Текст книги "Где я"

Автор книги: Валери Тонг Куонг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Понимаешь? И что же ты понимаешь, добрый самаритянин? Ты хоть представляешь, какое преступление совершил? Без спроса влез в мою историю! Завладел моими страданиями, да еще в тот самый момент, когда я колебалась, доверить ли их Жюсту! Куда ты суешься? Возвращаешься, проникаешь со взломом, да еще с помощью этого ничтожного червяка Антуана! И при этом еще утверждаешь, что хочешь защитить меня?

«Да пошел ты куда подальше!» – Это мои последние слова: я бросаю трубку.

Удар попал в цель. Мне понадобилось несколько часов, чтобы прийти в себя. По счастью, Жюста не было дома: ушел на поиски работы: раньше вечера я его обратно не ждала. Я кружила по комнате, не переставая думать о случившемся. Хотелось в свой черед ранить кого-нибудь, причинить боль. Я злилась на Франсуа не только за то, что он слушал моего братца, но и потому что уничтожил порыв, охвативший меня совсем недавно. И злилась на Антуана, за то что оказался не только трусом, но и слабаком.

Гнев и горечь снова вступили в свои права.

Надо было срочно что-нибудь придумать, что-нибудь способное стереть эту сцену. Ну да: надо стереть как резинкой всякий след моего прошлого, чтобы ничто и никто уже не смогли швырнуть его мне в лицо.

Я взяла листок бумаги, ручку и написала Антуану. Мало слов. Написала, что он вдвойне заслуживает смерти. Но что и одного раза будет довольно. Что никогда и ни за что я больше не соглашусь слышать, читать или видеть что бы то ни было, имеющее отношение к его дружку, неудовлетворенному водиле-философу. Пускай передаст ему это послание, а потом сдохнет.

Отправляя письмо по почте, я подумала, что он способен на деле осуществить мои рекомендации, но это меня не смутило. Да, пускай сдохнет! Пускай наконец-то найдет в себе хоть немного мужества. Пускай сдохнет, и, если возможно, в хорошей компании: больше никакого братца и никакого доброго самаритянина. Я построю свое душевное спокойствие на их костях.

Я вновь обрела бодрость. Страница была перевернута, оставалось завершить главу. Вернувшись домой, я вытащила из шкафов свои «охотничьи» наряды. На этот раз и речи быть не могло, чтобы спустить их в подвал или как-нибудь использовать. Я тщательно все упаковала, а потом отнесла в благотворительную ассоциацию, у которой хватило вкуса расположиться в небольшом доме на углу нашей улицы. Доставая мои одежки, работавшие там женщины восхищенно раскудахтались. Вы уверены, мадемуазель? Никогда им не приносили такие элегантные вещи из шелка и прочих драгоценных материй, да еще в таком прекрасном состоянии.

Моя посылка стоила немало. Я на протяжении нескольких лет тратила все свои сбережения на то, чтобы сделать себе такой запас. И все-таки они напрасно меня благодарили: избавляясь от этих тряпок, я в первую очередь делала подарок самой себе. Я смотрела, как они демонстрируют друг другу юбки, платья и блузки, бережно вешают их на плечики, распределяют, колеблются. А об этой, мадемуазель, вы не будете жалеть? Я удивлялась самой себе: я с ними говорила и даже шутила, да, шутила!

Вернулась домой легкая, очищенная от своей шелухи. Привела в порядок квартиру и как смогла заново заполнила шкафы, оставив там лишь несколько джинсов, футболок и обычных свитеров.

Позже Жюст удивился моему широкому жесту.

– Если ты больше не хотела носить эти вещи, – пожалел он, – по крайней мере можно было их продать. Неужели ты думаешь, что мы настолько богаты, чтобы позволить себе такие приступы щедрости?

Конечно, я предпочла бы, чтобы он понял мои побуждения, но для этого ему не хватало части мозаики, и, увы, лишь по моей вине. Я объяснила ему: так сильно хотелось все изменить, начать с чистого листа, что не смогла больше ждать.

– Что сделано, то сделано, – заключил Жюст. – Но когда тебя следующий раз посетит такая же безумная идея, будь добра, поговори сначала со мной.

