Текст книги "Где я"

Автор книги: Валери Тонг Куонг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

– Здравствуйте, Аньес. Аньес Жюста.

И улыбается, как девицы за стойкой. Обдолбанные они тут все, что ли?

– Наконец-то познакомимся, – бросает он, разглядывая меня. Потом добавляет: – Я тебя представлял себе не такой худышкой.

Вот как? Сам-то он вполне соответствует представлению, которое я о нем себе составила. Заученная, достаточная самодовольная улыбка: он ждет, чтобы им восхищались. На самом деле он уродлив – коротконогий, с сальными волосами; внешность ублюдка, но, похоже, я единственная это замечаю. Могу поспорить, что все его окружение, как и Жюст, видит только его известность да бабки, которые он зашибает. Значит, пускай распускает хвост ради своих обожателей, пускай создает иллюзию, будто его карьера не знает границ, мне плевать. Я тут не ради него.

Я спрашиваю, можно ли мне повидать Жюста. Не расставаясь со своей улыбкой, Абель объясняет: Жюста сегодня здесь нет, он занят на другой передаче, не повезло, бедняжка Аньес, это исключительный случай, так что сегодня ночью ты его не увидишь, по крайней мере не здесь, придется тебе вернуться домой.

Он все еще изучает меня, осматривает мой силуэт вдоль и поперек искушенным взглядом. Ненавижу такие взгляды. Мои кулаки сжимаются, а он протягивает мне потную руку:

– Извини, перерыв кончается, пора снова выходить в эфир, так что пока, дорогая Аньес, надеюсь, скоро увидимся!

Дверь закрывается, оставив меня в замешательстве. Я была готова проклинать этого типа, а он заявляет: «Пока, дорогая Аньес, надеюсь, скоро увидимся!» Начинаю размышлять: если верить этому приветливому тону, Жюст ничего не рассказал о наших трудностях тому, которого представляет своим лучшим другом. Выходит, я по-прежнему любима! Я покидаю второй этаж, прохожу через холл и пускаюсь в обратный путь, ошеломленная, все пережевывая эти два слова: «Дорогая Аньес». Неужели я ошиблась насчет отношения Жюста и насчет Абеля? Может ли он стать моим союзником?

Едва вернувшись в квартиру, я снова ложусь. В моих бредовых ночных видениях Абель с Жюстом водят хоровод, а вместе с ними фото шале, кровь струится по лицу Жюста, по моему, осколки стекла, порезы, тело Жюста, втиснутое в мое тело, нежные словечки, его молчание, глупый смех девиц, усы и потная рука Абеля, сталь, хром, песок, туфли, может, они под кайфом, снятся ли вам кошмары, дорогая Аньес, до скорой встречи, можно ли убить что-то уже мертвое?

Мой сон глубок. Когда я просыпаюсь, гораздо позже, ставни открыты, комнату заливает свет и свежий воздух. Сидя на своем стуле рядом с дверью, Жюст поворачивается ко мне.

– Давай, подъем, – говорит он. – Или все на свете проспишь. Уже четыре часа дня, я ухожу на работу. Присоединяйся ко мне сегодня ночью после передачи, я тебе записку оставил.

Мои легкие перестают дышать. Я рефлекторно закрываю глаза, словно это сон, который мне хочется продлить. Слышу, как хлопает дверь: он ушел. Я открываю глаза, но не сразу. К стене приколота бумажка с адресом: его почерк. Это не сон, это реальность, скоро я вновь обрету Жюста, наказание закончено.

Было два часа ночи. Перед клубом – кишащая толпа. К здоровенному типу, стоящему у дверей, гроздьями подтягиваются переполненные энергией и алкоголем посетители, крича, смеясь и кривляясь.

Я не торопилась внутрь. Знала, что прежде чем доберусь до Жюста, придется проталкиваться сквозь это гнусное месиво, чувствовать, как меня щупают чьи-то руки, быть может, услышать, несколько сальных шуточек. У меня кружилась голова при одном только виде этой сцены. Я немного постояла на пустынном тротуаре с другой стороны улицы и перевела дух. Потом, ссутулив плечи, стала пробираться вперед сквозь эту стаю. На мне было платье, выбранное из моих охотничьих нарядов, не ради удовольствия, конечно, а потому что я догадывалась: Жюст не останется к нему равнодушным. На моих ногах, груди и затылке задерживались взгляды: барышники пришли поразвлечься и оценивали живой товар. На несколько секунд мое бешенство вновь оживилось: я чуть было не решила снова открыть охоту, уничтожить их. Да! Но вдруг вспомнила: там внутри Жюст! Жюст, который наверняка высматривает мой силуэт, и уж он-то скорее за мир и забвение, снизошедшие на наши слившиеся, опьяненные любовью тела.

