Текст книги "Химера: Проза. Лирика. Песни (Авторский сборник)"
Автор книги: Валерий Беденко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)
Вспомнил я об этом эпизоде из моей жизни и рассказываю, кому интересно, потому, что недавно разговорился с соседом за жизнь. Дело почему-то дошло до Хрущева. И он поведал, как узнал о его снятии. Сейчас сосед – полковник в отставке. А когда-то был старшим лейтенантом ракетных войск. И вот как-то заступил на дежурство в бункере управления запуском стратегических ракет. По определенному сигналу он должен нажать кнопку – и миру копец, включая Америку. Вот сидит он, и вдруг сверху по железной лестнице, с грохотом, спускается политрук полка. Молча с грязными сапожищами лезет на стол, топча журнал дежурств и снимает со стены портрет главнокомандующего, Никиты Сергеевича Хрущева. И уходя, с кривой ухмылкой рявкает: «Сняли кукурузника! По делом ему, суке!»
В армии Хрущева не любили. И имели на то причины. Такие вот дела.
Конотоп
Идут бои между Украиной и Россией. В кошмарном сне не могло такое присниться. И это не сон, а кошмарная действительность. Крым был наш, потом стал ваш, а теперь снова наш. Дурдом на выезде. И все из-за ошибок вождей. Головы им всем поотрубать.
Суки они драные, а не вожди. У них ошибки, понимаешь ли, а у народа мозги набекрень поехали, кровь полилась ручьем. Верно, верно говорит народная поговорка: «Паны бранятся, а у холопов чубы трещат». Если и переврал поговорку эту, то без злого умысла, а по причине старческой деменции, как сейчас принято называть отупение мозгов. Но смысл все равно понятен.
Провались все пропадом, нет желания жить в настоящем подлом времени. Вот сейчас стукну себя по башке и окажусь в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году. Прыгну назад, в прошлое столетие, прошлое тысячелетие.
Вспоминаю брежневские, хрущевские времена. Поездки на Украину, пардон, в Украину, в Крым. Ну да, обзывали иногда нас москалями, кацапами, но так, по стародавней привычке, со смехом, без злобы. Такие вот дела.
Где-то в середине семидесятых годов возвращались из Крыма на поезде «Феодосия – Москва». С пустыми руками, не считая мелких сувениров из раковин рапана да горсти цветных округлых камешек, собранных в полосе морского прибоя. Не новички, кое-чему обучены. Знали, что на курортах цены на фрукты много выше московских. И что на любой украинской станции цены на фрукты-овощи просто смешные. И не на килограммы торгуют, а ведрами. Правда, ведра разные бывают, но тут уж не лопухайся, а выбирай ведро побольше, десяти, а то и двенадцатилитровое.
В Конотопе прикупили пару дынь, за километр пахнущих детским, а может и земляничным мылом, ведро огромных помидоров, на изломе мясистых и с сахарными искорками, ведро янтарных слив «Ренклод» и ведро груш «Бере Рояль», крупных и душистых.
Женщина, полная, средних лет, хозяйка груш, заметив, что мы положили глаз на ее товар, затараторила: «Берыте, берыте – дуже добри груши». И тут же добавила сверху еще пару груш. Купили конечно. Тем более, что таких груш в Москве не найти, да и цена прямо-таки по нашим понятиям совсем смешная.
Мама дорогая, столько набрали, что хоть грузчика нанимай. Вот она наша жадность ненасытная. Переглянулись с женой. Честно признаюсь, жена она мне или не жена, точно сказать не смогу. Скажем, жена, но гражданская. На том и порешим. Делать нечего, ухватили сумки и баулы, поволокли через силу к своему вагону. Такие дела.
Подходим к вагону, а там толпа народа: и пассажиры тут, и торговки, и вообще праздный люд. Проводник стоит в дверях, скрестив руки на толстом животе, и никого не впускает. Прямо Брестская крепость, не меньше. В чем дело, едрить тебя в корень?!
Дородная хохлушка в какой-то серой кофте крупной домашней вязки сует под толстый нос проводника железнодорожный билет. Рядом с ней два огромных мешка, завязанных под горлышко, с пяток больших кошелок, да еще плюс корзина, прикрытая рогожкой. Истинная мешочница, правда, приятная лицом и статью. А мешки и кошелки с корзиной в придачу ждут не дождутся, когда же это закончится базар-вокзал, надоело им валяться на земле, заплеванной семечковой шелухой.