Тема была закрыта. У нас не было ни желания, ни времени препираться друг с другом. Надо было наверстать слишком много объятий и ласк.

Жюст не терял время. Нашел себе место на одном из окрестных складов, рабочим на автопогрузчике. Это была предусмотренная переходная ступень, чтобы упорядочить свою жизнь согласно здравому смыслу. Я не хотела отставать от него – стала обходить все места, где предлагали работу, и весьма тщательно готовила свои резюме. Теперь все казалось другим. Каждый день я дышала немного лучше, открывала для себя новые ощущения. Заново училась жить, как тяжелораненый, выходящий из глубокой комы. Начала ценить всякого рода общение. Стала способна обменяться несколькими приятными словами в очереди, улыбнуться продавцу, предложить свою помощь соседу. Одиночество, которым я так наслаждалась прежде, вдруг стало угнетать меня. Мысль о том, чтобы валяться в постели часами напролет, стала невыносимой. Однако на протяжении многих лет я большую часть своего времени была занята ничегонеделанием и разучилась думать. Я стала размышлять над этим странным и болезненным пропуском – пятнадцать лет тени и свинца. И теперь вдруг этот девчоночий восторг! Я вновь начинала жизнь там, где оставила ее.

Жюст был сбит с толку произошедшими во мне переменами. Конец воскресным дням, проведенным в тишине. Мне хотелось говорить, высказывать свою точку зрения, учиться, узнавать что-то новое. Я ничего не знала о стране, в которой жила, о своем родном городе. Идеи, теории, политические мнения? Уровень моей культуры остановился на лицее.

Чтобы повысить его, пыталась использовать Жюста.

Кто что делает, кто что рисует? Как живут другие?

Требовала, чтобы он водил меня куда-нибудь. Мне хотелось в кино, слушать музыку, читать. Но главное – выходить, не сидеть дома.

– Выходить! – восклицал Жюст. – Выгуливать тебя, таскаться на всякие вечера?

– Ну да, именно. Почему бы и нет?

Ему бы радоваться: раньше он меня постоянно упрекал за затворничество и отсутствие любознательности.

– Нам же было хорошо раньше, – отвечал он мне. – Ты и я и никого другого.

– Жюст! Раньше, ты ворчал, жаловался, что я вечно сиднем сижу. Говорил: какая тоска упускать все эти удовольствия, какая тоска не читать, говорил: бедняжка Аньес. Вспомни!

– Это же не значит, что надо шляться туда-сюда… я удивлен, вот и все.

Он не подавал вида, но я чувствовала, что он разочарован тем, что перестал быть единственным объектом моего внимания.

– Пойми меня, Жюст. Я сама первая удивлена этой метаморфозой. Всего месяц назад ни за что бы не подумала, что однажды у меня проснется такой интерес к жизни. И все это благодаря тебе!

Он пожал плечами, потом отобрал мне кое-какие из своих любимых книг – и среди них того самого «Однорукого боксера».

Я сложила их стопкой возле кровати в ожидании вечера, когда мне будет больше нечем заняться на этих простынях.

Вскоре вслед за Жюстом я тоже нашла себе работу, без труда: у меня был стимул. На сей раз моя зарплата оказалась не просто средством для выживания, но и представляла собой целый букет обещаний. Меня наняли в булочную, с девяти часов утра до шести вечера. Платили здесь меньше, чем в ресторане, но и сама работа так не выматывала жилы.

– Нам надо установить правило, – предложила я Жюсту. – Давай оба начнем откладывать часть заработка, это и будет чрезвычайный фонд для нашего знаменитого путешествия.

Жюст был согласен уехать, но считать не хотел. Полагал, что вести счета – ублюдочное занятие. И упрекал меня за то, что мне не хватает поэтичности.

– Раньше ты так не заботилась о деньгах. Моя отшельница превратилась в эксперта-бухгалтера!

– Раньше, раньше, раньше: тебе хочется, чтобы Аньес заточила себя в монастыре? А это путешествие? Мы же пообещали друг другу отправиться в него, и вот теперь все надо бросить?

Он обнял меня.

– Мамочка, мне больше не нужен океан, я и так катаюсь с тобой на волнах. Давай-ка еще разок нырнем вместе.