Я продолжила пробираться вперед. Тип у двери лишь бегло посмотрел на меня. Неужели это из-за моей решимости? Хотя он спрашивал каждого кандидата на вход и проводил строгий отбор, со мной ему хватило лишь молчаливого взгляда, после чего мне было указано на лестницу, круто нырявшую вниз за его спиной. Стены тут были обтянуты толстым красным бархатом и образовывали что-то вроде длинной кишки. Она вела в задымленный зал с широким сводчатым, тоже красным потолком, с красными креслами, красными лампами – огромное темно-красное помещение, багровый зев. Я застыла, у меня перехватило дыхание. Неужели эта кровоточащая плоть из бархата? Человеческая магма, множество тел, которые сталкивались между собой, терлись друг о друга, смешивались, голоса, вопившие на фоне вопившей музыки, воющий, яростно врывающийся ветер, летящий в глаза песок, красный песок, покрасневший желтый, толкающие, снова толкающие тела, темный зев и теснимая плоть, будьте любезны мадемуазель, где вас учили извиняться?

– Аньес, двигай отсюда! Не видишь, что ли, что мешаешь?

Жюст стоит прямо напротив, настоящий великан, или же это я так уменьшилась? Он улыбается, но какой-то незнакомой, плотоядной улыбкой, ненавижу это выражение лица, которое так хорошо подходит ему сегодня вечером: можно подумать, будто он голоден. Я спрашиваю его: ты голоден? Но он мотает головой, вздыхает, мое замечание ему явно неприятно.

– Давай вперед, – командует он, – мы сидим в самой глубине.

Он идет впереди меня, не взяв меня за руку, и прокладывает путь среди тел, размякших от влажной духоты. «Мы сидим» – но кого он имеет в виду? Иногда его хватает чья-нибудь рука, окликает чей-нибудь голос: Эй, Жюст! Он откликается, словом, жестом, он тут у себя дома, это ясно, а что касается меня, то я колеблюсь, спотыкаюсь, слишком много народу, слишком много миазмов, я уже не знаю, где тут выход, толпа смыкается за нами, море торсов, высоко поднятых рук со стаканами, пламенеющих сигарет-светлячков, временами я теряю Жюста, снова нахожу, он раздраженно оборачивается: «Поднажми, Аньес, поднажми, таким ходом мы только завтра к вечеру поспеем!»

Я любуюсь его статью. Прикидываю, до какой степени принадлежу ему. А он идет вперед, его спина играет мышцами, искушает меня, люди кричат друг другу всякую ерунду, красный бархат душит меня, я с трудом дышу, но все еще жива, потому что вижу его кожу, жива, потому что он говорит со мной.

В глубине клуба узнаю Абеля, сидящего у самой стены. Его щеки лоснятся в тени; он хватает бутылку и наливает мне стакан.

– Твое здоровье, дорогая Аньес!

У него заплетается язык, но он вполне контролирует свои движения. Жюст подталкивает меня к сиденью. Они оба рассматривают меня, потом обмениваются многозначительными взглядами. Что-то от меня ускользает, может, все дело в уровне алкоголя в крови, может, достаточно догнать их?

– Выпей, Аньес, выпьем вместе за любовь, дружбу! – возглашает Жюст. – Выпей и, пожалуйста, не отлынивай, я не хочу видеть ни капли в твоем стакане!

Так что я пью, поскольку он этого потребовал. Жидкость наполняет меня, поглощает, доходит до мозга, мне никак не удается определить, что это за смесь. Абель и Жюст по-прежнему наблюдают за мной; чего, собственно, они ждут? Стакан пуст, ожог распространяется все дальше, мой череп сжимается, даже сидя, я чувствую, что ноги пытаются мне отказать, я слишком отяжелела, тело становится обременительным для себя самого. Абель крутит свои усы, музыка вопит, люди вопят. У Абеля огромные, толстые пальцы, два перстня, тоже толстые, вот-вот лопнут, Абель не переставая улыбается мне, у Абеля огромные, квадратные, почти желтые зубы, Абель похож на лошадь – когда смеется, кажется, будто он ржет.

