Текст книги "Иван Сусанин"

Автор книги: Валерий Замыслов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Глава 30
В ЗАРЯДЬЕ

Два года назад Третьяк Сеитов возвращался из отцовской усадьбы. Проезжая плавучим Москворецким мостом[149]149
  Мост, сделанный из деревянных брусьев, связанных толстыми веревками из липовой коры, концы которых прикреплялись к башням и противоположному берегу. Мост лежал прямо на воде.


[Закрыть], увидел потасовку на берегу. Четверо холопов, кои частенько приходили на места рыбачьих ловов, дубасили чернявого мужика в посконной рубахе. Мужик поначалу отчаянно отбивался, а затем очутился на земле. Холопы зверски принялись избивать рыбаря ногами.

Третьяк возмутился и примчал к месту побоища. Выхватил плеть, закричал:

– Прочь от рыбака!

Но холопы как будто и не слышали окрика и продолжали бить мужика. Тогда плеть Третьяка загуляла по их спинам.

– Прочь, лиходеи!

Холопы отскочили от рыбаря. Один из них нагло огрызнулся:

– А ты кто таков?

– Не твоего холопьего ума дела.

Холоп вытянул из-за кушака кистенек.

– Могу и перелобанить.

Третьяк и вовсе осерчал, выхватил из малиновых ножен саблю.

– Сучий сын. Зарублю!

Холопы бросились врассыпную.

Третьяк сошел с коня и подошел к лежащему на земле рыбарю. Тот глухо стонал, все лицо его было разбито.

К Третьяку подбежал вихрастый мальчонка лет тринадцати.

– Я все видел, дяденька. Они улов хотели отнять, а Гришка не давал.

Третьяк уже ведал, что холопы некоторых московских бояр, недовольные своей полуголодной жизнью, шастали по рекам и отбирали улов у рыбаков.

Гришка был настолько поколочен, что не мог подняться на ноги.

– Где живешь? – спросил Сеитов.

Из окровавленного рта хрипло донеслось:

– Недалече… В Зарядье.

Легкокрылый ветерок, набирая силу, стал упругим и порывистым. На Москву надвигалась черная, зловещая туча. Не пройдет и получаса, как на стольный град обрушится беспощадный ливень. Полуживого рыбаря никто на руках не понесет, а немилосердный ливень (да не дай Бог еще с градом) и вовсе загубит Гришку.

– Довезу тебя. А ну-ка, паренек, помоги мне.

Гришку положили поперек седла.

– Не надо, барин… Сам бы оклемался, – продолжал хрипеть рыбарь.

– Оклемался бы на том свете. Где изба твоя?

– В Кривом переулке.

Третьяк никогда не слышал такого переулка. В Зарядье сам черт ногу сломает, и если бы ни Гришка, он никогда бы не добрался до этого переулка. Он же оказался настолько узок и тесен, что и две телеги не разойдутся. Убогие избенки стояли почти впритык.

– А вот и мои хоромы, барин.

Третьяк, крепкий и рослый, сошел с коня, взвалил Гришку на плечо и отнес в избу. Опустил на лавку с изголовьем.

Едва оказались в избе, как на Зарядье обрушился ливень.

– Успели, Гришка.

В избе, несмотря на открытые волоковые оконца, стало темно.

– Лекаря тебе бы надо.

– Чудишь, барин, – надрывно заквохтал Гришка. – Будь милостив. На печи – корчага с бражкой. Там и ковш. Достань, Христа ради.

Третьяк достал. Гришка, осушив весь ковш, как живой воды выпил. Ожил, кряхтя, поднялся с лавки.

– Лучину запалю.

Нашарил на шестке кусок бересты и сунул ее в еще не остывшие угли. Береста закрутилась, зашипела и вспыхнула. Гришка поджег сухую щепку в светце, и изба слегка озарилась тусклым светом.

Изба, как и у большинства бедняков, топилась по черному, когда дым, прокоптив стены, клубами выходил через узкие волоковые оконца. Обычно хозяева мыли стены перед великими праздниками: Рождеством Христовым и Пасхой. Но изба Гришки была настолько закоптелой, сирой, и неприбранной, что Третьяк невольно спросил:

– Жена-то у тебя есть?

– Была да сплыла. Третий год бобылем[150]150
  Бобылем жили одинокие люди.


[Закрыть] живу.

– Худо.

Гришка вновь выпил полковша и, несмотря на боль во всем теле, его потянуло на разговор:

– Из чьих будешь, барин?

– Сын дворянина Сеитова.

– Вона…Не слышал. Москва велика… И ради чего ты меня пожалел, барин?

– А гляжу, гроза надвигается. До смерти бы окоченел.