Никогда раньше мне не казалось, что физическая любовь – настолько большое и абсолютно хорошее дело.

Так пролетели почти три месяца. Работать, заниматься любовью, заботиться друг о друге, строить планы – в общем, довольно банальная программа, но для меня необыкновенная. Жюст снова стал посвящать боксу долгие часы в спортивном зале. Опять обрел блестящую форму, его тело никогда не было таким красивым, таким накачанным, а кожа прямо светилась, настоящее небесное тело. Что касается меня, то теперь я смотрела на себя в зеркало даже с некоторым удовольствием. Снова набрала вес. Утром на работе жевала булочки, а вечером отыскивала среди нераспроданных остатков пирожные, которыми мы лакомились, когда я возвращалась домой. Мне снова пришлось покупать себе брючки большего размера, и впервые, насколько помню, это не было для меня мучением. Все шло к лучшему, если бы не эти минуты сомнения, мимолетные, но периодически возвращавшиеся. Как сегодня утром, когда Жюст подвел меня к зеркалу, взяв за талию.

– Взгляни-ка на нас, Аньес. Мы уже не такие, как прежде.

– Что ты хочешь сказать?

– Мы стали похожи на все пары, которые можно встретить на улицах, если не принимать в расчет мою черную кожу. Она по крайней мере гарантирует мне пожизненную оригинальность.

– Мы ни на кого не похожи. Мы любим друг друга как никто.

– Не хочу стать середнячком. Не хочу скатиться к заурядности.

На секунду я испугалась, что все снова рухнет, словно счастье – нечто неизбежно временное. Потом Жюст поцеловал меня в шею:

– Я несу всякую чушь. Ты права, в делах любви нет опасности слиться с толпой.

Мои страхи испарились, исцеленные его поцелуями. Я нашла его среди миллиардов человеческих существ!

Я сосредоточилась на своем ученичестве в науке удовольствий. Поглощала все виды пищи земной и духовной.

Однажды вечером, возвращаясь с работы, Жюст постучал в окно.

– Выйди, Аньес, у меня есть для тебя сюрприз. Взгляни-ка!

Перед домом стояла маленькая красная машина.

– Это билет в свободу! Настоящая бомба: тебе ведь не сидится на месте, ты хочешь посмотреть страну – а на этом мы сможем поехать куда угодно!

Он купил ее у одного из своих товарищей по работе, по его словам, это выгодная сделка: очень мало километров на счетчике, состояние отличное, почти новая, да к тому же в рассрочку на два года, можно будет платить понемножку, ежемесячно. Ну разве не потрясающе?

Я чувствовала, как он встревожен, как опасается, что я все-таки не одобрю столь опрометчивые расходы. Но его радость была так заразительна, что и я размечталась. Объявила:

– Очень хорошо, но я тоже хочу этим воспользоваться – запишусь на курсы и получу права.

– Права? – переспросил Жюст недоверчиво. – Неужели я и впрямь вижу перед собой свою Аньес? Это уже не просто изменение, а биологическая мутация!

Да, это точно была я, новая Аньес. Я любовалась машиной, словно лакомка. Она вырвет меня из медлительности мира. Машина, какое гениальное решение!

– Вот уж не думал, – продолжил Жюст, – увидеть, что ты так загоришься, но, в конце концов, это хорошая идея – получить водительские права: если мы оба будем за рулем, то сможем далеко уехать.

Он прижал меня к капоту, целуя еще и еще, и мы были двумя детьми, красный металл обжигал, мы были двумя возбужденными детьми, которых пожирала любовь.

Я записалась на курсы на следующий же день. Водить у меня получалось интуитивно, и я получила права с первого же раза, после минимального количества учебных часов. Шутила с экзаменатором, которого нашла симпатичным. Все это было не таким уж пустяком: я не просто получала водительские права, для меня они стали свидетельством о способности жить.

Я вернулась домой, торжествующе размахивая бумажкой.

– Получила!

Я была так счастлива и горда, что ожидала такой же восторженной реакции от Жюста. Вместо этого он выслушал подробности моего экзамена, насупившись, и ядовито сказал:

– Понимаю, оглушительный успех. Только вот это твои права или экзаменатора, которого ты с первого раза отымела?