– Ну что ж, – говорит Жюст. – Ты и вправду находишь ее красивой? Не тощенькой? Аппетитной, да? Ты тоже? А знаешь, что моя Аньес умеет нравиться?

Повернувшись ко мне, он берет меня за подбородок:

– Она нравится, и ей это нравится. Моя Аньес любит меня, а значит, ей нравится любовь. Нравится забавляться с мужиками. Они ей звонят, говорят ей комплименты, заводятся. Она надевает свои красивые платья, новые туфли, и мужикам это нравится. Она меня любит, и это тоже любит. Ну так как, – настаивает он, – ты по-прежнему в деле? Да или нет?

Дым проникает в меня, дым и красный цвет, мое тело сгорает без огня, Ну так как, Абель, ты подумал? Мой мозг включает обратную перемотку: забавляться с мужиками? Ты в деле, Абель? Малая частица моего существа приказывает мне исчезнуть, но мои ноги неподвижны, как две колонны из холодного камня, впрочем, тут уже нет никакого выхода, никаких дверей, нет внешнего мира, нет возможных существований, так ты все еще в деле, Абель?

Абель колеблется, щурится, хмурит брови: пытается размышлять, но слишком пьян; я очарован, говорит он наконец, но все-таки похоже, что с твоей подружкой не все в порядке.

Должно быть, это забавно, потому что Жюст начинает смеяться, дым сгущается, музыка перекрывает его голос, остается только этот образ: немой смех во всю глотку, голова запрокинута назад, грудь сотрясается, он смеется, притягивает меня к себе, обнимает, покусывает мне уши, тискает груди.

– Не правда ли, Мамочка, с тобой все в порядке, ты в полной форме, и ты меня любишь, Мамочка, ты ведь так и сказала, что сделаешь ради меня что угодно, ты это уже сделала, детка, значит, сегодня вечером еще разок докажешь свою любовь!

Он бросает меня на Абеля, я падаю, Абель падает вместе со мной, Жюст трясется от смеха, протягивает руку Абелю, поднимает его, Абель смеется вместе с Жюстом, люди проходят мимо, тоже смеются, говорят друг с другом, не слыша себя, не слушая друг друга, а я, что я могу понять во всем этом?

Я взбираюсь на табурет, Жюст наставляет на меня палец – единственный неподвижный жест в этом бурном море, – потом удаляется и позволяет толпе поглотить себя. Я встаю, рука Абеля на моей спине, вялая, без всякой агрессивности, он ведет меня шаг за шагом, сопровождает, ноты тают, я шагаю, у меня только одна жизненно необходимая функция, я всего лишь тело, люди тают, образуя вал теней, я иду вперед с помощью руки Абеля, держусь на ногах, но как? Мое тело держится очень прямо, мои ноги поднимаются по лестнице, соприкасаясь друг с другом, доводят меня до двери.

Наверху, в углублении входа, нас поджидает утонувший в бархате Жюст и курит сигарету. Абель не видит его сурового, презрительного взгляда, это не важно, он предназначен мне. Мы переступаем порог и поворачиваемся к нему спиной. Я замечаю на миг, как он посылает нам вслед комический поцелуй. На улице холодно, открывается дверца машины, рука Абеля на моей пояснице, Садись, Аньес, пожалуйста, мне щиплет глаза, хотя никто здесь не курит, у меня не гнутся ноги, Садись, Аньес! Абель ублюдок, и мне хочется блевать.

В гостиничном номере Абель важная шишка теребит свои усы. Это он пахнет потом или место так воняет?

Его губы шевелятся, он болтает. Я его не слышу, хотя знаю, что он хочет сказать. Похоже, он обращается ко мне, но на самом деле говорит сам с собой. Он оправдывается, отпускает себе грех, который хочет совершить: он женат и дети есть (вот почему отель), но женат неудачно, он совсем не такой, как можно подумать, он тип искренний, добрый, щедрый, а жизнь так сложна. Он делает вид, будто забыл, почему я здесь, эта мразь делает вид, будто верит, что все это естественно, что таков мой собственный выбор. Ему невдомек, что таких свиней я знаю лучше, чем кто бы то ни было. Невдомек, что мне все известно о его непомерном тщеславии, о его похабных мыслях, невдомек, что еще совсем недавно я бы его на кусочки порезала.

