Текст книги "Предзнаменование"

Автор книги: Валерио Эванджелисти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

Ниньо покачал головой.

– Не темните со мной. Кто этот сатанист, на которого вы намекаете?

– Ульрих из Майнца. Именно он инициировал Нотрдама в оккультные науки.

– Я читал о нем в ваших донесениях. Но какую невиданную власть передал этот Ульрих своему ученику? Судя по вашим отчетам, Нотрдам – личность весьма посредственная. Он склонен к самолюбованию, он раб видимости.

– На первый взгляд это так. Но помните, что говорит Блаженный Августин об измерении времени? «Мы измеряем время, но не раньше, чем оно настанет, пока не пройдет, и не то, что не имеет протяженности, в общем, не то время, которое определено границами. Значит, мы не можем измерить ни прошлое, ни настоящее, ни будущее, ни то, что проходит. Однако время мы измеряем». Знаете ответ?

– Да. Согласно Августину, время измеряет душа, ибо в ней содержится память о прошлом.

– Именно! «Как можно сократить или уничтожить будущее, которого еще нет, как можно растянуть прошлое, которого уже нет, где, если не в мозгу, где время разворачивается, могут сосуществовать все три формы?» И эти три формы – прошлое, настоящее и будущее – сосуществуют благодаря тому, что есть некто, еще до начала времен давший им первотолчок. Бог! В начале был Бог!

Фернандо Ниньо выглядел очень заинтересованным и смущенным.

– Прошу вас, вернемся к Нотрдаму. Каковы же его дарования?

Молинас намеренно выдержал драматическую паузу. Потом сказал, чеканя каждое слово:

– Дарование одно, но очень серьезное. Он обладает способностью разрушать барьеры времени для себя и для других. Он умеет входить туда, где время не имеет измерения, где прошлое, настоящее и будущее существуют как единое целое и их можно наблюдать все сразу. Эта сфера чужда душе и недостижима для человека, ею владеет только Бог. Она запретна, ибо в ней слова в начале теряют всякий смысл.

– Но во все эпохи существовали прорицатели или те, кого считали прорицателями.

– Да, но прорицатели – жулики, а пророки обретали свой дар лишь на мгновение, по воле Божьей. Но ничтожный человек, Нотрдам, продвинулся дальше. Ему удалось сдвинуть барьеры времени не по милости Божьей и не благодаря вмешательству демонов, а с помощью особой техники. А если это так, то технику можно передать другим. Понимаете, как велика опасность?

Вместо ответа секретарь Супремы спросил:

– У вас есть доказательства этих способностей Нотрдама?

– Кроме того, что мне сообщала его жена, умершая от чумы два года назад, мне известен только один случай, когда метод Нотрдама привел к успешным результатам. Одна юная дама в Агене, лечением которой он занимался, с удивительной точностью предсказала гибель дофина Франции. Потом оказалось, что совпали все детали.

– Это было детальное предсказание? Вот уж поистине удивительно.

– Нет, скорее аллегория, как обычно бывает в снах. Но все основные элементы того, что должно было случиться, были налицо.

Фернандо Ниньо вздохнул.

– Сеньор Молинас, ежегодно делаются сотни, если не тысячи предсказаний. Есть даже альманахи пророчеств, и они с успехом продаются. Одно точное предсказание уравновешивают мириады ошибочных или вовсе бредовых. Чтобы считать вашего Нотрдама реальной опасностью для всего христианства, мне нужны более веские доказательства.

Молинас, хоть и устал от долгого стояния на ногах, вытянулся во весь свой невеликий рост.

– Вот доказательство, которое вы требуете. Вы слышали когда-нибудь слово Абразакс?

Священник, казалось, был поражен.

– Слышал. И что дальше?

– Весь секрет Ульриха из Майнца и Мишеля де Нотрдама заключается в этом слове. И что хуже всего, результаты их практики доступны людям разного происхождения. В том числе и тем отверженным евреям, которых вы… то есть Великий инквизитор Манрике или Супрема… сжигаете повсюду.

– Отчего вы так злы на Нотрдама, а не на его наставника?