– Чудной ты, барин. Мужика из черни пожалел.

– Человек все же. Как ты до такой жизни докатился?

Гришка помолчал, повздыхал, а затем, привалившись к стене, сумрачно поведал:

– Я когда-то в мелких приказных людях ходил. Скрипел пером гусиным в государевом Поместном приказе. [151]151
  Поместный приказ – занимался делами поместий и вотчин бояр, дворян и «детей боярских» (мелких помещиков).


[Закрыть] Окромя думного дьяка, было у нас еще трое рядовых дьяков, пяток подьячих и десяток писцов. Работы – завались! Приходили в приказ чуть свет и уходили в затемь. Ну да это всё ничего: не голодовали. Но тут беда приключилась. Похвалился я как-то сдуру, что у меня жена красоты невиданной. Дьяк Михайла Битяговский услышал и на ус намотал…

– Кто, кто? – насторожился Тимошка.

– Дьяк Битяговский, сказываю. Аль слышал про такого?

– Слышал краем уха.

– Не прошло и недели, как Битяговский в гости навязался. Хочу-де поглядеть, как мои писцы поживают. Я тогда в Зарядье на улице Великой жил, избу имел добрую. Привел к себе дьяка, а тот как увидел мою супругу, так и сомлел весь. Васёна у меня и впрямь была кралей. Одно плохо, – вздохнул Гришка. – Чад почему-то не могла мне рожать. Битяговский же посидел чуток, а потом приказал:

– Сбегай, Гришка, в кабак на Варварку да принеси скляницу доброй медовухи.

Алтын сунул. А когда к избе вернулся, то услышал крики Васёны. Влетел стрелой. Гляжу, Битяговский мою жену на лавку повалил, а та вырывается. В буйство вошел и шмякнул дьяка по уху, да так крепко, что у того из уха кровь хлынула. Битяговский закричал во все горло и затопал ногами:

– В темницу засажу, пес!

– За какие грехи, Михайла Демидыч? Ты ж мою жену помышлял осрамить.

– Поклеп! У тебя видоки[152]152
  Видоки – свидетели.


[Закрыть] есть?

– Жена.

– Не говори чушь, дурья башка. Ни по «Правде Ярослава», ни по царевым указам баба не может быть видоком.

– И у тебя нет, дьяк.

– Опять дурак набитый. Весь приказ ведает, что я к тебе в гости пошел. Мои видоки доподлинно всё сыщут. Аль сомненье берет?

– Да уж ведаю суды праведные.

– А коль ведаешь, миром поладим. Завтра же бумагу состряпаешь, что уходишь из приказа по своей доброй воле, а избу свою новому писцу отпишешь.

– А мне с женой куда податься?

– Без избы не останешься.

– А коль не захочу тебя слушать, дьяк?

– За избиение государева человека в застенок угодишь, и сидеть в нем будешь, пока не сдохнешь. Так что выбирай, Гришка.

Вот так я и оказался в эких хоромах. А чего поделаешь? Из суда, что из пруда – сух не выйдешь.

– Вестимо, Гришка… А с женой что приключилось?

– И самому невдомек. После испуга, кой она изведала, будто порчу на нее напустили. Никакой хвори, кажись, у неё и не было, но как-то разом увяла, и чахнуть стала. Так и преставилась. Дьяк Битяговскй, чу, с всякими чародеями водится. К царю Ивану Грозному их доставлял. Тот всё помышлял год смерти своей изведать, а колдуны, страшась государя, правды ему не сказывали. До ста лет-де проживешь, царь-батюшка… Вот такой сказ, барин.

Гришка натужно закашлялся, а затем вновь повалился на лавку.

– Никак всё нутро отбили, ироды. А бражки больше нет.

– Не брага тебе нужна, Гришка. Лекаря к тебе пришлю.

– Добрый ты, барин. Коль будет во мне нужда, готов услужить. Я ведь не только умею пером строчить… А лекаря не надо, не при деньгах… Мне бы сулейку подвздошной.

– Ливень кончился. Поеду я, Гришка. Потерпи часок.

Третьяк и в самом деле прислал к Гришке лекаря.

* * *

Два года миновало. И вот теперь Сеитов вел Иванку по Зарядью.

– Уверен в Гришке?

– Иного выхода нет, друже. У моего двора наверняка сыскные люди поджидают. А Гришка, кажись, человек надежный.

– Ну и зловоние, – покачал головой Иванка.

– От Мытного двора и Животиной площадки, – пояснил Сеитов и покосился на мрачное здание царской тюрьмы с узкими решетчатыми оконцами, кое было возведено в начале Кривого переулка. Нашел же царь местечко для крамольных людей. Жуть! От одного смрада можно задохнуться.