Не надо было терпеть такое обидное замечание. Может, стоило смело на него ответить… Но я смолчала. В тот момент предпочла просто сменить тему. Сделала вид, будто не расслышала. Отогнала от себя образ вышедшего из себя Жюста с туфлями в руках. В сущности, я отгоняла от себя все, что выходило за пределы здравого смысла. Начинала лгать самой себе. Потому что дела у Жюста шли вовсе не так хорошо, как ему хотелось это представить. Он так и не нашел, где ему учиться на фотографа, какие-нибудь вечерние курсы. Просматривал множество журналов, но все напрасно. Или было слишком дорого, или он был слишком стар, или там уже не было свободных мест. Постепенно его характер изменился. Он стал взрываться из-за пустяков. Уже не насвистывал, возвращаясь домой, проклинал свою работу и начальство, собирался участвовать в какой-то профсоюзной акции. На самом деле его все достало, и мы стали чаще ссориться. Он все хуже и хуже переносил мое желание раскрепоститься.

– Когда я проводил время с Абелем, ты упрекала меня за то, что я мало бываю дома. Говорила, что нам должно хватать нас самих. А теперь, когда я дома каждый вечер, требуешь, чтобы мы куда-нибудь ходили. Тебе, видите ли, хочется встречаться с людьми! С какими людьми, скажи на милость? О чем с ними говорить? Мы будем прекрасной парой: ученица булочника и грузчик! Блестяще! Благодарю покорно, хочешь выходить – выходи без меня.

– Ладно, согласна.

– И ты сделаешь это?

– Почему бы и нет? Я уже не могу в этих четырех стенах!

– Это все, что тебе может предложить грузчик. Хочешь квартиру побольше – ищи себе экзаменатора на курсах вождения!

Я первой уступала в этих спорах. И сделала бы что угодно, только бы он вернул себе свою улыбку и спокойствие. Я отказывалась объяснять ему: да, мне хотелось бесцельно побродить по городу, подышать воздухом разных мест, заглянуть в бары, посмотреть, как люди живут. Я должна была понять, что пропустила за десять с лишним лет – мотивации, ощущения человеческого существа. Узнать то, что ему-то самому было известно!

Жюст говорил: женщины странные создания, а ты странная вдвойне. Проходит день, проходит другой, я встречаю одну Аньес, потом хоп! – случается какое-то волшебство, и вот я живу уже с какой-то совсем другой.

Я терпеть не могла такие банальности, но была не способна дать достойный ответ. Так что помалкивала. Ждала, когда мы окажемся один на другом и он упадет в мои объятия, сраженный наслаждением. Я шептала: «Ну как, Жюст, я и в самом деле такая странная или просто женщина, которая тебе нужна? Что ты думаешь о достижениях новой Аньес?»

Я убеждала себя, что мы идем правильным путем. Мы возрождались в радости и в боли, и ничто уже не было нормальным. Были взлеты и падения, недопонимания, мелкие аварии. Все было не так уж плохо: наша любовь стала не такой гладкой, какой была при нашей встрече, но более зрелой, а также более сильной. Я верила в это, была даже готова подвергнуться кое-какому риску, стерпеть несколько ударов, чтобы достичь вершины.

Я закрывала глаза. Игнорировала накапливавшиеся мелочи. Вставала каждое утро, заявляя: я самая счастливая женщина на свете – хотя это было неправдой. Жюст больше не заезжал забрать меня вечером, после закрытия булочной. Возвращался поздно, все позже и позже. Становился нервным, раздражительным, часто неприятным.

Он предупредил меня: «Я должен снова заняться боксом, и не так, что одно занятие тут, другое там, займусь тренировками всерьез. При этой дерьмовой работе, когда я весь день вынужден толкать тележки, вечером мне надо разрядиться».

Он снова отставил книги в сторону. Снова смотрелся в зеркало – с ностальгией, насколько я могла заметить.

Я предлагала: «Давай сходим куда-нибудь! Подвигаемся, возьмем машину, прокатимся! Проветрим голову!»

Он отказывался. Возвращался в полночь, в час ночи, я чувствовала запах спиртного.