Ждал и мужик, чоловик по местному, в кирзовых сапогах, одетый по колхозному, в какую-то спецовку и шаровары, заправленные в облупленные сапоги. Был он могутен в плечах да и во всем теле. Роста выше среднего, с багровой, бычьей шеей и кулаками с мою голову. От него исходил довольно приятный аромат из букета свежей горилки, хлеба и табака.
Проводник, мясистый и тоже немалый ростом, разъяснял женщине, чего там разъяснял, орал почти, вытаращив глаза: «Русским языком еще раз объясняю, глупая – местов нет!». «Як нема? – возмущалась женщина. – Вот же билет, побачь». «Ничего не знаю, мест нет, – вскричал проводник, – а то что вам в кассе липу всучили, не моя забота. В кассу идите и разбирайтесь».
Места, между прочим, в вагоне были, это мы знали. А вот почему проводник так нагло врет, не совсем понимали. Но он-то наверняка знал, почему врет. Знал, по-моему, и мужик в кирзачах, муж этой самой женщины. Он отодвинул жену в сторону, подступил к проводнику и сказал хрипловатым голосом: «Колы жинку ни посодишь, бисова душа, – харю размажу. Вразумив?» Проводник явно не вразумив и стал кричать, обращаясь к нам, родным пассажирам его вагона, и местным торговкам: «Граждане, товарищи дорогие, вы слышали, вы слышали, как он мне угрожает?»
Кто-то слышал, кто-то нет, кто промычал что-то под нос, а кто и засмеялся. Тогда проводник стал кричать визгливо: «Милиция! Милиция!» «Ах, ты так, курва, – сказал мужик, – тогда получи!» И не дожидаясь милиции размахнулся да как врежет кулачищем, что и обещал, в харю. Проводник повалился наземь и размазывая ладонью кровь по лицу, заплакал. Жалко его стало. Я рванулся, чтобы отомстить за нашего вагоновожатого, но жена, Томка, маленькой, но крепкой рукой, удержала меня.
Кто-то все же попытался утихомирить драчуна, к тому же прибежали проводники из соседних вагонов на помощь коллеге. Но муж жены своей бедной не больно-то испугался, а нагнув голову и исподлобья глядя на потенциальных укротителей, сказал глухим, предупреждающим голосом: «Хто полезет – убью! Клянуся Лениным, Сталиным и всеми Святыми!» И все поверили, что точно убьет.
Подсадил он свою жену, мешки-сумки с корзинкой в тамбур втащил. Такое вот хамло. Все возмущались, кроме привокзальных торговок, негодовали, но в драку не лезли. А мужик, чоловик по ихнему, сказал твердо: «Вот тебе кажу, мурло, колы не довезешь жинку до миста, я тя, курва, с того свита достану. Врозумив? И всем кажу, тилько обидьте жинку, худо вам стане». Такие дела.
Проводника все жалели, даже торговки; поставили на ноги, отряхали одежду от пыли и семечковой шелухи. Кто-то отирал белым платком кровь с лица. И все же, ловко, однако, удар в нос пришелся. Распух нос и источал алую, в сгустках, кровь. А проводник наш все плакал. Чего там говорить, признать надо, что хоть и нагловат, но не боец, нет, не боец.
Тут и милицейский наряд подоспел, два молодца: лейтенант и сержант, сытые и загорелые. Стали выяснять, что здесь случилось. Все загомонили, но лейтенант остановил этот гомон поднятым пальцем. Муж своей бедной жены сказал, что ничего не случилось, а вышло недоразумение. Мол, поначалу проводник не пускал жинку в вагон, но потом разобрались. А то, что у него нос распух да синяк под глазом, это он поскользнулся. Пассажиры зароптали, что все неправда, что брешет мужик, чоловик по ихнему, что он избил проводника.
Лейтенант достал блокнот, ручку и пообещал опросить свидетелей, только не здесь, а в отделении милиции. Поезд он задержать не имеет права, но на следующий, может, и посадит. Но сказал это так неопределенно, что свидетелей не стало. Я хотел было, да подумал немного и быть свидетелем расхотел. Правда, где ты, ау. В чистом поле бродит, никому ненужная. Пока она там бродит лейтенант потребовал предъявить билет. Проверил тщательно и сказал, что все правильно, билет настоящий, и вагон, и место указаны как полагается.