Невольно подумал:

«Васька Грязной, небось, спит и видит меня в темнице, а я мимо ее тащусь».

Именно тащились. Недавно прошел дождь, превратив тесные улочки и переулки Зарядья в грязное месиво. Едва вытягивали лапти из слякоти.

Наконец подошли к Гришкиной избе. Из волоковых окон валил косматый сизый дымок.

– Слава Богу. Дома.

Дверь была не закрыта. Войдя в избу, «нищеброды» сняли сирые шапчонки и осенили себя крестным знамением.

– Принимай, гостей, Гриша.

Гришка стругал длинным острым ножом сухое полено на лучины для светца. Повернулся к двери, недоуменно пожал плечами.

– Гостям завсегда рад… Однако, не признаю.

– Я ему лекаря присылал, а он ныне и нос задрал.

– Барин! – ахнул Гришка. – В таком-то обличье! Да что содеялось?

– Долгий разговор, Гриша. Со мной мой верный содруг Иванка. Не откажешь денька три у тебя пожить?

– Какой разговор? Да хоть на веки вечные. Сейчас щец похлебаем да по чарочке пропустим.

– Аль разбогател?

– На Лубянке топоришком срубы рублю. Глава артели не обижает.

– Добро.

В избе Гришки многое изменилось. Закоптелые стены и черные половицы пола были до бела вымыты, стол выскоблен и накрыт льняной скатеркой, икона Николая Чудотворца сияла медным окладом. Появился в прибранной избе и дубовый поставец для чарок, ложек, железной и деревянной посуды.

Изба принарядилась после того, как Гришка пригрел у себя овдовевшую молодку Надею. Та оказалась чистоплотной и сразу же заявила:

– Не привыкла я в такой грязи жить. Коль желаешь, чтоб я к тебе приходила, то дозволь мне в избе прибраться.

– Да мне и самому надоело в копоти жить. Приберись, Надея.

Надея жила своим домом в Мокринском переулке, имела двоих ребятенок, но впустить к себе Гришку не захотела. Муж, приказный писец, перед кончиной наказал:

– Вдругорядь венчаться – грех. А коль мужик приглянется, в дом не допускай. Он чадам отца не заменит.

Надея навещала Гришку лишь раз в неделю, по дням воскресным, но тот и тому был рад. Женка[153]153
  Женка – термин широко употреблялся в значении «женщина».


[Закрыть] оказалась приделистой: и варева сготовит, и в избе уберется, и лаской одарит. Ожил мужик!

– Повезло тебе с Надеей, – выслушав рассказ Гришки, молвил Третьяк и добавил:

– Спасибо за хлеб-соль и прости нас, что обычай преступаем. Дело у нас необычное, потому и помалкиваем.

– Да я не в обиде, барин.

Но по Гришкиному лицу было видно, что им овладело любопытство. И зачем Сеитов в нищего превратился?

А Третьяк Федорович всё размышлял. Гришка – мужик кажись и надежный, но всего ему не поведаешь. Даже Иванка не знает подлинной причины опалы. И всё же Гришке кое-что придется рассказать, иначе напрасен долгий путь в его избу.

– Надея твоя до воскресенья не появится?

– Никогда того не было. Аль, опас какой?

– Не хотелось бы ее в наши дела впутывать. А тебе откроюсь. Угодил я, Гриша, под царскую опалу. Служил в Ростове воеводой и вдруг государю не угодил. А в Москве у меня отец крепко недужит. Попрощаться позвал. Вот и пришлось в нищебродов обернуться. Ждут меня на Москве люди сыскные.

– Ну и дела, – обескуражено протянул Гришка. – Худо на Москве в опале быть. Царя-то не зря прозвали Грозным. Направо и налево головы рубит. Лихо на Москве.

– Лихо, Гриша.

– Нельзя тебе, барин, в хоромы возвращаться. Слышал я, что Сыскным приказом ныне Дмитрий Годунов ведает. Чу, пронырливый. Земские ярыжки, стрельцы и кромешники денно и нощно тебя, поди, ищут. Оставайся-ка у меня. Сюда сыскные люди побаиваться заглядывать. Здесь тьма всякого лихого народа, даже самые отпетые тати скрываются. Намедни сунулись кого-то ловить ярыжки, так их мигом кистеньками перелобанили. Зарядье!

Иванка дотошно оглядел хозяина избы. Среднего роста, но телом крепок. Светлорус, курнос, продолговатое лицо в густой русой бороде. Серые глаза спокойные и открытые. Такие глаза присущи доброму, честному человеку.

– Не за тем я прибыл сюда, Гриша, дабы в твоей избе отсиживаться. Отец в любой час может преставиться. Никогда себе не прощу, коль с отцом не повидаюсь.

