, желто-зеленую, сладкую как мед. И больше всего меня поразило, что на свет была она прозрачна настолько, что косточка внутри нее виднелась во всех деталях.

И вот стою я в глубине сада, рядом с сараем, смакую одну сливу, а другую рассматриваю. И тут надо мной ласточка проносится, да так низко, что даже чиркнула крылом по моему уху. Сделала надо мной круг и влетела в приоткрытую дверь сарая. Мне стало любопытно. Наверняка там ласточкино гнездо. Я просунул голову в сарай и убедился, что был прав: под самой крышей гнездо прилепилось к стене, а ласточка кормит своих малышей. Они так смешно разевали желтые рты и пищали очень похоже как пищат маленькие, еще слепые, котята. Хотелось смеяться.

И тут опустил я глаза. И что же я увидел! Гроб. А в гробу мертвая старуха. В саване. В приподнятой сухой руке раскрытая книга. Сноп света падает из бокового окошка на страницы. Я онемел. И вдруг покойница захихикала. У меня ноги отнялись. Сердце заколотилось. Я ойкнул. И тут старуха повернула ко мне мертвое лицо и поманила пальцем. Я чуть не помер от страха.

Вскрикнул я и бросился бежать. Влетел в комнату, сел на стул и попытался осмыслить увиденное. Вошла мама, посмотрела на меня внимательно и говорит: «А ну рассказывай, что стряслось». Я и рассказал все как было. «Да ты что! – мама удивилась, подумала и произнесла: – Ничего страшного, разберемся. Да не трясись ты». И вышла. Вскоре она вернулась, да не одна, а с Серафимой Павловной, хозяйкой дома. Серафима Павловна, полная и степенная, старшая из сестер, преподавала в школе не меньше полувека, а сестра ее, года на два младше, худощавая и смешливая, Оксана Павловна, учила деток тоже немало лет. Мама и Серафима Павловна тихо переговаривались и улыбались.

Подсела ко мне учительница, взяла мои руки в свои ладони, пухлые и теплые, и завела разговор: «Хороший ты мой мальчик, успокойся. То, что ты увидел в сарае, это все чепуха. Даже не ломай голову. Понимаешь, моя мама, Елизавета Ивановна, иногда устает от нас. Мы с сестрой суетимся, гремим посудой, громко спорим, а это ее раздражает. Тогда она берет какую-нибудь книжку и уходит в сарай, где тихо и спокойно. Там гроб стоит, выдолбленный из ствола дерева лет тридцать назад. У нас так принято заранее заготавливать себе гроб, обычай такой, не удивляйся. Мы к этому гробу давно привыкли, смотрим на него как на мебель, которой место в сарае. Елизавета Ивановна укладывается в него будто в кровать, вздремнет чуток, а то и книжечку почитает. У нее там подушечка, набитая успокаивающими травами. Подложит эту подушечку под голову и отдыхает от нас, дочек своих. Она сейчас читала рассказы Бориса Житкова. Очень смешные рассказы. Почитай обязательно. Будешь смеяться. Ты все понял?». Я кивнул головой, что понял. Я и правда, все понял, успокоился, сердце ровно стало биться. И посмеялся вместе с мамой и Серафимой Павловной над своими же страхами.

Позже мы сидели на лавочке рядком с Елизаветой Ивановной. Я вслух читал рассказы Житкова, а Елизавета Ивановна кивала седенькой головой после очередного смешного эпизода, улыбалась и гладила меня по белобрысой голове сухонькой ласковой ручкой. Такие вот дела.

Так вот, не буду лукавить, скажу прямо, приехали мы сюда, чтобы варенье вишневое сварить. Папа мой любил его до неприличия. Еще с детства влюбился. Старшая сестра его, Граня, которая и воспитала его, сироту, прекрасно варила это варенье, сама с удовольствием пила с ним чай. И всю родню приучила. Вот папа чай пьет. В стакан положит два кусочка сахара, три чайные ложки варенья, пьет и еще из вазочки варенье прихватывает. Он математик, сахар ему нужен для умственной работы. Это все понятно. Но по-моему, слишком уж.