Все устаканилось: пассажиры залезли, протискиваясь между мешками, влез и проводник. Убрав за собой ступени, дежурный по станции поднял флажок, свистнул в свисток, паровоз гуднул и тронулся с места. Перрон поехал назад, отдаляясь вместе с торговками и чоловиком в кирзовых сапогах.
Жинка его благополучно доехала до нужной станции, кажется, если не изменяет память, «Запорожье» эта станция. Ехала она до кумы, как рассказала попутчикам; везла подарки и сало на продажу. С проводником почти помирилась и зла на него не держала.
Тогда я призадумался, да и сейчас так думаю, что повезло той жинке с ее чоловиком. Она за ним как за каменной стеной. Как такого не любить. Вот я смог бы так, как тот конотопец, за свою Тому, на толпу попереть? Сомнение отчего-то берет, хотя, черт его знает, может, и смог бы.
Конотоп, Конотоп… Бои там сейчас идут. Наши наших убивают.
Богородица плачет. Сатанинская Америка хохочет и хлопает в ладоши. Господи, вразуми ты заблудших, сними с нас проклятие твое.
Ярмарка дружбы
Живу я в Кунцеве, что на западе Москвы. На Кунцевской же улице, которая упирается в улицу Партизанскую. И что любопытно – Кунцевская в давние времена именовалась проспектом Сталина, а Партизанская носила имя Лаврентия Берии. По жизни они были неразлучники, даже и улицами сдружились. Вот в каком интересном месте я живу.
Рядом с моим домом Дом Пионеров, где в десятках кружков детишек бесплатно обучают рисовать, играть на музыкальных инструментах, танцевать, в спортивных секциях совершенствовать тело. И прочее, прочее, прочее… Этот центр детской культуры – старинный особняк с колоннами и балконом по всему периметру второго этажа. Повезло пионерам! Недавно в нем заседал Исполком Горсовета, да что-то тесновато им вдруг стало, – отстроили себе дворец посолидней. А особняк милостиво отдали детишкам. Спасибо доброму Исполкому! А само здание при царе-батюшке возвел какой-то барон немецких кровей и барствовал в нем, пока не помер, угодив под колесо революции. Спасибо барону, а заодно и революции!
Перед этим особняком площадь большая, на которой по воскресеньям духовой оркестр играет, а народ веселится и разные танцы отплясывает. А в Дни Пионерии ребятишек в пионеры принимают, галстуки им повязывают, клятву с них берут, что будут хорошими и достойными. А вот с недавних пор ярмарки стали устраивать. Тоже дело неплохое. С пятницы на воскресенье. Причем, не просто ярмарки, а ярмарки союзных республик. То белорусы приедут со своим товаром, то украинцы, то грузины. Понавезут всего, чем сами богаты, а мы и рады, только успеваем хватать да рубли отстегивать. Богатые ярмарки. Не в пример магазинам, в которых все вдруг пропало, даже крысы разбежались, попискивая от голода. Время такое пришло, – перестройка началась. Главный перестройщик и сам такого эффекта не ожидал, а мы тем более. И вот перестройщик наш надумал одним махом две задачи этими ярмарками решить: накормить злых и голодных москвичей до пуза и дружбу пошатнувшуюся с республиками возродить. Умный он! Правда, не очень. Такие дела.
И вот приехали латыши из страны песчаных дюн и прохладного моря. Чего только не понавезли. Ширпотреба всякого навалом. И съедобного целый воз и маленькую тележку. Сала соленого и копченого, салаки в разных вариантах, кур и уток копченых в золотисто-коричневых корочках, от одного только взгляда на них, слюни сами собой текут. Артишоков колючих, спарж бледных, кольраби, брокколи, овощей незнакомых нам и оттого не очень привлекательных. И пива своего привезли. И в бочках, и в бутылках. За это им особое спасибо. Короче, много всего понавезли, нужного нам позарез и нужного не очень.