– Но и на рожон лезть опасно, барин.

– Ведаю, Гриша. Пойду в лохмотьях, никто не признает. Господь милостив.

– Лицо лохмотьями не прикроешь, воевода. Тебя в Ростове кромешники Грязнова зрели. А вдруг они у хором сторожат, – молвил Иванка.

О том же произнес и Гришка:

– Истину речет твой содруг. Допрежь надо мимо хором пройтись. Меня не заподозрят.

– И я пойду с тобой, Гриша.

– Дело сказываешь, Иванка. Тебе всю дорогу надо изведать. Москва – не Ростов, заплутать недолго. Коль дело спешное, прямо сейчас и тронемся. Где твои хоромы, барин?

– На Рождественке Белого города, супротив Пушечного двора, саженях в тридцати от Неглинной. Подле хором – две березы.

– Ведаю, барин. Легко сыщу.

– Ступайте с Богом, да будьте усторожливы.

* * *

По Москве ходить – привычку иметь. Шумная, дерзкая, бойкая. Чуть зазевался – плеточку сведаешь. Взад-вперед снуют боярские колымаги, стрельцы, холопы, черные люди, меж двор скитальцы, нищие, блаженные во Христе…

– Жмись к обочине, Иванка. Вишь, опять боярская колымага громыхает. Холопы плетей не жалеют, так и норовят хлестнуть… А вот и Рождественка завиднелась. Зришь монастырь? Рождественский. Его, почитай, два века назад возвели. От него и улицу назвали. Левее – слободка кузнецов и конюхов Пушечного двора, а чуть поодаль недавно заселили звонарей и сторожей кремлевских церквей и соборов. Им и храм «Николы в Звонарях» поставили. Теперь супротив глянь. То – Варсонофьевский «убогий» монастырь.

– Почему ж убогий?

– А потому и убогий, что в нем хоронят неведомых мертвецов, коих подбирают на улицах. Лихая у нас Москва. Кого ножом пырнут, кого кистеньком перелобанят, а кто и сам окочурится, особливо в зимнюю стужу. Вот всех и волокут в сию обитель.

– Мрачное место.

Ведать бы Иванке, что идет он подле «Убогого» монастыря, в коем, через несколько лет, по приказу Лжедмитрия Первого, будут без всяких почестей похоронены тела Бориса Годунова, его жены Марии и сына Федора[154]154
  Позже все Годуновы были перезахоронены в Троице-Сергиевом монастыре.


[Закрыть].

По Рождественке на пяти подводах мощные, приземистые бахматы тянули бронзовые пушки на закрепленных раскатах. Тяжко приходилось коням. Бревенчатая мостовая давно не подновлялась, некоторые дубовые плахи обветшали, а то и вовсе стали трухлявыми. Бахматы зло фыркали, проваливались в колдобины, сбивали подковы. Ратные люди, сопровождавшие обоз, стегали коней кнутами, отчаянно бранились.

– С Пушечного двора на войну вывозят, – пояснил Гришка. – И коней измордуют, и служилым лихо. Сколь на проклятущей войне люду полегло, а ей конца и края нет. Весь народ на Москве смурый.

– И не только на Москве. Ты бы ведал, Гриша, сколь из деревенек даточных людей[155]155
  Даточные люди – поставка даточных людей являлась повинностью, которую несло сельское и городское черное население. Даточных людей ставили крестьяне черных и дворцовых волостей, церковных и монастырских вотчин, черные посадские люди, а также крестьяне тех поместий и вотчин, владельцы которых по тем или иным причинам не могли нести лично военную службу (вдовы, отставные служилые люди, помещики, занимавшие должности в органах центрального или местного управления и т. д). С середины 17 века – в составе полков нового строя. Заменены рекрутами.


[Закрыть] в Ливонию угнали. Бабы не ведают: то ли живы, то ли погибель обрели.

– Ливония далече, на телеге упокойника не повезешь… А вон и хоромы твоего барина. Зришь две березы за тыном? Присядем-ка на обочину да приглядимся. Отсель хоромы как на ладони. Поспешать не будем.

Иванка снял с плеча нищенскую суму, извлек из нее пучок зеленого лука, горбушку черного хлеба, да баклажку с квасом.

Неспеша трапезовали и зорко поглядывали в сторону хором Сеитова. Вначале ничего подозрительного не приметили, но вскоре увидели, как вдоль тына проехали трое вершников в темно-зеленых кафтана; к опояскам сабли пристегнуты. Случайные люди? Ежели так, то дале проедут. Спустились к Неглинке и остановились. Коней напоить? Нет. И не подумали. О чем-то болтают.