– Оттого что Ульрих из Майнца находится в Азии и потому практически недостижим. Но я уверен, что рано или поздно он станет искать контактов с любимым учеником. Это делает Нотрдама ключевой фигурой.

– Отдельно взятый человек не может поставить церковь под угрозу.

– Но целая религия может. Ульрих положил начало собственной секте, секте иллюминатов. Она называет себя церковью и повсюду имеет ответвления. Однако только Нотрдам имел у себя на хранении «Arbor Mirabilis», священный текст еретиков. Только он знает шифр и умеет им пользоваться. Теперь вам ясен смысл моей миссии?

Фернандо Ниньо, на этот раз живо заинтересованный, откинулся на спинку стула и положил руки на крышку стола.

– Сеньор Молинас, я жду, чтобы вы мне разъяснили значение слова «Абразакс» и рассказали что-нибудь еще об иллюминатах. Если вы убедите меня в существовании серьезной опасности, я снова поддержу вашу миссию и постараюсь найти необходимые средства. По крайней мере, пока не закончится период междувластия и новый Великий инквизитор не сменит теперешнего. Если же вы меня не убедите, вам придется смириться с отзывом или с чем-нибудь похуже. А теперь говорите, я вас слушаю.

Молинас кивнул и глубоко вздохнул.

– Все восходит к арабскому мыслителю, известному под именем Аль-Фараби. Но уже до него…

Когда наступила ночь, Молинас и Фернандо Ниньо все еще беседовали.

РАССЛЕДОВАНИЕ

Открывая свою лавчонку, прилепившуюся к строению из дерева и кирпича, Мишель увидел несущуюся с большой скоростью карету, отделанную серебром, со слугой на запятках. Слуга придерживал рукой берет, чтобы его не снесло ветром. Нотрдам не придал значения увиденному. Уже год он жил в состоянии пустоты и безразличия. Чума покинула Аген, войска Карла V оставили неприступный Прованс, разграбив все, что можно было разграбить. Ему было все равно. Каждый раз, входя в дом, он чувствовал, как остро не хватает ему жены и детей.

Поначалу он решил уехать в Орваль, в отдаленное аббатство, ставшее почти легендарным убежищем страждущих душ. Потом оставил эту идею, так как, с позиций разума и существующих приличий, ему не в чем было себя винить. Разве можно считать виной суровое обращение с женой, которую подкупили, чтобы она за ним шпионила, и которая отличалась непокорностью во всем, включая самые щекотливые аспекты жизни? И общественное мнение, и собственный рассудок говорили «нет». Он был скорее жертва, чем преступник. Удалиться в известный монастырь для покаяния означало бы признать себя виновным в преступлении, которого не совершал. Кроме того, в Орвале он должен будет прекратить свои исследования и заняться вместе с монахами изготовлением знаменитого пива. Ему это было надо? Разумеется, нет.

Его грызла тоска, питавшая все мысли о побеге. Он принимался плакать, потом с бешенством вытирал слезы, безуспешно пытаясь вновь обрести былое бесстрастие. Дом казался ему пугающе пустым и враждебным. Работа тоже приносила страдание. Он почти полностью оставил ремесло медика, да и в аптеке продавал одну только косметику для пустых, скучающих дам. Как не похожи они были на Магдалену, такую умную, яркую, живую…

Каждый раз, когда им овладевали эти тоскливые мысли, Мишель прибегал к ястребиной траве, вызывая у себя припадок эпилепсии и забываясь в судорогах. Он знал, что это опасно. Сумрачный учитель, который его инициировал и чье имя он старался не вспоминать, предупреждал его:

– Кто слишком часто посещает владения Абразакса, поселяется там навсегда. И тогда прошлое, настоящее и будущее перемешиваются в нем, превращаясь в непрерывный страшный сон. Мы желаем быть богами, но боги должны обладать знанием. Бог без знания подобен демону, он пленник собственного ада.