Солнце теплое и яркое, несмотря на конец сентября, смотрит на нас и вместе с нами радуется. Из динамиков песни популярные голосами известных латышских певцов надрываются, за прилавками продавцы в красочных национальных нарядах вальяжно товар предлагают. Праздник да и только.
Пришли и мы с женой за покупками. Четыре авоськи с собой захватили; деньжат, что в заначке лежали, выгребли. Я сразу к бочкам с пивом рванул. Знаю, не понаслышке, что пиво у них, латышей этих, очень, и даже очень. Получше нашего, московского. Я конечно патриот, но не до такой же степени. Что есть, то есть. Выпил с наслаждением кружку, пену стряхнул, крякнул и решил повторить. Да не вышло, – жена от бочки за рукав оттянула. «Мы зачем сюда пришли? пиво лакать? – упрекает. – Пойдем отовариваться».
Продавцы вежливые, улыбаются. Но как-то не по-нашему, а особо складывают губы, обнажая зубы, как будто произнося звук «чи-из», – сыр по ихнему, по западному. Где их так обучили? Вот так, наверное, людоед улыбается своей жертве, прежде чем слопать. А вообще-то, наплевать на их улыбки. Мы не за улыбками пришли, а за салом. Ох, эти мне латыши! Бузят у себя там, не хотят, хоть убей их, с нами жить, воли требуют. И приперлись сюда не по доброй воле, а по указке ихних партийных бонз. Нам-то все равно. А сало хорошее, особенно копченое. Человек я русский, правда, с каплей украинской крови. Вот эта капля, наглая такая, сало просто обожает. Ну я не стал упрекать эту каплю, а поддался ей и тоже сало полюбил, особенно с цибулей или с чесноком.
Ну так вот. Мы с женой сначала по свитеру шерстяному купили, – хорошие свитера, с оленями на груди. Шпротов рижских взяли несколько банок, пару кило копченой салаки, а потом и к салу подступились. Соленого сала, обсыпанного тмином, купили у одного дядечки в войлочной шляпе с красным петушиным пером. Дал нам попробовать – во рту тает, душу веселит. Хотели один килограмм взять, а тут решили: нет, возьмем два, а лучше три. А вот копченого сала у этого мужичка с пышными пшеничными усами не оказалось. Жаль. Мы его спрашиваем, – а не знает ли он случайно у кого лучшее копченое сало. Он кивнул головой в знак того, что понял, и прокричал: «Хельга!»
В соседнем ряду эта Хельга торговала копчеными гусями и салом копченым. Мы к ней направились. Хельга, высокая стройная блондинка, лет сорока, не больше, со светло-серыми глазами, в национальном костюме, можно сказать, красивая, а можно и не сказать. Что-то было в ней особенное, неприятное. Серые глаза ее какие-то холодные, и вся она чем-то напоминала манекен с витрины магазина. Ощущение такое.
Я с шуточками: «Взвесьте нам, дамочка Хельга, шмат потолще и повкусней, чтобы мы ели, водочкой запивали и вас добром поминали». Вот такой я шутник, шут гороховый, к месту и не к месту. Она даже и не улыбнулась. Отрезала пласт килограмма на два, завернула в пергамент. Мы расплатились. А я не угомонюсь никак, лезу с расспросами, дурь свою выставляю: «Хельга, как там у вас в Латвии? Хорошо ли живется?» Она посмотрела на меня как на кучу дерьма, брезгливо и злым прищуром. «Плохо живем! – отвечает. – Скоро хорошо заживем. Без вас.» Вот так-так, поделом мне, не лезь куда тебя не просят.
Отошли на пару шагов. Обидно мне стало, я и говорю жене, тихо так: «Вот же сука какая! Чухонка проклятая. Не знает, что торгует на улице Сталина, рядом с улицей Берии. Вот встали бы они на денек из гробов. Ярмарку эту вмиг на Колыму бы укатали, а сучку эту товарищ Берия лично бы расстрелял, а второй пулей главного нашего перестройщика – зуб даю – укокошил. Я не большой почитатель Сталина и Берии, но тут бы зааплодировал.» Я тихо это все жене говорю, чтобы никто не услышал, но тут случайно взглянул на эту чертову Хельгу и понял, что всю мою болтовню она уловила. Ну и слух у нее, просто собачий. Смотрит на меня со злобой на лице и шипит как змея: «Русская швайль!» Такие дела.