К калитке подошел низкорослый мужичок в сермяге. В руке – пестерь из лубка. Никак из дворовых. Постучал кулаком в калитку. В оконце просунулась кудлатая борода. Свой! Калитка распахнулась.

Вершники продолжали оставаться у Неглинки. Гришка облегченно вздохнул.

– Слава тебе, Господи. Кажись хоромы без доглядчиков.

– Погоди радоваться, Гриша. Оружные люди не зря, поди, остановились.

– Да мало ли у них каких дел. На мужика-то и ухом не повели.

– И не поведут. Мужик – роста малого. А воевода? Надо еще посидеть.

Посидели. С Николы в Звонарях ударили к обедне. Вершники с саблями все еще находились у Неглинки. А в калитку тына прошли еще трое мужиков.

– Идем в Зарядье, Иванка. Не ждут здесь твоего барина. Может смело идти в хоромы.

– Сам хочу сведать. Ты посиди чуток, а я вдоль тына пройдусь.

– Напрасно, Иванка. Ну, да и я с тобой.

– Посиди, Гриша. Береженого Бог бережет.

Иванка приблизился к тыну и замедлил шаги подле калитки. От оружных людей тотчас отделился один вершник и на рысях устремил коня к нищеброду.

Иванка, как будто не замечая всадника, порылся в котоме и зашагал дальше, жуя ломать хлеба.

– А ну постой!.. Куда путь держишь?

– К храму на паперть, мил человек.

Ох, как сгодилась Иванке убогая, сирая одежонка.

– Чего свой дырявый колпак на глаза напялил? Ну-ка сними с башки!

Иванка снял, поклонился.

– Не подашь ли Христа ради, мил человек?

– Еще чего. Тебе, жердяю, надо бы клади с судов таскать, а не милостыней христарадничать. Ступай прочь, голь перекатная!

Иванка вновь поклонился и направился к храму Николы. Вот тебе и не ждут барина. Еще как поджидают! Как пошел к тыну рослый человек, тотчас решили проверять. Выходит, Грязной все приметы воеводы выложил. Добро еще, что этот вершник не был вкупе с Грязным в Ростове, а то бы и ему, Иванке, от лиха ней уйти.

Обескураженный Гришка отправился к паперти церкви.

Глава 31
ОТЧАЯННЫЙ ШАГ

С тяжелым сердцем выслушал воевода Иванку и Гришку. Повидаться с отцом ему не удастся. Сыскные люди схватят его у ворот родного дома и отвезут к Малюте. Тот же, выполняя приказ Ивана Грозного, вздернет его на дыбе, а затем придумает вид казни. Хотя, ее придумывает сам царь. Кого живьем на сковороде зажарит, кого в кипяток бросит, а кого и на кол посадит. На кол – самая жуткая казнь. Но бывает кому-то и повезет. Голову с плеч – и вся недолга. Тут смерти и не почуешь.

– Худо дело, барин, – кисло протянул Гришка. – скрываться надо.

– Скрываться?.. Может, в Дикое Поле подскажешь сойти?

– А чего, барин? Уж лучше в Дикое Поле, чем в руки Малюты. Жисть-та дороже.

– А ты чего, Иванка, скажешь?

– Думаю, воевода.

Мертвая тишина зависла в Гришкиной избе. Длительное молчание прервал Сеитов.

– Думай, не думай, содруги, но ничего доброго измыслить мы не сможем. Судьбу не изменишь. Пойду с отцом прощаться.

– Да как же так, барин? К черту на рога!

– Надо, Гриша. Не увижу умирающего отца – даже Бог не простит. А сие хуже смерти.

– Все бы так, воевода. Но тебя царевы доглядчики даже в дом не пустят.

– Пустят. Они, чай, не нехристи. А далее пусть в застенок ведут.

Третьяк Федорович (сидел в одной посконной рубахе) поднялся с лавки и принялся облачаться в свой нищенский «наряд».

– Я пойду с тобой, воевода, – твердо высказал Иванка.

– Нет, друже. На сей раз я тебя не возьму… И не увещевай! Да и ты, Гриша, шапку не напяливай. Ты ж, Иванка, делай так, как я тебе советовал. Меня ж не поминайте лихом. Моя вина – мне одному и ответ держать, а вам дай Бог долгой жизни. Давайте прощаться.

Иванка помрачнел. Сеитов уходил на верную погибель.

– А может, еще не все потеряно, Третьяк Федорыч. Может…

– Не увещевай, сказал! И не вздумай за мной идти. Прощайте, други.

Сеитов вышел из избы, а Иванка с досадой стукнул по столу кулаком.

– Ну, куда же он!