Однако Мишель так остро нуждался в забвении, что горький смысл этих слов его больше не сдерживал. При первой же возможности он принимался готовить свое зелье, в котором белена все больше преобладала над пилозеллой. А потом, пока тело его корчилось в судорогах, путешествовал по странным мирам, то размытым, то слишком ярким, по мирам, висевшим над звездными безднами, которыми человечество во все времена могло любоваться лишь издали. И каждый раз скрытое во мраке жуткое существо комментировало увиденные им зрелища. Оно было так реально, что Мишелю казалось, будто он ощущает его рядом даже наяву, стоило спуститься ночи и наступить тишине. Именно в такие моменты исчезала тоска. И в сравнении с ними все прочие дневные часы теряли всякий интерес.

Мишель забросил лечение эпилепсии у Одиетты, вечно беременной госпожи Скалигер. На этот раз выбор оказался не за ним. Капризный Жюль Сезар, занятый нынче сочинением пасквиля в адрес итальянского врача Джироламо Кардано («Я изведу его, как извел Эразма», – не уставал он повторять), невзлюбил Мишеля. Шестидесятилетний «гуманист» косо смотрел на его дружбу с гугенотом Филибером Саразеном. По мнению Скалигера, Мишель был скептиком, скрытым атеистом и грошовым колдуном. Потом он, наоборот, объявил его «евреем, обращенным для видимости», обрезанным, перекроенным и тому подобное. В те времена подобные инсинуации представляли серьезную опасность.

Фактически исключенный из городского парламента из-за неприязни взбалмошного хранителя ключей, лишенный медицинской практики из-за зависти коллег и собственного мучительного бессилия, потерявший всякую надежду на респектабельность из-за сплетен по поводу покойной жены, Мишель переживал один из самых тяжелых периодов своей жизни. Аптека кое-как выживала за счет кремов для агенских дам да конфитюров, которые он готовил с завидной пунктуальностью. Но все это было не то, в чем он нуждался.

Нотрдам расставлял на полке баночки с имбирным конфитюром для повышения потенции, который пользовался повышенным спросом, когда увидел вошедшего Саразена. Тот был мрачен и озабочен.

– Знаешь, кто приехал в город? – спросил он друга.

– Нет. Расскажи.

– Помнишь, что произошло семь лет назад в долине Апт?

– Тогда я был еще студентом в Монпелье.

– Сейчас расскажу. В долине жили еретики-вальденсы, те самые, что теперь обитают на склонах горы Люберон. Инквизитор Иоанн Римский неожиданно напал на них. Долину опустошили, десятки вальденсов убили, многих, и мужчин, и женщин, невзирая на возраст, пытали с особой жестокостью.

Мишель пожал плечами.

– Не думай, что ты меня тронул. Я не питаю симпатии к фанатикам.

Тень улыбки появилась на тонком лице Саразена.

– Я, наверное, тоже подпадаю под это определение. – Улыбка быстро погасла. – Никогда не знал, что ты такой друг инквизиции. Вроде бы до сих пор у тебя с ней были связаны малоприятные воспоминания.

– Ты говоришь о простом фамильо, да к тому же об испанце. Нельзя быть католиком и не разбираться в институтах церкви. Если инквизиция берет кого-то на мушку, она знает, что делает.

– Ты убежден?

– Абсолютно.

– Тогда тебе лучше сразу пойти и представиться Иоанну Римскому, потому что он приехал ради тебя.

Саразен, сам того не желая, говорил резко и грубовато. Удар попал в цель. Мишель был настолько потрясен, что не мог вымолвить ни слова. Потом с трудом прошептал:

– Ты в этом уверен?

– Да, приятель. Едва выйдя из кареты, он спросил о тебе. И знаешь, кто ждал его перед епископством?

Мишель отрицательно затряс головой, испуганно вытаращив глаза.

– Эта змея, Жюль Сезар Скалигер. Теперь понимаешь? Ты и впрямь в опасности.

Мишель понял сказанное слишком хорошо, и у него сжалось горло. Он прекрасно знал, что инквизиция Тулузы, средневековый пережиток, ни в какое сравнение не идущий с испанской следственной машиной, имела весьма ограниченную власть. Французский король ее не поддерживал, несмотря на ее свирепые декреты против гугенотов. Из ненависти к Карлу V он даже поощрял лютеран, которые множились во вражеской империи. Он дошел до того, что замирился с турками и позволил кораблям старого корсара Барбароссы войти в порт Марселя.