Адрес, где растет шикарная вишня, сослуживец его подсказал, Ильенко какой-то. Привезли мы с собой эмалированные ведра и таз, тоже эмалированный. С посудой тут в те времена туго было. И машинку для извлечения косточек тоже привезли. Таз и машинка оказались плохими помощниками. Варенье в тазу все время пригорало, а машинка не столько косточки извлекала, сколько давила вишню, дрянь машинка. Выручили хозяева. Выдали нам в пользование медный таз и три машинки. Машинки эти сделаны еще при царе, о чем клеймо на них говорит. И так лихо эти машинки выпихивали косточки из ягод, что мы удивлялись. И таз, их ровесник, отливал на солнце золотом и отражал небо, деревья и мою рожицу не хуже зеркала. И главное, сироп в нем не подгорал, как в нашем тазу. Во мне эти древности вызвали противоречивые чувства. С одной стороны больно уж хороши, а с другой чепуха какая-то выходила. Советское – значит это самое лучшее, как нас учили. А выходило наоборот. Ничего непонятно. Ладно, забудем про это.

Варили мы варенье, вареники с вишней ели, до того вкусные, что и слов нет. Правда, быстро эта сладость приелась. По честняку что бы я ел каждый день, так это вареники с творогом в сметане. Еще суп с галушками и кулеш. Это не еда, а едова! Высший класс! Но кто меня спрашивал, что на стол подавать. Что приготовят, то и ешь, не привередничай. Я и ел, потому что все в общем-то было вкусно, а я не фон-барон какой-нибудь, чтобы кривиться на еду. Прямо на глазах мы с сестренкой заметно округлились на украинской еде, радуя родителей.

Быстро время пролетело, пора нам и возвращаться. К дому подъехала серая лошадь, впряженная в телегу. Пожилой мужик в застиранной рубахе-вышиванке и в кирзовых сапогах помог нам погрузиться на телегу. То и дело он снимал соломенную шляпу, обтирал вспотевшую лысину тряпкой и шмыгал красным носом. Мы тепло распрощались с хозяйками, этими милыми училками, взобрались на телегу и поехали.

Дорога ухабистая, нас все время покачивало. Покачивало и ведра с вареньем. И постепенно сироп стал просачиваться сквозь холстину, которой обвязаны были горловины ведер. Родители стали удерживать эти непослушные ведра, чтобы они не вздумали завалиться набок. А желание у них такое явно было. И все же при толчках на ухабах ведра подскакивали как живые, источая сироп. И руки родителей волей-неволей покрылись сиропом. Откуда ни возьмись налетели пчелы, осы, мухи всех мастей. Стали противно жужжать, лезть на ведра, на родителей. Отец чертыхался, мать молча отмахивалась. Мы с сестренкой смеялись, хотя смешного тут было мало. Смеялись, пока к сестре в рот муха не залетела, а меня пчела не укусила.

Наконец приехали на Железнодорожный вокзал, погрузились. Паровоз погудел, выпустил столб дыма и тронулся. Прощай, Полтава! В купе ведра задвинули под нижние полки, впритирку с чемоданами. Но они и там вели себя не совсем прилично, все время позвякивали на стыках рельсов, а во время резких рывков вообще бухали, как будто их кто дубиной шарахнул. Такие вот дела.

И вот наконец Москва, Киевский вокзал. И новая трагедия. Во время выгрузки одно ведро вообще завалилось набок и вылило на перрон, чемодан, многочисленные сумки изрядную порцию варенья. Все перемазались, прибывшие и встречающие все время наступали в сладкую лужицу и зло чертыхались. Носильщики отказались донести наши вещи до стоянки такси. Отец рассвирепел, ударил ногой по ведру и заявил, что сей же час закинет эти ведра к чертовой матери. А мама моя и говорит: «Андрей, а ну прекрати истерить! Возьми себя в руки, не будь бабой». И как ни странно, слова эти привели отца в чувство. С большим трудом перетащили мы свой скарб на привокзальную площадь, к стоянке такси. Но нам не повезло: ни один таксист не согласился взять нас с нашими липкими вещами, потому что потом салон кабины едва ли отмоешь. Правда, какой-то частник согласился, но заломил такую несусветную цену, что папа послал его на три буквы.

Перебежками дотащили мы свою поклажу до трамвайной остановки. Погрузились и поехали на свои родные Фили. И всю дорогу родители переругивались. Заодно отец проклинал на весь вагон Полтаву, хохлов, в придачу и всю Украину с их проклятой вишней. А Ильенко, насоветовавшему ехать в Полтаву, обещал начистить рожу и выгнать из своей бригады конструкторов.

Наконец доехали до своей остановки «Поселок Орджоникидзе». Тут знакомый отца, сослуживец, с сыном подростком встретились. Они и помогли донести вещи до квартиры. Живехонько помылись мы в ванной, переоделись и стали потихоньку приходить в себя. Ведра поехали под кровать. А отец сказал, как отрезал, что с этих пор никогда не притронется к вишневому варенью, так как возненавидел его на всю жизнь. И правда, не притронулся, хотя с детства обожал. Надо же, какой характер у моего отца, я и не подозревал.