Михаил Сергеевич, плохой ты мирильщик. Не помогли твои ярмарки дружбы народов. Разбежались все республики от нас в разные стороны. Все нас не только не любят, а люто ненавидят. Особенно прибалты, эти литовцы, эстонцы и латыши. Чухонцы эти, прости Господи. Воевать с нами собрались. Смешно, да не очень. Ну что ж, повоюем, коли просят. Как говорится: пики наставим, поедем воевать. За Русь Святую не грех и погибать.
Вот такие дела.
Вадловы Воды
По дороге, виляющей между холмами, покрытыми сплошь виноградниками, приехал я минут через пятьдесят из Вадловых Вод в Кишинев. Приехал вроде бы по делу, по своим репортерским делам. Поговорил в Агенстве Аэрофлота с руководителем подразделения Алиевым Теймуром Джабаровичем, с сотрудниками насчет новой автоматической системы учета билетов. Уяснил, что теперь легче будет контролировать билетные кассы, где засели почти сплошь жулики, если называть все своими именами. Будет больше порядка, меньше жалоб от пассажиров и меньше нагоняев от начальства, что сидит на самом верху. Короче, разобрался я, но не совсем. Обещал еще разок-другой приехать.
Алиев произвел на меня приятное впечатление. Чувствовалось, что человек на своем месте. Да и приятный в общении. Да и симпатичный. Высокий, с правильными чертами лица, с аккуратными усиками. И форма на нем сидела элегантно, не мешком, как на некоторых. И не стал намекать, что он родственник Гейдара Алиева. А соблазн велик, хотя в Азербайджане каждый четвертый носит эту фамилию. Но это не все у нас знают, поэтому обмануть нас – это раз плюнуть. Кстати, Теймур поинтересовался, где я осел. Я сказал, что снимаю комнату в частном доме, на вершине горы, под самым кладбищем. Все бы ничего, но далековато до Днестра. Приходится добираться на автобусе, который редко ходит, часто опаздывает, а то вообще иногда ломается в пути. Теймур Джабарович, милый человек, покачал с сочувствием головой, поднял трубку телефона и куда-то позвонил. Переговорил, упоминая мою фамилию, а потом написал на листке отрывного настольного календаря адрес. Вручил мне и сказал: «Это координаты нашей базы отдыха. Она на самом берегу реки. Плата за жилье буквально копеечная. Хозяйничает там бывший летчик на пару с женой, люди порядочные и душевные. Они Вас ждут.» Я поблагодарил и пошел на выход.
До автобуса оставалось часа два. Решил позвонить в Москву, матери, а может и теще, что отдыхаем хорошо, что выслали посылки с яблоками «Снежный кальвин» и початками кукурузы. Конечно, не скажу, что яблоки с колхозного сада, а кукуруза с колхозного же поля достались даром, а точнее уворованы. Я не закоренелый воришка, но хозяин Гриша убедил меня, что здесь так принято, и сам повел меня и в сад и на кукурузное поле. Раз так принято, глупо сопротивляться. Но и говорить об этом вслух незачем, тут так принято…
Ну ладно, позвонить по межгороду можно только с Главпочтамта, это ясно. А где он? Обратился к первому встречному милиционеру, молодому, с модными баками и щегольскими усиками, красивому, как молодой бог. Спросил вежливо, где у них тут Главпочтамт. Он козырнул и рукой показал направление, прибавив, что полкилометра придется пройти. Я пошел. Шел, шел, а проклятого почтамта нет как нет. Навстречу идет другой милиционер, тоже молодой, с баками и усиками, до смешного похожий на первого, стройный и высокий, в облегающей по фигуре гимнастерке и лихо заломленной фирменной фуражке. Что их тут под копирку штампуют? Ферты да и только. Спрашиваю, где же этот Главпочтамт? А он отвечает, что я его прошел. Надо вернуться метров на двести. Я развернулся и пошел. Как это я его проскочил? Надо сказать, довольно жарко, градусов так под тридцать, пот по лбу покатился. Я чертыхаюсь, платком отираюсь и шаги отсчитываю. Вот уже и двести шагов с гаком прошел, а почты этой проклятущей нет как нет. Уж не насмехается ли надо мной местная милиция? Похоже на то.