– Ты пил?

– Аньес, ты из полиции, что ли? Да, если хочешь знать, мы пропустили по маленькой со складскими ребятами. А ты что думаешь? Мы вкалываем, устаем, надо же расслабиться. Мы-то ведь в ожидании покупателей не лопаем круассаны день напролет, плюща себе задницу о табуретку!

Я вздрагивала, когда он говорил таким тоном, но запрещала себе вступать с ним в полемику: он был несчастен, ему нужно было найти приносящую удовлетворение работу. Из-за любви он распрощался с радио и фотографией, ушел со света в тень. А это вполне заслуживало компенсации. Я только сожалела, что он забросил поиски фотокурсов и старалась его приободрить.

– Работай над своим портфолио, я буду тебе позировать.

– Сначала завяжи с круассанами. Ты растолстела, моя дорогая Аньес!

Другие на моем месте взорвались бы. Но я решила, что его колкости из-за сиюминутной хандры, и продолжала просматривать для него объявления в журналах, пока он был в боксерском зале – или в бистро.

И нашла ему место ассистента фотографа.

– Не стоит даже откликаться, – хмыкнул он, – я не соответствую их требованиям.

Мне требовалась чертовское терпение, но наша любовь того стоила: в конце концов он опять придет в себя.

Сегодня вечером я приняла важное решение. Объявила Жюсту, что хочу вернуться в тот ночной клуб, хотя так и не сумела объяснить почему. Мне хотелось снова увидеть эту красную пропасть, я чувствовала, что мне это необходимо. Клиенты там были похожи на эктоплазму. Будут ли они по-прежнему такими же ужасающими?

Мне хочется снова вдохнуть этот дым, столкнуть новую Аньес с той, что была прежде. Быть может, в конце концов столкнуть ее и с Жюстом. Нам требуется электрошок.

Но он говорит: нет, нет, нет. Яростно мотает головой.

– Ты с ума сошла. Что ты собираешься там делать? Нарываться на неприятности? Сначала тебе нужны были кафе, рестораны, прогулки по выходным, а теперь вот этот ночной кабак?

Он ходит взад-вперед, стучит по полу каблуками.

– И ведь не какой угодно: а именно этот. Почему?

– Их же тут не полсотни, это единственный, который стоит внимания, весь город о нем говорит.

– С ума сойти, чего только не услышишь в булочных.

– Нет никакой причины, чтобы не сходить туда, как и все.

– Как и все, – ворчит Жюст. – Ущипни меня. Ты хочешь поступать, как все. Решительно, ты очень изменилась. Я туда не пойду, – продолжает он. – Там Абель торчит каждый вечер. Это было бы провокацией.

– И что с того? С каких это пор мы должны прятаться? Ты согласился уйти с радио – ладно. Но не избегать же всех оживленных мест в городе?

Но некая тень омрачила лицо Жюста, и я вдруг уловила его мысль. Если он так агрессивен и раздражен в последнее время, то потому, что чахнет. Оторвав себя от Абеля, он потерял друзей, круг общения, какую-то часть своего образа. Его больше не зовут сниматься. Не приглашают повсюду, как раньше. И больше нет всегда готового столика, улыбки официанта, бокала шампанского от заведения. До него дошло, что он был частью этого праздничного мира только как друг Абеля.

И тут вдруг заявляюсь я с предложением вернуться в этот клуб.

Он вспоминает, задумывается о себе. Еще вчера он был среди тех, кто у всех на виду, а сегодня оказался в толпе, вытягивающей шеи, только бы восхищенно поглазеть на них. Его это задевает, заранее унижает. И в то же время он мечтает снова окунуться в эту атмосферу, ведь было так хорошо, так прекрасно, не то что развозить тележки под цинковой крышей.

Я задумываюсь. Может, бросить эту затею? Ведь Жюст, в сущности, прав: это будет провокацией. Но оказывается, во мне достаточно гордыни, чтобы пройтись с ним под руку. Я нахожу довольно забавным посмотреть в глаза типу, которому разворотила промежность. И вдруг Жюст круто меняет мнение:

– Раз ты настаиваешь, то пошли. В конце концов у Абеля нет монополии на это место. Я могу жить и без него, могу проводить свое свободное время как хочу, верно?