Чтобы не раздражать его, мы ели это варенье в его отсутствие. Нам оно скоро приелось. Мама расфасовала по банкам эту прелесть и раздала знакомым и родственникам.

Прошло пару лет. Из под Воронежа приехала погостить старшая сестра отца, тетя Граня, та, которая вырастила его. Понавезла гостинцев всяких, в том числе и несколько банок вишневого варенья. Отец, естественно, не желает его есть. Тетя Граня ничего понять не может, что за фокусы. Тогда мама тайком рассказала ей всю историю. Тетя Граня посмеялась и пообещала Андрюшу вылечить.

Вот сели за стол ужинать, а тетя Граня снимает с руки часы, которые ей подарил отец, и протягивает папе. «На, забери назад свой подарок, потому что он не от сердца. Оказывается, ты меня не любишь, а только притворяешься». Отец в недоумении: «Да с чего ты, Граня, взяла. Люблю я тебя и очень уважаю». «Да нет, – говорит тетя Граня, – не любишь. Я старалась, варила варенье своему любимому братику, а ты нос воротишь. Докажи, что любишь, съешь, Андрюшечка, хотя бы ложечку». «Ну давай, съем, – согласился отец, – только ложечку». Закрыл глаза и открыл рот. Тетя Граня зачерпнула столовой ложкой варенье и отправила братику в рот. Отец съел варенье и рассмеялся. С этого момента вишневое варенье было прощено, из подполья вернулось в вазочки, украшая чайные церемонии нашей семьи. Вот такие дела.

С тех пор прошло больше семи десятилетий. Все ушли в мир иной. Один я за всех доживаю в сиротстве.

Сижу я и пью чай с вишневым вареньем. И кто знают, может, с небес смотрят на меня мои родные, улыбаются и радуются, что не забыл я их, не забыл, что и они любили пить чай с вишневым вареньем.

Март, 2023 г.

Гагры

Однажды гулял я по набережной с девушкой Олей. По левую руку плескалось море, с тихим шипением накатываясь на галечный берег. Справа городок Гагра высвечивал огоньками окон и уличных фонарей. А над нами черное южное небо загадочно подмигивало яркими звездами. Словом, лирика и все такое. Мы шли с танцевальной площадки какого-то санатория от Министерства Обороны. Музыканты, залетные, из Черновцов, играли все что угодно. Тут тебе и вальсы, и фокстроты, и буги-вуги, и чарльстоны, и даже рок-н-ролл. А за небольшую денежку бабахали и лезгинку, и «семь сорок», и прочее, полузапретное, но зажигательное и раскрепощенное. Мы с Олей утанцевались. Время было за полночь. Пошел я провожать Олю до дома, где она с подружкой, тоже из Горького, снимали комнатенку. По рублю с носа. Оля очень даже хорошенькая, синеглазая, с копной густых каштановых волос, уложенных под Бабетту. Была такая прическа, очень популярная и красивая. И приодета Оля неплохо, простенько, но как говорится, с немалым вкусом. Правда, ножки у нее немного сплоховали, чуть с кривизной, чуть-чуть, но все же… Хотя это ее и не портило, а даже придавало некоторый шарм, вызывая образ наездницы.

И вот идем мы, иногда останавливаясь и целуясь. А целоваться я ох как любил. Идем, а навстречу толпа местных ребят. Примерно, мне, девятнадцатилетнему, одногодки. Орут, хохочут, даже визжат. Человек десять, не меньше. Ситуация. Я обернулся – за нами никого. А на нас надвигается эта бесноватая орава. Ночь. Безлюдье. Шпана местная. Что-то да будет. Ножа или кастета, жаль, в кармане нет. К бабушке не ходи, а привяжутся. Днем и то иногда цепляются, особенно когда ты с дамой. А тут ночь глухая. В Абхазии я не первый раз, местные привычки малость знаю. Мама родная, меня точно изобьют, а то и зарежут как барана. Олю изнасилуют. Тут такое нередко бывает. Оля испуганно прижалась ко мне, в глаза заглядывает. Что делать? Идем навстречу. Не брошу я тебя, Оля, ввяжусь в бой. Хотя бы двоих-троих покалечу. А там что будет, то и будет. А вообще-то мысль промелькнула подлая в голове: какого черта я сюда приперся, в эти Гагры проклятые.