– Редкостный человек твой барин. Другие ни мать, ни отца и в грош не ставят. Наслушался я о таких на Москве. Уж так жаль твоего барина, но чем помочь?

– Помочь?.. Мыслишка втемяшилась. Слышь, Гриша, мы сможем опередить воеводу? Надо ране его к хоромам подойти. Сможем?

– Проще пареной репы. Через переулочки да закоулочки. Но кой прок?

– Бежим, Гриша. Дорогой растолкую.

* * *

Васька Грязной ведал: воевода Сеитов всенепременно постарается побывать у недужного отца. Уж такая натура у Третьяка. Свой сыновний долг он, во что бы то ни стало, исполнит, а посему надо поджидать его у родительских хором.

Начальник Сыскного приказа Дмитрий Годунов выделил Ваське шестерых доглядчиков. Не мог не выделить: царь страсть как разгневался на Сеитова и приказал лично доставить его в свои государевы покои. Правда, Дмитрий Годунов оставался в недоумении.

Малюта же не раскрыл тайны, иначе бы ему (коль царь изведает, что всё дело с Сеитовым он подстроил) головы не сносить.

Васька же при разговоре с государем допрежь всего доложил Ивану Васильевичу о результатах сыска во владычных землях опального архиерея Давыда. Царь хмуро выслушал, а после молвил:

– Хитро тянул в свою мошну сей нечестивый пастырь. Сидеть ему в монастырской келье до скончания живота своего.

Затем Иван Васильевич как бы ненароком вопросил:

– А как там, на Ростове воевода мне служит?

«Вот оно! – радостно подумалось Ваське. – Самая пора намекнуть».

– Во всех делах строг, великий государь. Неустанно о Ростове печется.

– Добро…Поди, жену себе подыскал?

– Пока холостяком живет… Никак еще не нагулялся… С сенными девками тешится. Великий на блуд охотник.

Лицо царя исказила злобная гримаса.

– Блуден? Да так ли, Васька?

– Своими глазами зрел, великий государь. При всем честном народе с девкой в прелюбах был. Хоть бы людей постыдился. Похотень!

Васька выболтал, что давно вертелось на языке, и испугался разгневанному лицу царя. Оно стало таким яростным, как будто Васька доложил государю о каком-то важном, сверх необычном «изменным» деле.

Царь выхватил плетку и в необузданном бешенстве принялся стегать Ваську.

Грязной, прикрывая ладонями лицо, рухнул на колени:

– За какие грехи, великий Государь? В чем моя вина?

И только тут царь опамятовался.

– Рожа твоя корявая не приглянулась. Терпеть не могу щербатые рожи. Прочь с глаз моих!

Васька хоть и оказался побит, но довольства своего не скрывал. Будет теперь на орехи этому гордецу Сеитову. Пожалел казны, так теперь живота лишишься, хе-хе. Царь придумает, за что тебе в опале быть. Дмитрий Годунов повелел сыскным людям доставить воеводу в личные покои государя. Прощайся с жизнью, Сеитов!

Но тут Ваську охватил испуг. В покоях государя Третьяк поведает Ивану Васильевичу о наущении Малюты, и тогда всё пойдет прахом. Царь весьма щепетилен в своем мужеложстве. Он всячески скрывал прелюбы с Федькой Басмановым. И Ваську, и Малюту ожидает неминучая погибель. Господи! Зачем надо было вякать о грешках Сеитова?! И как ныне шкуру свою спасти?

Долго размышлял Грязной, и тут его осенило. Подсобят все те же Годуновы. Борис Федорович (хитер же, бестия!) недавно подольстился к всесильному Малюте и женился на его дочери Марии. Борис Годунов не пожелает падения Григория Лукьяныча, да и начальник Сыскного приказа будет того же воззрения. Кому не хочется подле трона ходить? Но допрежь надо идти к Малюте.

«Тайная вечеря» состоялась в хоромах Дмитрия Годунова. Решили: Третьяка Сеитова к царю не доставлять. Сеитов должен погибнуть, но сотворить дело так, дабы комар носу не подточил. Число сыскных людей на Москве умножилось[156]156
  Рассказом о «деле Третьяка Сеитова» послужил подлинный исторический факт.


[Закрыть].

Успокоился Васька.

* * *

На Москву еще с утра навалилась ненастье. Небо нахмурилось, затянулось свинцовыми тучами, а затем посеял надоедный бисерный дождь.

Трое сыскных, зорко поглядывающих в сторону хором дворянина Сеитова, ворчливо сетовали:

– Экая непогодь. И льет, и льет.

– Так и зазябнуть недолго.

– Чертов Сеитов!

А дождь всё усиливался. Народишко на Рождественке по домам разбрелся, а тут мокни и карауль.