Он переодевается, не говоря ни слова. Не осмеливаюсь даже вообразить себе, что он сейчас чувствует. А я? Чувствую себя сильной, непобедимой. Не боюсь ничего. Сегодня вечером у меня не будет затруднений с дыханием. Мне не покажется, что стены сжимаются, чтобы раздавить меня, мои ноги будут шагать прямо, глаза будут ясно видеть сквозь дым. Мне плевать на Абеля, плевать на все.

Цербер у двери впускает нас с улыбкой.

– Узнал меня, – делает вывод Жюст.

Холл при входе переполнен народом. Шумная толпа суетится перед гардеробом и лестницей: это час пик. Внизу, в набитом битком зале глухо звучит свирепая музыка, пронзает тело, сотрясает мой желудок басами. Я смотрю на побагровевшие лица как зачарованная: большинство этих людей лет на пять – десять моложе меня.

Так вот, значит, думаю я, та жизнь, которой у меня не было. Несколько недель назад я сочла бы ее нелепой, искусственной, невыносимой, презирала бы ее. Сегодня она меня искушает, манит, здесь все так весело, так горячо!

Чувствую, как взгляд Жюста за моей спиной обшаривает зал. Прохожу туда вместе с ним. В углу – в своем углу – устроился Абель, окруженный полудюжиной каких-то типов в его духе: очевидно, они нас еще не заметили. Я пытаюсь снова отыскать в себе чувство ненависти, позыв, жажду жестокой мести, которую испытывала к нему, но напрасно. Это всего лишь прошлое. Абель меня больше не интересует, мне хочется танцевать.

– Я иду на танцпол, – говорю я Жюсту и с наслаждением окунаюсь в подвижную волну тел.

Чужие тела трутся об меня, тают вокруг, в другие времена я испытала бы глубокое отвращение, но сегодня вечером все наоборот, я пользуюсь этим, чувствую себя взволнованной, укачанной музыкой, обнаруживаю невероятный факт: мне нравится танцевать, больше того, мне нравятся прикосновения этой плотной, влажной толпы, и я хотела бы, чтобы это никогда не кончалось!

Я остаюсь на танцполе довольно долго, может быть, час. Потом вспоминаю о Жюсте: где же он? Я недавно заметила, как он направлялся в бар, а потом – ничего, словно испарился. Я не обижаюсь: в конце концов мы найдем друг друга, клуб не так уж огромен. И предпочитаю вернуться в гущу танцующих, опьянить себя ритмом и нотами. Иногда передо мной возникает какой-нибудь парень, недвусмысленно извивается, улыбается мне, и я нахожу это приятным. Меня захватывают музыка, удовольствие, я оглушаю себя этим, до чего же властная потребность – с жадностью поглощать жизнь во всех ее проявлениях!

И только гораздо позже, когда мои ноги были вконец разбиты усталостью, я наконец решаю устроить себе перерыв.

Приближаясь к зоне, занятой низкими столиками, замечаю, что Абель уже ушел вместе со всей своей свитой. Остался только один тип, который говорит с Жюстом. Столик загроможден пустыми бутылками и стаканами. У Жюста блестят глаза. Ох, не нравится мне это.

– Вот и ты, – цедит он сквозь зубы. – Мадам закончила свое шоу?

Я подсаживаюсь к ним, вежливо пожимаю руку незнакомцу.

– Пить хочется, – говорю я. – Лучше воды или фруктового сока.

– Мне кажется, что ты умеешь лучше пользоваться своими ногами. Может, они донесут тебя до бара?

Он поворачивается к своему собутыльнику:

– Хочешь выпить чего-нибудь? Не стесняйся, Аньес обожает оказывать услуги и хорошо за это берется, уж ты мне поверь. Эта женщина все доводит до конца. Она и стаканчик тебе принесет, а если малость повезет, бармен еще и сам заплатит за нашу выпивку.

Потом встает.

– Я ухожу. Сваливаю отсюда. Всем привет.

Мое сердце сжимается: я так давно не видела его пьяным! Думала, что уже никогда не услышу этот агрессивный тон, этот внезапно охрипший голос. Что происходит? Алкоголь? Что еще? Я встаю перед ним, беру его лицо в свои руки: я тебя люблю, Жюст, я тебя люблю.