Спрашиваю у встречного пожилого мужчины с маслеными карими глазами и отвисшей нижней губой, похоже, еврея, мол, так и так, два милиционера загоняли меня. Не пойму, то ли сами не знают, где Главпочтамт, то ли издеваются. А тот и говорит, хитро прищурившись: «Они же романешты, наследники Рима, наслушались румынского радио да и взаправду поверили дурачье. Вот и ведут себя так свысока ко всем остальным инородцам. Мало что вы не молдаванин, а еще и не местный, это у вас на лбу написано. Вот и результат. Посмеялись они над вами, молодой человек».
Странно мне это было слышать. В Вадловых Водах, где много сельского населения, ко мне относились хорошо, никто насмехаться и не думал. А тут столица, центр цивилизации и плюрализма, а получается, что национализм цветет здесь пышным цветом. Странно как-то… Такие дела.
Соломон Исаакович, так звали моего нового знакомого, любезно предложил проводить меня до этой главной почты, за что спасибо ему большое. Я бы опять заблудился, тем более что почта эта находилась совсем на другой улице. Заодно он показал мне пару-тройку винных погребков, куда неплохо бы занырнуть, где не разбавляют вино и не обсчитывают. За что ему особое спасибо.
Отзвонился я, доложился, что все в порядке, вышел на жаркую улицу, закурил. А времени до автобуса еще навалом. Прогулялся по Кишиневу, или Кишинэу по-местному, полюбовался прямыми как стрела улицами, застроенными современными многоэтажными домами, точно такими как в Москве, скверами зелеными, обилием цветов. Уличной торговлей восхитился. Тут и живые карпы в поддонах с водой, и развалы разных овощей и фруктов, и палатки с прохладительными напитками, и мясные мититеи, приготовленные тут же на углях. Кстати, качество продуктов, что мясных, что молочных, в Молдавии очень даже приличное. И цены вполне по карману простому человеку. Райда и только. Здесь хочется жить. Я даже задумался: не перебраться ли мне с семьей сюда, распрощавшись с Москвой. А дамочки здесь очень даже, белозубые, стройные, с точеными ножками, ни одной не встретил кривоногой, цимус а не женщины.
Но не это главное, главное, что Кишинев и Молдова под постоянным патронажем не кого-нибудь, а самого Леонида Ильича Брежнева. Когда-то он возглавлял республику, полюбил местные холмы и виноградники, вино полюбил, а заодно и народ, обожающий петь, плясать и веселиться, приняв за воротник. Леонид Ильич тоже все это любил и не забыл бывшую свою вотчину, помогал чем мог, чтобы Молдова цвела, а народ был счастлив и доволен жизнью. Спасибо тебе, дорогой Ильич, что не забываешь Молдавию! Вот жаль только, что русские деревни меньше ты любишь. Завидуют русские колхозники молдавским.
Ладно, проехали, это все лирика. А проза жизни такова, что занырнул я пару раз в прохладные винные погребки и принял на грудь. В первом стаканчик яблочной водки, кальвадосом именуемой, прямо как во Франции, вполне прекрасный напиток, ничем не хуже коньяка. На мой вкус конечно, хотя многие предпочитают коньяку именно кальвадос. У нас в России почему-то мало о нем знают. Яблок полно, девать некуда, сидр научились делать с грехом пополам, а вот перегнать этот сидр до сорока градусов то ли ума не хватило, то ли желания. Грустно это. А мне постепенно стало не грустно, а совсем даже наоборот. После двух стаканчиков Рошу де Пуркарь, красного прекрасного вина, что я с наслаждением выпил во втором погребке, закусив горячей, пахнущей дымком свиной колбаской, мититеей, схожей с люля-кебаб, стало мне очень хорошо. Иду, всем улыбаюсь, как дурачок, приветствую: «Бунэ зиуа!». И что занимательно, все мне улыбаются и отвечают, кто просто «Бунэ!», кто «Салут!», кто «Норок!». И чего это я напридумывал, что здесь гнездо молдавского, или, если хотите, румынского национализма? Хорошо здесь, но надо возвращаться в Вадловы Воды, или, если по молдавски, в Вадул-луй-Водэ.