* * *

Дело было так. Отцу на работе горящую путевку в эти Гагры всучили. Раз горящую, то, считай, за копейки. На конец сентября. Отец купился на дармовщинку и поехал. Дней через пять звонит по телефону: «Сынок, погода здесь отличная, море – парное молоко. Приезжай». Два раза меня звать не надо, знал отец, что от Черного моря я просто чумею. Я тут же засуетился. Выбил отпуск, правда, с трудом, но выбил, занял денег, собрал минимум вещей в чемоданчик и рванул в Аэропорт. Рано утром. И через два часа уже летел в самолете Ту-114. Повезло: кто-то отказался от полета, а мне билет этого кой-кого продали. Бывает, как говорится, везет дуракам. Полет вполне понравился. Угощают лимонадом, боржоми, конфетки дают. Курить можно. В спинке переднего кресла вытяжка воздушная. Кури на здоровье. Единственно, нельзя дымить в потолок, а только в эту самую вытяжку. Иначе стюардесса, милая такая и опрятная блондинка, пожурит слегка, погрозив пальчиком. Время быстро пролетело. Вот уже и Адлер. На автобусе всех спустили в город. Недалеко и железнодорожная станция.

До Гагр на местном поезде рукой подать. Купил билет. А поезд-то часа через три отчаливает. Что, думаю, время терять. Пошел к морю, обнажился до трусов и бултыхнулся в набежавшую волну. Наплавался всласть, вылез, растянулся на плаще и прочих шмотках. И правда, не солгал отец. Вода – парное молоко. Теплынь такая, что не верится в конец сентября. Лето в самом разгаре. А в Москве холодрыга и проливные дожди. Прилетел я сюда в болоньевом плаще, шерстяном свитере, на котором паслись северные олени. Куда все это девать? Ладно, разберемся как-нибудь. Завел я будильник, который всегда со мной, чтобы разбудил он меня через два с половиной часа. Подложил под голову чемоданчик, чтоб не сперли, и уснул. Будильник разбудил в положенное время. Спина, плечи, ноги горят огнем. Оглядел я себя со всех сторон. Мама родная, сзади красный, как вареный рак, а спереди белее сметаны. Смех и грех. Делать нечего, быстро оделся и побежал на станцию. Влез в вагон и, не прошло и часа, оказался на привокзальной площади Гагр.

По-южному красиво вокруг. Море, пальмы, олеандры, белые и черные лебеди в маленьких прудах. И прочие курортные разности. Что удивило, это ребятишки, гоняющие мячи на любых свободных полянах. И смотрю, виртуозно чертяки этакие мячом владеют. Ну прям бразильцы, не меньше. Тбилисское «Динамо» в те времена блистало на футбольном небосклоне. Было с кого абхазским ребятам пример брать.

Ну ладно, в конце-концов, нашел я отца. Естественно, обнялись. Приятно, что там ни говори, встретиться с родным человеком вдали от дома, черти где. Тут отец и говорит: «Сынок, как я рад, что ты приехал. Да вот беда-то какая. Не дают тебе место-койку в этом вшивом Доме отдыха. Уперлись сволочи. Говорят, мол, нет мест и точка. А я-то знаю, что есть. Я им взятку предлагал, да, видно, мало». Папа, папа, не велика беда. На каждом углу частники зазывают. За рубль в сутки. Пошли искать удобное пристанище. И нашли. У подошвы горы, немного выше ресторана «Гагрипш». Хозяева из армян. Полные, добродушные. Домик двухэтажный, с балконом. Садик с мандариновыми и инжирными деревьями. А с веток, кроме мандаринов и инжира, свисают тяжелые гроздья черного винограда, по-моему, сорта «Изабелла». Овчарка, крупная и мускулистая, по-хозяйски медленно подошла ко мне и внимательно посмотрела мне в глаза. Я поздоровался с ней и погладил по голове. Она тихо зарычала, и шерсть на загривке поднялась дыбом. Но не укусила, успокоилась и села на задние лапы. Хозяйка, с карими маслянистыми глазами и седой прядью в густых иссиня-черных волосах, воскликнула, когда я гладил собаку: «Ой, не трогайте Мурата! Укусит!» А хозяин, поправив шерстяной платок на отекшей шее, успокоил ее: «Маша джан, Мурат в хороших людях разбирается». Признаться, я собак не боюсь, я их люблю. И они это чувствуют. Если и кусали, то один или два раза за всю жизнь, да и то потом извинялись. Мол, извини, брат, ошибочка вышла.