Я тщетно пытаюсь его ненавидеть. Но во мне не осталось никакой эмоции, никакого чувства, мне нечего дать. Я пустая внутри. Абель делает круг по номеру, огромному и роскошному, это многозвездочный отель, повсюду стекло, ледяная башня, здесь теряются туристы, лифты, приглушенные звуки, люди в униформе, которые шепчут, опуская глаза, Абель рассказывает о своей жизни, расхаживая из угла в угол. Я стою в центре комнаты.

Между двумя лирическими фразами, двумя тирадами, Абель предлагает мне шампанского, поесть, чего бы я ни захотела, говорит, это волшебно: достаточно позвонить в обслуживание номеров на этаже. «Икры, Аньес?» Я по-прежнему стою в центре комнаты. Бретелька моего платья соскальзывает сама по себе, вот оно, волшебство. Мое платье само делает свою работу. Мое тело неподвижно, но платье соскальзывает. У меня между грудей черные потеки, тушь протекла досюда.

– Поговори со мной, – просит Абель. – Я так мало тебя знаю.

Мой позвоночник остается прямым и негнущимся, я голая, на мне только трусики и туфли – туфли – и волдыри, красные следы на ногах, боль.

– Я так не могу, – продолжает Абель, бросаясь на постель. – Тебе надо поговорить со мной. Сегодня вечером ты не сказала ни слова, я даже не слышал, как звучит твой голос. Ну, давай. Сделай над собой усилие.

Он нервничает. Хотя у него есть все, что надо, нагое тело, девица в чем мать родила, которая ни на что не жалуется, но нет, ошибочка, потому что он славный малый, чтобы у него встало, ему нужно кое-что другое, надо вложить сюда что-то свое, перепихон – ладно, согласен, но перепихон весьма возвышенный, сентиментальный перепихон.

Я стою посреди комнаты.

– Ты должна знать: Жюст сам мне это предложил. Я сказал, что нахожу тебя красивой и… вот. Он утверждает, что для тебя это не проблема.

«Красивой»? Конечно же, он не сказал «красивой». Наверняка сказал «аппетитной», но это всего лишь детали. Для кого-то, кто наделен состраданием, он почти жалок. Вытягивает руки перед собой, потом скрещивает их на груди, снова начинает ходить широкими шагами. Жалок или смешон – на выбор.

– Ты, наверное, думаешь, что я мерзавец.

Пожалуй, скорее все-таки смешон.

Небо за окном понемногу светлеет. Начинается рассвет, серый, туманный, уныние конца зимы. Я тяжелею, мои лодыжки болят, подламываются.

– Проклятье, – бормочет Абель. – Да шевельнись же ты, подвигайся, сделай хоть жест, это же не по-человечески, так долго оставаться без движения. Можно подумать, живой труп.

Он прерывается. Наверняка только что заметил, что я и впрямь ни жива ни мертва. Проводит себе рукой по лбу, подбирает с полу платье, протягивает мне. В первый раз после того, как я вошла в эту комнату, заглядывает мне в глаза. Края его век увлажняют слезы.

Жалок и смешон.

Он шмыгает носом, как мальчишка.

Мне плевать.

Я натягиваю платье и покидаю отель. Почти шесть часов утра. Дует сильный ветер, проникает в мое тело: я пустая внутри.

Перед моим домом две собаки дерутся из-за остатков мяса среди распотрошенных мусорных бачков. Я иду через раскиданные отбросы, рычание отскакивает от стен, собаки кусаются, вцепившись друг в друга, здоровенные зверюги, течет кровь, лай удаляется, хотя собаки все еще здесь, у моих ног, какой-то тип тоже здесь, видать, ранняя пташка, на другой стороне улицы, его голос вдалеке кричит, вопит, но я едва его слышу, только обрывки, из-за сильного ветра? Он машет руками, кричит: опасно, беги, собаки! По моим ногам течет кровь, мне горячо, кровь между моих ног, опасно, кричит тип, клыки вонзаются, рвут, сотрясают, собаки немые, мое тело из пластика, тип немой, ветер немой, мой мозг слабеет, ни жив ни мертв, разорванная радуга, перемолотая плоть, и потом, наконец, чернота.