Но он грубо отталкивает меня и направляется к выходу широким шагом.

– Она меня любит! – кричит он поверх окружающего шума. И разражается громким смехом.

– Она меня любит! Вы только полюбуйтесь на это!

Он прорезает толпу и взбегает по лестнице, перескакивая через несколько ступенек.

Я еле за ним поспеваю.

– Она меня любит! – все еще твердит он. – Конечно, в этом нет никакого сомнения, потому что когда доходит до любви к мужчинам, ты настоящая профессионалка, пять звездочек, прямо высший класс! Иди-ка сюда, – добавляет он, хватая меня за плечо, – иди-ка сюда!

Вталкивает меня в машину, садится, трогает. Я парализована.

– Она меня любит!

Я пытаюсь ответить. Да, Жюст, я тебя люблю, зачем сомневаться, к чему эта отвратительная сцена? Но я не могу продолжать, потому что его рука хватает меня за затылок и вдавливает мое лицо в стекло.

– Говоришь мне о любви, – изрыгает он, – да как же ты осмеливаешься! Любовь – это то, что ты предлагаешь преподавателям в автошколе и этим парням, перед которыми вихляешься, это то, что ты предлагаешь нашему дорогому Франсуа и кому там еще? Посмотри на себя, ты же вырядилась как шлюха! Шлюха, на которую у меня стоит!

Он внезапно тормозит и наваливается на меня всем телом.

– Раз хочешь любви, – говорит он, задирая мне юбку, – ты ее получишь!

Его рука упирается в мою голову, проспиртованное дыхание смешивается со спертым воздухом маленькой красной машины, красный цвет, песок, тысячу километров назад, в глубине памяти, оживление призраков, на глаза наворачиваются слезы, но остаются на краю век, как в тот день, я отбиваюсь, он кричит, представь себе, что я ничего не вижу, ничего не знаю, ничего не чувствую!

Приближаются какие-то тени, прижимаются к стеклам, у них каменеют физиономии, потому что это очевидно, Жюст обезумел, а я рыдаю без слез, люди пытаются открыть машину, Жюст их замечает, выскакивает наружу, с воплем гонится за ними, хватает ближайшего типа, прижимает к стене, идущей вдоль тротуара, бьет его коленом, стучит головой о стену. Большой негр тебя живьем сожрет, рычит он и плюет на него десять раз подряд, освобождаясь от слюны.

Потом оставляет свою жертву; бедняга исчезает, не прося добавки. Я смотрю, как он ложится на землю, лицом к луне и раскинув руки. Я не шевелюсь, ни о чем не думаю: мой мозг выведен из строя.

И я все еще неподвижно сижу на своем сиденье, когда много позже Жюст наконец встает.

Приближается к машине нетвердым шагом, качается. От изнурения, алкоголя, безумия?

– Отвези меня домой, – говорит он просто.

Я уступаю ему свое место и сажусь за руль.

Мы лежим друг подле друга в вязкой темноте. Мы не говорили: каждый имел дело со своими собственными чудовищами. Потом, когда забрезжил рассвет, он взял меня за руку, да так и заснул, словно лежачая надгробная статуя – окаменевшее, но горячечное тело.

Около полудня он тихо проснулся, встал под душ и литрами пил воду. Вышел из ванной каким-то притихомирившимся. Антуан утверждал, что нет такого слова: Одно из двух: либо «притихший», либо «утихомирившийся» – надо выбирать, сестренка! Мне и тринадцати еще не было, но я уже тогда сумела понять, что слова, как и людей, надо смешивать, чтобы они чего-нибудь стоили.

– Я прошу у тебя прощения, Мамочка. Сожалею о вчерашнем вечере, но что там произошло, не очень хорошо помню.

Он садится на край постели, а я так устала, ни на секунду не смогла заснуть; у кругов, что красуются под моими глазами, свинцовая тяжесть.

– Ревность в чистом виде, – продолжает Жюст. – Чистое безумие. Ничего не могу с собой поделать, это сильнее меня.