Да, совсем забыл сказать, что две симпатичные кареглазые девушки на мое приветствие спросили по-молдавски, уж не Дан ли я Спэтару случайно. Это был тогда очень популярный румынский певец. Я их понял и по-русски ответил: «Нет, девушки дорогие, я не Спэтару. А что, похож?» Они в один голос сказали, что похож, и даже очень. И попросили сфоткаться со мной, даром что рядом находился столик уличного фотографа. Я согласился, приобнял их за плечики, мило улыбнулся, а фотограф щелкнул. Представляю, как потом эти милые девушки будут хвастаться перед друзьями, показывая фото, что знакомы с самим Даном Спэтару и что он приглашал их к себе в гости, в Бухарест. Хоть какая-то от меня польза в их фантазиях. Вот такие дела.
В тот год решили мы с женой провести отпуск в местах, где много солнца, фруктов и молока. Черноморское побережье как-то отпало само собой, потому что дороговато там, как ни крути. Решили на Украину податься, даже подходящее местечко уже приглядели, где и нам, и маленькой дочке будет хорошо. Но тут неожиданно планы поменялись.
Недавно меня пристроили внештатным корреспондентом в журнал «Гражданская Авиация». Как раз я закончил очерк про Шереметьевский Аэропорт, а точнее про нелегкий труд механиков, и в дождь, и в морозы подготавливающих самолеты к полетам. Привез материал в редакцию и сдал заведующему отделом репортажа и очерка. Тот пробежал глазами по строчкам, сделал пару замечаний, но в общем одобрил. И спросил про мои планы. Я и проговорился, что собираюсь с семьей в отпуск, но еще точно не решил, куда податься. Николай Афанасьевич, милый человек, почесал молоденькую лысинку, немного подумал и сказал, что неплохое местечко есть в Молдавии, городок Рыбницы. Там дешево и сытно. И кстати, там база отдыха Аэрофлота. Плата за проживание чисто символическая, какие-то копейки. «Поезжай туда, уверен, что будешь доволен, – сказал он подмигнув. – А мы тебя отправим как-бы корреспондентом от журнала. Черканешь какой-нибудь репортаж или очерк про местных крылатых ангелов. Им приятно, а тебе уважение, да и копеечка лишняя не помешает. Согласен?» Я согласился, а почему бы и нет. Тут же Николай Афанасьевич написал направление на фирменном бланке, сходил к главному, где шлепнул печать на бумаге, пожал мне руку и пожелал хорошего отдыха. Такие дела.
И вот мы едем, едем в далекие края, где солнце ярко светит с весны до января. Решили мы поездом ехать, потому что поездом больше нам нравится, уютней, чем на самолете. В купе с нами оказалась женщина средних лет, годков тридцати пяти, коренастая улыбчивая особа и дочка ее, литая и краснощекая, как наливное яблочко, десятилетняя Людочка. Быстро перезнакомились, общий стол устроили, вино на столик выставили. А чего такого, мы не ханжи какие-нибудь.
Маргарита Павловна, немного позже просто Маргарита, к концу дороги и вовсе Рита, неплохой оказалась бабенкой. Правда, немного хвастливой и чуть нудной. Все рассказывала, какой ответственный и трудный пост она занимает, прорабом на стройке вкалывает. Как нелегко утрясать своевременные поставки стройматериалов на объект, как непросто следить за рабочими, чтобы не пили на работе и работали качественно. Да и с начальством все время приходится ухо востро держать, не зарываться, но и не позволять на шею садиться. И все в таком же духе. Что она одна кормилица в семье, содержит старушку мать и дочку. Они одеты, обуты и сыты, все благодаря ей. Рассказывала с вдохновением, как она собственными руками построила двухэтажную дачу в Подмосковье и заложила плодовый сад. И так всю дорогу жизнь свою расписывала. Мы делали вид, что нам интересно, но честно признаться, интересно нам было не очень.