При таком положении вещей Тулуза едва прозябала. Папа Павел V, обеспокоенный протестантской экспансией, центр распространения которой переместился в Женеву, подумывал учредить собственную инквизицию и пренебрегал разрозненными очагами прежней. Единственное, что могли сделать доминиканцы в Тулузе, это наплодить указы, которым, по сути, никто не подчинялся.

Однако в плане моральном приговора инквизиции было достаточно, чтобы исключить человека из католического общества, а значит, из общества порядочных людей. И многим было ясно, что рано или поздно произойдет столкновение между гугенотами, теперь превратившимися в кальвинистов, и силами, преданными Папе. Избиение вальденсов в Апте внимательные наблюдатели расценили как первую генеральную репетицию кровавого спектакля катастрофического масштаба.

Предвидя грядущую расправу, жуткие сцены которой ему рисовала ястребиная трава, Мишель трепетал от мысли, что его насильно причислят к слабым и беспорядочным рядам гугенотов и еретиков. Тогда его крах будет неминуем и придется сожалеть даже о теперешней нищете.

– В чем состоит главное обвинение против меня? – спросил он, стараясь справиться с нижней губой, которую свело судорогой. – Ты знаешь?

– Боюсь, что да. – Саразен снова невесело улыбнулся. – Если я хорошо знаю Скалигера, то главным обвинением будет знакомство со мной, известным кальвинистом. Отягчающим обстоятельством будет попытка передать мне свои знания.

Первой рефлекторной реакцией Мишеля было оглянуться по сторонам и выяснить, не следит ли кто за их беседой. Потом мелькнула мысль отослать Саразена подальше, но он расценил ее как аморальную, да и к тому же такой поступок мог бы его дискредитировать. Наилучшим выходом из положения ему показался тот, что подсказал сам Саразен.

– Я иду к Иоанну Римскому, – заявил он, выходя из-за стойки. Он вдруг ощутил прилив смелости и решил твердо стоять на своем. – Поговорю с ним начистоту и докажу ложность всех обвинений.

Саразен поднял бровь.

– Осторожно, Мишель. Инквизитор не так глуп. Он обязательно к чему-нибудь прицепится, хотя бы для того, чтобы оправдать расходы на миссию.

– Я тоже не дурак. И сила моя в том, что мне нечего скрывать.

Саразен слегка вздохнул.

– Может, ты и прав. Надеюсь, ты мне расскажешь, как беседовал с инквизитором.

Спустя полчаса, собравшись с духом, Мишель поднимался по лестнице епископского дворца. Он не удостоил взглядом отлученного, который, сидя на пороге своей палатки, разбитой в тени фасада обители, просил милостыню. Мишель подошел к входной двери, и первый, кто попался ему на глаза, был низенький доминиканец с венчиком седых волос вокруг бритого черепа и непокорным чубчиком надо лбом.

– Мне надо поговорить с братом Иоанном Римским, – сказал Мишель, нервно бегая глазами по дворцовому дворику. – Это очень срочно.

– Иоанн Римский – это я. Зачем вам нужно со мной говорить?

У Мишеля перехватило дыхание. Он вытянул руки по швам, чтобы скрыть охватившую их дрожь.

– Мне известно, что вы намерены меня допросить, – небрежно бросил он.

Доминиканец ответил более чем логично:

– Вот как? А позвольте узнать, кто информировал вас о моих намерениях?

Вопрос, заданный самым вежливым тоном, таил в себе массу ловушек. Если Мишель скажет правду, он подтвердит свои связи с гугенотом. Если отделается общими фразами, получится, что он отклоняется от истины. Если промямлит что-то вроде «я слышал, как об этом говорили…», его могут заподозрить в сговоре с силами, которые, явно в преступных интересах, следят за инквизитором. Только теперь он понял, в какое скользкое положение попал, и проклял Саразена, втравившего его в эту историю. Но надо было что-то отвечать. Молчание могло показаться более подозрительным, чем любой ответ.