– Ты вот что, Зосимка, – молвил старшой из доглядчиков. – Мы до кабака доедем, чарочкой погреемся, а ты с ворот глаз не спускай. Опосля тебя в кабак отпустим.

– Не засиживайтесь.

– Мы борзо, Зосимка.

Караульные отъехали, а Зосимка завистливо вздохнул. В кабаке тепло и развесело, людишки в подпитии. Лепота! А тут…

Мысли караульного тотчас прервались: мимо тына к воротам хором Сеитова приближались два мужика в затрапезном облаченье. Один из них был внушительного роста. Уж не Сеитов ли к дому пробирается? Но почему в таком скудном обряде?

Зосимка поспешил на коне встречу. Тьфу! Да это тот самый верзила из голи перекатной. Но с какой целью, он вокруг хором Сеитова крутится? Да еще в дождь. Уж не человек ли он Третьяка?

– А ну стой, лапотники!

Лапотники остановились.

– А скажи-ка мне, жердяй, чего тебе подле оных хором понадобилось?

Признал вчерашнего караульного и Иванка.

– Мне, мил человек, до хором никакой надобности. Господа нас не жалуют. Идем же мы к храмам Божьим.

– Храмов на Москве сорок сороков, а вы все подле оных хором третесь. Сведу-ка я вас в сыскную избу.

– Побойся Бога, мил человек. Наше дело милостыней побираться.

– Про ваше дело кнут изведает. А ну шагай опередь коня!

– В сыскную так в сыскную, – миролюбиво молвил Иванка и вдруг резко дернул коня за узду. Тот заржал, шарахнулся к тыну, взбрыкнул.

Зосимка, едва не вывалившись из седла, выхватил из кожаных ножен саблю, и в тот же миг получил удар посохом по руке, да такой сильный, что сабля выпала из его рук. Зосимка заскулили от боли. А Иванка ухватил караульного за ворот кафтана и скинул его наземь.

Привратник, заслышав шум, выглянул из оконца и ошалел: какие-то нищеброды напали на оружного всадника в темно-зеленом кафтане.

– Гришка, держи лошадь, а ты, борода, открывай ворота. Да борзей!

– Не ведаю вас, лиходеев.

– Я – слуга воеводы Третьяка Федоровича Сеитова. Иду от него с наказом. Поспешай, борода!

Привратник ахнул, засуетился. Отодвинул один деревянный засов, а другой открыть не решился. Из-за ворот глухо донеслось:

– Уж не ведаю, на что и покумекать. Подозрительные людишки. Не впущу.

– Впускай, борода. Время дорого!

– Не впущу, а вдруг вы лихие люди.

Осерчал Иванка. Перекинул через тын саблю доглядчика, а затем разбежался и так двинул о ворота богатырским плечом, что те с треском распахнулись. Привратник отлетел на две сажени.

– Заводи коня, Гриша.

Зосимка, охая, поднялся и норовил ступить прочь, но Иванка сгреб доглядчика и затащил его во двор. Кивнул изумленному привратнику.

– Чего глазами хлопаешь? Ворота прикрой да из оконца поглядывай. Вот-вот Третьяк Федорыч покажется…

Первый вопрос, кой задал воевода привратнику, был об отце:

– Как батюшка?

– Покуда жив, барин, но совсем плох.

Третьяк Федорович побежал к хоромам, и, к своему изумлению, увидел на крыльце Иванку и Гришку. Тут же со связанными руками сидел понурый Зосимка.

– Кто таков?

– Царев доглядчик, – отозвался Иванка. – Пришлось сюда затащить, дабы тебе, воевода, в дом спокойно пройти. Других сыскных людей мы не видели.

– Однако ж и хитрецы вы, содруги. То-то я соглядатаев не приметил. В большом долгу перед вами. Ну да о том после будет разговор. Ступайте за мной в хоромы. Обогрейтесь и потрапезуйте.

– А этого куда? – кивнул Иванка на сыскного.

– Пусть, покуда, в чулане посидит…

Отец, бледный, исхудавший, обложенный подушками, лежал с закрытыми глазами, при каждом выдохе издавая тихие протяжные стоны.

По щеке Третьяка скользнула слеза, у него сжалось сердце. Отец умирал, но всемилостивый Господь все-таки привел сына к смертному одру родителя.

– Батюшка… Батюшка. Я приехал к тебе.

Федор Владимирович открыл глаза.

– Сынок…

Голос блеклый, натужный.

– Не зря я молился… Привел-таки тебя Господь.

Федор Владимирович норовил, было, приподняться на изголовье, но так и не смог этого сделать.

– Я помогу тебе, батюшка, – кинулся к отцу Третьяк. – Приподнял, троекратно облобызал в щетинистые исхудалые щеки.