Через несколько дней погода скукожилась: небо заволокло серыми облаками, пошли дожди, сильно похолодало. Отец потерпел дня три, плюнул и укатил домой. А я остался. Что здесь мерзнуть, что в Москве – нет разницы. Зато здесь море, которое я так люблю. Когда я еще его увижу… И словно в награду за мое терпение погода вскоре наладилась. Опять жара, тихий ветерок и ласковое море. Вернулось лето как ни в чем не бывало. Изо всех репродукторов вновь понеслось «О, море в Гаграх» – гимн города. Я ввинтился в курортную жизнь. Подружился с хозяевами, собирал с деревьев виноград для маджары, молодого вина. Мурат вообще стал моим лучшим другом, так и ходил за мной по пятам. Я познакомился с Олей, прекрасной девушкой. Играл на пляже в волейбол и бадминтон. Совсем забыл про Москву. На пляже меня многие знали, потому что я выделялся на фоне пузатых и вялых мышцами хорошей фигурой. Секрет был прост: года три уже я занимался культуризмом. А это было внове, многие даже не знали, что это такое. Может, Оля и влюбилась в меня за красивую фигуру. А не исключено и за то, что читал ей стихи Есенина, которого обожал.

Тут проносится весть по городу, что совсем рядом, в Пицунде, отдыхает сам Никита Сергеевич Хрущев. Приятно нам стало, что вблизи, считай в двух шагах, купается и загорает Генеральный Секретарь ЦК КПСС. И однажды утром развернул центральную газету один рыжий человек да как заорет: «Ухга! Ухга!» Картавый он был и букву рэ не выговаривал. Все на него обернулись. Что он, с ума сошел? А он опять орет: «Хгуща сняли! Кукухгузника скинули!» Мы подошли, заглянули в газету – точно. По состоянию здоровья снят со всех постов и отправлен в отставку. Наверное, на солнце перегрелся и получил солнечный удар. Ничего себе. Все по-разному восприняли эту потрясающую новость, но как-то сдержанно. А этот картавый все орет: «Ухга! Ухга!» Я взял его за руку и говорю так спокойненько: «Закрой пасть! Не то в рыло дам». Он стал вырываться и верещать во все горло: «Милиция! Милиция! Бандит!» Пляжники меня еле оттащили, а Оля успокаивала. А потом и вовсе увела с пляжа. Успокаивался я медленно и все сожалел, что не успел картавому дать в харю.

Вот вам, может быть, смешно, а я тогда заступился за Никиту Сергеевича от чистого сердца. Смотрите, он дружил с самим Фиделем Кастро, спас Кубу от американцев. Потом, построил Асуанскую плотину в Египте, обещал показать Америке кузькину мать и чуть не перегнал ту же Америку по мясу-молоку. Но и это не главное. Хрущев вызволил из колымских лагерей моего родного дядю. Дядя Коля вернулся домой в пятьдесят шестом году после двадцатилетней каторги. Оказалось, что он вовсе не японо-английский шпион, а вовсе даже наоборот, патриот и невинно осужденный. Он чудом уцелел, а два его брата и дядя по матери сгинули навечно. И где их могилы – никто никогда не узнает. Царствие им Небесное. Дядю Колю я уважал и любил. И потому был признателен Хрущеву, прощая многие несуразности его правления. Такие вот дела.

* * *

Несмотря на государственный переворот танцевальные площадки не закрыли. И мы в тот вечер натанцевались до упаду. В Гаграх было, конечно, некоторое смятение. Как же, не каждый день все-таки вождей скидывают. Но мало кто воспринял это как трагедию. Никто не плакал, не вопил и, тем более, не рвал на себе волосы. Жизнь, как ни странно, продолжалась. Вот мы с Олей и утанцевались. И в результате поздних танцулек сталкиваемся на набережной нос к носу с толпой местных бандитов. Сошлись мы. Один, высокий парень, довольно симпатичный с щегольскими усиками, очевидно главарь шайки, со смехом говорит: «Здорово, кацо!» «Здорово», – отвечаю. «Догадайся, какой у нас праздник?» – говорит. Я напряженно подумал, и тут меня осенило: «Хрущева сняли». Все заржали, а главарь шайки хлопнул меня по плечу и попросил: «Скажи еще раз». «Хруща сняли», – повторил я. Шайка заорала восхищенно и заулюкала: «Хруща сняли! Хруща сняли! Хруща сняли!» Тут появилась большая бутыль в плетенке, кружка. Заводила налил кружку вина до краев и сказал радостно: «Выпей, брат, за это». Делать нечего, я выпил. Вино оказалось очень хорошим, с клубничным привкусом. А потом все стали пожимать мне руки и хлопать по плечам. И мы разошлись в разные стороны. А главарь обернулся и крикнул: «Красивая у тебя девушка, брат! Береги ее». Оля покраснела. Такие вот дела.