Каталки снуют туда-сюда, лежащие трупы, белые маски, синие шапочки, руки в перчатках, склоненные лбы, заляпанные светом, больно, больно, вы меня видите? Слышите? Давайте, надо очнуться, откройте глаза, вы видите мою руку, мадемуазель? Белые простыни, синяя сорочка, голый живот, не оставляйте нас, слепой круг, несчастный случай, жажда.

Можно ли убить что-то уже мертвое?

Я утопала в глубокой пустоте. Антуан казался встревоженным и беспрестанно спрашивал медсестру: «Она слышит? Ей лучше? Когда она сможет нас узнавать?»

Было так трудно открыть рот.

Медсестра наклонилась: «Мадемуазель?»

Антуан вился вокруг моей койки, словно бабочка вокруг лампочки. Франсуа сидел в единственном кресле палаты. Медсестра выглядела усталой, осунувшееся лицо, Антуан постарел, в волосах полно седины, шторы задернуты, это ночь? Почему надо все время дышать и отвечать? Почему они все здесь? Почему колышутся в воздухе? Это еще жизнь, или уже жизнь после жизни? Почему чернота исчезла? Зачем надо было жить?

Пляж, кемпинг, автотрейлеры и гнущиеся камыши. Ветер, песок в глазах. Грязные волосы, солнце, холод.

– Аньес, Аньес…

Он оставляет фразу незаконченной, вздыхает, потом уходит. Франсуа встает, подходит к койке, берет мою руку и в свой черед исчезает. Медсестра ставит поднос на стол:

– Я вас покормлю обедом, мадемуазель.

У меня болит горло, почему я должна страдать?

Я отказывалась двигаться. Продолжала неподвижно лежать, а потом однажды врачи поговорили с Антуаном. Сказали, она поправилась, нет больше ни следа от укусов, она не может вечно здесь оставаться, ей надо вернуться к себе домой. Или же, предложили они, можно обратиться к одному из наших психологов, в другом отделении.

Они хотели избавиться от нас. В первую очередь от меня, но также от Антуана. Я уверена, что он их пугал. Я уловила обрывки их разговоров, они говорили, что это семейка психов. Впрочем, надо признать, что Антуан стал внушать беспокойство. Запущенная щетина, пустой взгляд, он часами сидел в моей палате. Мы не обменялись ни словом: мне было трудно открыть рот.

Регулярно заходил Франсуа. Поначалу тоже молчал. Потом, когда узнал, что я его слышу, рассказал кое-какие новости. Что Антуан снова сел за баранку, правда без особой охоты. Он теперь уезжал только на средние расстояния, зато делал это чаще. Дома проводил время за счетами, лихорадочно считая и пересчитывая, избегая любых развлечений. Несмотря на настойчивость Франсуа, он так и не захотел дать никакого объяснения этому внезапному погружению в дела. Франсуа заметил на это: странный год выдался для вас обоих, столько всего непонятного, столько волнений, столько сложностей.

Похоже, он был решительно настроен заняться нами.

– Ты же знаешь, Аньес, мое терпение неисчерпаемо.

Я поняла, что он от нас не отстанет. Тогда я заговорила. Сказала: хочу вернуться к себе. Антуан подписал бумаги на выписку, а Франсуа довез нас до дома.

Я нашла шкафы раскрытыми настежь, пустыми, вешалки валялись на полу, кругом полно пыли. Постель была не заправлена, заброшена. От Жюста остались только беспорядок и холодный запах. Я долго смотрела на мертвую комнату. Куда он поставил свою сумку? Где теперь живет, где пьет, ест, где шутит без меня? Где спит, не сознавая нашей трагедии? Кто сжимает его в объятиях?

Я подумала о том, что скоро умру, а вместе со мной и наша история. Жюст останется в неведении, потому что не знал, ничего не знал. Быть может, когда после этого пройдет много времени, он в конце концов поймет. Быть может, оценит ошибку. Быть может, тоже будет страдать. В любом случае слишком поздно. Он один будет вспоминать, что мы были созданы друг для друга. Накопит угрызения совести или же отстранится, для меня это уже ничего не изменит.