Когда подъезжали к Молдавии, я возьми да и признайся, что тоже к стройкам имею некоторое отношение. Забыл сказать, что работаю в ведомственной строительной газете. Да, я упоминал раньше, что был внештатным корреспондентом в журнале «Гражданская Авиация», а вот в строительной газете был в штате. Ездил по многим стройкам, общался с людьми и писал неплохие, как некоторые считали, очерки и репортажи. Когда я выложил Маргарите правду о себе, она сначала не поверила. Спросила, как называется эта газета. Я назвал. Тогда она спросила мою фамилию. Делать нечего, обозначил и фамилию. Она вдруг покраснела и воскликнула: «Так вот Вы какой! Я зачитываюсь вашими очерками. Пишите здорово, не скрываете недостатков, прямо не в бровь, а в глаз». Посмотрела на меня восхищенно, а в глазах ее вдруг зажегся зеленый огонек. Я уловил момент, а вот жена ничего не заметила. И очень хорошо, а то бы скандал произошел с выдиранием волос и царапинами по всему лицу. Это в лучшем случае. Вы жену мою не знаете, а я-то знаю прекрасно, правда не до конца.
И вот с этого момента стала нас Маргарита уговаривать, чтобы наплевали мы на эту Рыбницу и поехали с ней в Вадловы Воды, курортное местечко под Кишиневом. Она отдыхает там постоянно, потому что лучшего места не встречала. Снимает комнату у знакомых молдаван, таких хороших, таких хороших, что роднее родных. И нас там примут с распростертыми объятиями, потому что мы ее друзья. Я поразмыслил, прикинул то да это, и согласился. Правда, если жена не против. Жена не против, а зря, совсем нюх потеряла. Такие вот дела.
А вот и Кишинев! Въезжаем в вокзал, перрон медленно ползет навстречу и останавливается. Пассажиры вываливаются из душных вагонов на волю, где хотя и жарко, но ветерок свежий и аромат цветов. Мы тоже сходим, с трудом выволакивая три чемодана Риты, тяжелые до безобразия, как будто там гири лежат. У нас чемоданчик легкий, да две сумки, да рюкзак, где всякая чепуха напихана, вроде зубных щеток, купальников, да тапочек. Мы сходим, а навстречу нам, приплясывая, живописная группа.
Впереди с подносом, покрытом расписной салфеткой, уставленным парой бутылок вина и графином с прозрачной жидкостью, очевидно водкой, живописный мужчина лет пятидесяти. В пиджаке, при галстуке, шляпе с петушиным пером и в хромовых сапожках. Усы закручены, как у Буденного, а глаза как черные маслины, с поволокой. По бокам два высоких молодца лет двадцати – двадцати пяти. Светло-русые, с большими голубыми глазами. Красавцы да и только. И мальчик лет десяти, тоже блондин, но с темно-карими глазами. Этот мальчик наяривал на скрипке венгерский чардаш, да так зажигательно, что мы волей-неволей стали притоптывать и поводить плечами. И люди вокруг нас поддавались чарам волшебной мелодии. Тоже притоптывали и поводили плечами. А дочка моя, четырехлетняя Маша, та вообще в пляс пустилась. Маргарита живо перезнакомила нас, упомянув зачем-то, что я писатель и приехал лишь затем, чтобы написать роман про Молдавию. К чему это все, тем более ложь неприкрытая. Но ей видней.
Парни оказались сыновьями Григория, Михаилом, Владимиром и Колькой. Вот никогда бы не догадался, что это его сыновья, потому что он черняв и невысок, а эти наоборот, светловолосы и рослы, просто русские молодцы, иначе не скажешь. Поочередно мы причастились из графина с водкой и бутылок с вином, расцеловались, как родные, и пошли к стоянке такси. Забыл упомянуть, что у старшего, Михаила, не было кисти левой руки. Как же так! Такой красавец и инвалид. Но ничего, прихватил ловко правой рукой Ритин чемодан, и потащил, правда, заметно напрягаясь. Еще бы, чемоданчик на полцентнера тянет. Володя второй чемодан понес, покрякивая. А Григорий третий потащил, чуть не волоком. Чего у нее там в этих чемоданах, просто интересно. Взяли два такси, так как народу было многовато. И поехали меж холмов в виноградниках и персиковых садах по витиеватой дороге, проезжая поселки, носящие названия сортов винограда и молдавских вин. Поселок Гратиешты, село Совиньон, и так далее. Въезжая в Вадловы Воды мы распевали песни, смеялись по любому поводу, и вообще, вели себя легкомысленно. А всему виной жара, хорошее настроение, ветерок в окошки и, наверное, бурная встреча в наших головах водки и вина.