Мое сердце, несмотря на усталость, несется по русским горкам. Да? Нет? Я считаю что? Я считаю кто? Я где?

– Ревность, – поясняет Жюст, – нелепое чувство, когда принимает такие масштабы. Но, понимаешь, мне было непросто вновь увидеть Абеля, потому что это все-таки Абель. Я с ним не заговорил, мне вообще-то хватило его просто видеть. А тут еще эти слухи: насчет того, что ты с ним сделала в тот день. Их как раз тот тип пересказывал, когда ты к нам присоединилась… ну, я и слетел с катушек.

С Абелем, в тот день? Что рассказал этот тип? В моей юрисдикции это дело закрыто, так что, бога ради, никаких подробностей.

– Да болтал всякую ерунду, верно, Аньес? Это все выпивка, а тут я еще увидел, как ты танцуешь, не надо было тебе так танцевать, вот и навоображал себе всякого… После того как мы помирились, ты изменилась – настоящий хамелеон.

Я возразила, что он тоже беспрестанно меняется. Даже трудно уследить. Кто живет со мной? Печальный и таинственный парень, влюбленный литератор, неисправимый мечтатель? Или же завсегдатай баров, модный первый любовник, красавчик с журнальной обложки? Какие у него планы? Отправиться на край света? Или стать местной звездой второго разряда? К тому же он напился, хотя обещал, что будет вести себя разумно. Могу ли я, должна ли доверять ему? Что он делает с нами, с нами двоими, ведь мы одни над всем миром? Я чувствую, что вправе потребовать от него отчета.

Он меня прерывает: извиниться – согласен, сделает это охотно. Ладно, он и впрямь зашел слишком далеко. Но он предоставляет мне преимущество сомнения. (О чем это он? О каком сомнении говорит? Мне доводы обвинения неизвестны.) И все-таки он влюбился не в дуреху из бабских романов, а в эталон, опытный образец, в женщину, отличную от всех женщин на земле, в Аньес-воительницу, которая по возможности не достает его, когда ему хочется немного выпить.

Он берет меня на руки, несет как невесту, целует, я дрожу, он укладывает меня на полу и взрывается в моем животе. Мамочка, мамочка. Каждый из его толчков отбрасывает меня все дальше, опрокидывает, ворочает меня то туда, то сюда, я это знала, надо было держаться, так что получай теперь, Аньес, и воспользуйся этой рукопашной схваткой: разве игра не стоит свеч?

Это было воскресенье. Он захотел подышать воздухом, а я нет, предпочла завернуться в остатки утра, в запах наших тел. Переступая порог, он показал пальцем на карту мира, которую мы прикнопили к стене. Потом жестом изобразил взлетающий самолет. Мы обменялись улыбкой, и он исчез.

Я довольно долго чувствовала себя так, будто витаю в пустоте: столько любви после такой ненависти, это поневоле сбивает с толку. Что мне теперь думать? Сраженная усталостью средь бела дня, я в конце концов провалилась в сон. Он разбудил меня, вернувшись с ласками и нежными поцелуями: теперь настал мой черед чувствовать себя притихомирившейся.

– Ну как, – спросил он, – забыто, стерто, прощено?

Я прильнула к нему. Это был мой единственный ответ. Нечего было прощать и нечего добавить. Это был Жюст, единственный мужчина, единственный человек, которого я когда-либо любила.

Мы решили продолжить все с того места, где оставили. Я не забыла того, что произошло тем вечером в ночном клубе, и боялась новых срывов. Но была решительно настроена вернуть нашу пару к нормальности. Прежде всего я собиралась не дразнить чрезмерную ревность Жюста: уже было ясно, как он истолковывал все мои замечания о мужчинах. Так что я весьма остерегалась упоминать о любых контактах, обо всех дружеских отношениях в булочной или в другом месте. Я также отказалась от мысли сообщить ему больше подробностей о своем прошлом. Хотя было совсем не похоже, чтобы оно его заботило. В первую очередь он был занят переустройством нашей жизни: изменил свое расписание, договорился с бригадиром, чтобы начинать раньше, а заканчивать позже. А также возобновил занятия боксом, для чего усердно ходил в спортзал после работы. Возвращался поздно вечером, но такой счастливый!