– Меня информировал гугенот Филибер Саразен, – прошептал он неожиданно. – И я явился, чтобы заявить о его ереси и заговорах.

He успел он это произнести, как понял всю серьезность совершенного доноса. Но что он мог сделать? Главной причиной щекотливости создавшейся ситуации было именно безбожие Саразена. По сути дела, этот дурак сам нарвался. Он ведь никогда не скрывал своей веры и своей неприязни к папству. Может, его имя и так было известно инквизитору. Да, но… Мишель все равно чувствовал себя скверно.

Иоанн Римский отреагировал странно. В его черных, глубоко посаженных глазах сверкнул огонек понимания, словно все метания аптекаря были ему известны, но он не принял их в расчет. Когда же он заговорил, в его голосе не было ни понимания, ни презрения, ни вообще каких-либо эмоций. Он был лишен всякого выражения.

– Донести о заблуждении – долг каждого доброго христианина. Как ваше имя?

Мишель чуть не сказал. Но вдруг понял, что в этом случае пути назад уже не будет. Он уже выдал инквизитору имя друга, и с этого момента он должен был перейти из статуса доверителя в статус свидетеля обвинения. Для Иоанна Римского это пустая формальность, для него – тяжелейший выбор. А если ему устроят очную ставку с Филибером? Обычно имя свидетеля не разглашается, но наперед знать невозможно. Очной ставки он не выдержит. С другой стороны, как ему еще доказать свою непричастность к заблуждениям Саразена, если не стать обвинителем? И ему придется биться в сетях, которые будут стягиваться все туже, и не будет средства выпутаться. Оставался один выход, правда, безумный и бредовый, но другого не было.

– Простите, простите меня, – смущенно пробормотал он. – Я, видно, не к тому обратился. Думаю, что…

Он не закончил фразу и бросился прочь, рискуя кубарем скатиться по ступенькам.

Он бегом пересек площадь, возбуждая живое любопытство зевак, которые, собравшись в тени, наслаждались тем, что чума и все страхи позади. Так он домчался до своего дома и до все еще открытой аптеки. В этот миг квадратная шапочка, с которой он не расставался, слетела с головы и покатилась в пыль. Он аккуратно поднял ее и отряхнул рукавом.

И только тогда он понял, что пропал. Такая шапочка во всем городе была только у него. Иоанн РИМСКИЙ без труда сможет узнать его имя. Вопрос часа, может, двух, И его вызовут к инквизитору, теперь уже официально. С этой минуты любая неловкость будет истолкована против него. Его ожидали пытки, дыба и галлоны влитой в горло воды.

Оставалось только бежать. Но это легко сказать, да трудно сделать. Войдя в дом, он ощутил, как его бьет лихорадка. Богу было угодно, чтобы он поднялся на чердак, где хранились все плоды его исследований, от косметических кремов до наркотических пряностей, с помощью которых он достигал Абразакса. Он перевернул флаконы, перебил бутыли, а из тех сосудов, что не бились, высыпал прямо на пол все порошки. Потом спустился на мерный этаж и вошел в гостиную, служившую также библиотекой. Все здесь напоминало о Магдалене, еще цела была колыбель, качавшая обоих его детей. Он раскидал было стопку книг, но быстро понял, что на полный разгром уйдет весь вечер. Иоанн Римский как раз успеет выяснить, кто он такой, и пришлет за ним. Надо было найти более радикальный выход.

Он взял с камина огниво, поднес его к редчайшему экземпляру «Turba Philosophorum»[32]32
  В разных переводах – «Ассамблея философов» или «Спор философов» – текст, рассказывающий о собрании учеников Гермеса, организованном Пифагором. (Прим. ред.)


[Закрыть] и высек искру. Старый пергамент быстро вспыхнул. Он бросил книгу поверх остальных и выбежал из комнаты. Прежде чем покинуть свое жилище, он стащил с себя слишком широкую тогу и остался в жилете и панталонах. Потом достал из шкафа мешок с флоринами, пристегнул к поясу и тогда уже вышел из дому.