Федор Владимирович оглядел сына. В измученных глазах застыло недоумение.

– В нищенской сряде?

– Уж так довелось, батюшка, иначе бы к тебе не попал.

– Да, да… Дошла худая весть… Невдомек мне, сын… Какую же провинность на тебе сыскали? В нашем роду честь была превыше всего.

Последние слова дались Федору Владимировичу с трудом.

– Ты, батюшка, не волнуйся. Древний род дворян Сеитов я не запятнал… Тут такой случай приключился.

И Третьяку пришлось поведать отцу о причине своей опалы.

Федор Владимирович с облегчением выдохнул:

– Выходит, нет на тебе вины… А царь-то из ума выжил. Непристойные дела творит… Чего дале надумал, сын?

– Перед тобой лгать не стану, батюшка. Не по нутру мне, как кроту в нору зарываться. К царю пойду.

Отец продолжительное время молчал: сын выбрал самую отчаянную стезю. Царь не только воистину грозен, но и мстителен. Он не простит обмана, сыну не избыть плахи. Но и скрываться без роду и племени, затаиться волком в лесу – дело низменное, худое. То-то по Москве грязный слушок прокатиться: сын Сеитова, честного дворянина, в бега от царя подался; да еще прибавят: к ляхам, как изменник Курбский. Стыдоба! Сын, конечно, такого омерзительного дела не позволит, но на чужой роток не накинешь платок.

Федор Владимирыч застонал от невыносимой тоски и боли. Старший сын в Ливонии сгиб. Достойно с ворогом сражался, а младший…

– Сними, сынок, икону Спасителя… Благословлю тебя… Прощай. Облачись в самый нарядный кафтан и ступай с Богом… Честь дороже жизни.

* * *

Третьяку повезло: выехал со двора на коне, а сыскных людей, как ветром сдуло. Те, понадеявшись на Зосимку, не торопились выходить из кабака. Дождь все еще продолжался, но поверх нарядного кафтана Третьяк накинул епанчу[157]157
  Епанча – длинный, широкий плащ.


[Закрыть].

Миновав Фроловские ворота[158]158
  Фроловскиеворота – Спасские.


[Закрыть], Сеитов оказался в Кремле. Не доезжая государевых хором, Третьяк сошел с коня. Исстари повелось – ни верхом, ни в колымаге подъезжать к царскому крыльцу не дозволено. Даже любой боярин, какого бы он роду не был, должен строго блюсти заведенный порядок и идти к государеву крыльцу пешком. За этим зорко смотрела государева стража и хватала зазевавшихся на расправу. Ослушникам «за такую их бесстрашную дерзость и за неостерегательство его, государева, здоровья быть в великой опале, а иным в наказании и разорении без всякого милосердия и пощады».

Караульные стрельцы остановили за тридцать саженей от дворца. Строго вопросили:

– Кто таков?

– Дворянин Третьяк Сетов. Воевода Ростова Великого.

Стрельцы переглянулись. Не боярин, но род Сеитовых на Москве известен.

– По какой надобности?

– К великому государю с донесением.

– А, может, допрежь в Разрядный приказ?

– Дело касается лично великого государя.

– Ну, коль самого государя, шагай к крыльцу. Там стремянные тебя встретят.

Караульных стрельцов, кои постоянно несли службу в Кремле, начальник сыскного приказа Дмитрий Годунов об опале Сеитова не уведомлял: не полезет же скрывшийся из Ростова беглец в государев Кремль; однако один из служилых вдруг взбудоражено воскликнул:

– Братцы, слушок припомнил! Да то ж воровской человек! Царь на него опалу наложил.

– Опалу? Откуда изведал, Сенька?

– От холопа боярина Мстиславского. Такое брехать не станут.

– Вона… А ну хватай опального, братцы!

Караульные накинулись, было, на Сеитова, но Третьяк резко бросил:

– Царь указал лично к нему явиться. Дело необычайной важности. А кто помеху будет чинить, того государь накажет без пощады.

Караульные замешкались.

– Разбери тут… А пущай стремянные стрельцы решают.

Стремянные стрельцы (личная гвардия царя), выслушав о каком-то важном деле воеводы Сеитова, задерживать Третьяка не стали, однако один из них пошел доложить дворецкому боярину.

Дворецкий, Юрий Ромодановский, пришел в немалое изумление. Он-то ведал об опале Сеитова (правда, не знал истинной причины), но никто из опальных людей не имел права являться к великому государю без его распоряжения.

– Грамоту от царя имеешь?

– Грамоты не имею, Юрий Васильевич.

Ромодановский развел руками:

– Ну, тогда прикажу тебя в Сыскной приказ доставить.