На улице, согретой последними лучами вечернего солнца, не было прохожих. Из окна его дома поднималась тонкая струйка черного дыма. Только когда он добрался до окраины Агена и остановился у городских стен, он увидел, обернувшись, высокое пламя пожара. Найдя пролом в стене, сделанный то ли ребятишками, то ли беспощадным временем, он, задыхаясь, вылез наружу и зашагал по тропинке прочь.

Мишель знал, что никогда в жизни не вернется больше в Аген, и от этой мысли ему вдруг стало легче. Годы, проведенные в этом городе, были годами унижений и поражений. А также подлости. Теперь он мог себе в этом сознаться, совершив последнюю из них, да еще так неуклюже. На его совести три предательства: но отношению к жене, к детям и к другу. Если бы он не был добрым христианином, он бы убил себя, и это стало бы единственным средством заглушить угрызения совести. Однако это не было достойным выходом. Оставалось только искупление.

Лишь уединение поможет ему очиститься. Магдалена, Саразен, Скалигер – эти имена надо забыть. Надо начать новую жизнь. Он должен найти корень своих слабостей, выявить их причину, понять, как от них избавиться, чтобы стать посланцем добра, а не зла. Ему необходимы дисциплина и уравновешенность. Он не должен больше прибегать к наркотикам, чтобы забыть о своих невзгодах. Он никогда ни над кем не позволит себе насилия, как бы оправданно и заслуженно оно ни было. И нечего питать подобные амбиции. И ради бога, никаких женщин! Но если наиболее последовательные из монахов могут соблюдать обет чистоты всю жизнь, то он будет твердо следовать ему до того момента, пока не обзаведется настоящей семьей, которая станет венцом трудного пути восстановления чести.

Он долго шел по пышным цветущим полям, залитым солнцем, по холмам, покрытым виноградниками. Проголодавшись, он отправился на поиски какой-нибудь деревни, но в этих краях, похоже, попадались только отдельные мызы. И как раз в тот миг, когда он уже решил купить что-нибудь съестное у крестьян, он услышал за спиной тарахтение двуколки, запряженной одной лошадью, с кучером и седоком. Коляска обогнала его, обдав пылью, но вскоре остановилась. Пассажир спрыгнул на землю.

Это был невысокий элегантный человек в черном бархатном костюме, мало подходящем для жаркой погоды. Он, улыбаясь, двинулся навстречу Мишелю.

– Ваша шапочка совсем засыпана пылью, но я сразу узнал головной убор выпускника медицинского факультета в Монпелье. Вы ведь медик, не так ли?

– Да, – ответил погруженный в свои мысли Мишель.

– И куда направляетесь, простите за любопытство?

– На север.

– А, так вы периодевт? – воскликнул новый знакомец. Периодевтами называли медиков, путешествовавших по городам, предлагая свои услуги и попутно пополняя багаж своих знаний. – Послушайте, я направляюсь в Бордо. Если нам по дороге, могу предложить вам место в моем экипаже.

– Да, но я не знаю, с кем имею честь…

– Ах да, я же еще не представился. Мое имя Леонар Бандой, аптекарь из Бордо.

Мишель радостно вздрогнул. Леонар Бандой, известный как очень успешный аптекарь, обладал культурой, которой завидовали даже врачи, и был прямым поставщиком королевского двора. Мишель поклонился.

– Я с радостью приму приглашение, сударь, очень вам благодарен. Мое имя Нотр… – как это было принято среди солидных ученых. – Нострадамус.

– Нострадамус, – с довольным видом повторил Бандой. – Прекрасное имя, из тех, что приносят удачу.

Мишель чувствовал, что вместе с новым именем перед ним могут открыться иные перспективы. Нельзя терять такую возможность. Впервые за долгие годы в нем забрезжила надежда на спокойную жизнь. И он изо всех сил за нее ухватился.

– Я еду с вами, сударь, – сказал он и снова поклонился. – Я как раз направляюсь в Бордо.