На кухне, куда я вышла попить воды, появился Антуан. Оперся о край раковины и без всяких предисловий объявил:

– Я знаю, что ты задумала. – Потом добавил несколько упреков, а главное, эту угрозу: – Если ты это сделаешь, то и я тоже.

Неудача моей жизни сделала меня более снисходительной к нему: я не спорила, когда, очнувшись, обнаружила его у своего изголовья. И несмотря на обещания, которые давала себе, все-таки позволила ему играть роль брата-защитника, которая ему так полюбилась. У меня больше не было причины отдалять его от себя, потому что мне было уже нечего защищать. Без Жюста моя жизнь ничего не значила, да и в любом случае подходила к концу. И все же этой последней попытке вмешательства в мою жизнь удалось-таки вывести меня из себя.

– Ты мне до смерти надоел, – вздохнула я. – За кого ты себя принимаешь? Найди себе бабу, женись и заделай ей ребенка: так у тебя будет чем портить себе кровь.

Мы не сговариваясь переругивались шепотом, потому что оба хотели удержать Франсуа в стороне от этого дела. Антуан настаивал:

– Ты ничего не понимаешь. Не рассчитывай, что я тебе позволю угробить себя. Буду следить за каждым твоим шагом. Буду спать здесь.

– А твой грузовик? Мне казалось, что ты вернулся к лучшим планам на будущее?

Он покачал головой.

– Да пошла ты. Я остаюсь – и точка. Спасу тебя хоть против твоей воли.

Я не смогла удержаться от усмешки.

– Великие слова Супергероя! Назови хоть одну причину, по которой мне стоит жить дальше. Я и так уже лет на пятнадцать с этим подзадержалась.

Антуан побледнел. Странным жестом поднес к горлу руку с судорожно скрюченными пальцами, словно хотел задушить себя. Закачался. Я подумала, что у него сердечный приступ. Его взгляд уперся в пустоту, тот же самый взгляд, который был у него в моей больничной палате и раньше, в том бистро.

Я кликнула Франсуа, и тот сразу же прибежал. Но Антуан уже приходил в себя.

– Оставьте меня в покое, – пробормотал он глухо и склонился над раковиной. Мы с Франсуа покинули кухню и вернулись в комнату. Повисло молчание. Столько несчастья для одного помещения, столько следов, разбитое стекло в окне, глухой стук наших сердец, отяжелевших от серо-свинцовой тягости.

Потом к нам присоединился Антуан и встал передо мной как вкопанный.

– Очень хорошо, Аньес, – объявил он, переведя дух. – Я прошу у тебя немного времени. Всего несколько дней, несколько недель, чтобы отговорить тебя. Обещаю, что после этого исчезну.

Я задумалась. Хотя собралась умереть я, но из нас двоих, похоже, больше мучился он.

– Три-четыре недели, – повторил он. – Это совсем немного.

Почему бы и нет, раз он остается здесь. Из-за нашего детства и его невыносимой, безграничной, вечной преданности. Он заслуживал того, чтобы я облегчила ему задачу. Три-четыре недели для него, вечность для меня. В любом случае я уже потеряла четкое представление о времени.

– Ладно, – бросила я. – Если обязуешься выполнить свою часть договора…

И тут Франсуа высказал свое предложение.

– Перерыв на несколько недель? Давайте прокатимся все втроем. У меня доставка на восток, нужно два большегруза. Если хочешь, – добавил он, повернувшись к Антуану, – сработаем одной командой. Аньес будет составлять нам компанию по очереди. А на стоянках займемся туризмом, прогулки, и все такое.

– Я за, – сказал Антуан задушенным голосом. – Соглашайся, Аньес.

В поездке или здесь, далеко от Жюста, близко к концу, какая разница. Я попыталась улыбнуться:

– Превосходная идея, прокачусь вместе с вами.

Все, мы все лгали, и все знали об этом. Лгали в силу необходимости. Каждый из нас троих рассказывал историю двум остальным. И таким образом, каждый, следуя по дороге, параллельной двум остальным, двигался к собственной цели.

Да, грузовик, подумала я. Потому что поезд – больше никогда. Никаких лиц у окон и бегущих мимо деревьев. Никаких соприкасающихся коленей, никаких банкеток, крытых кожзаменителем. Никаких склоненных лбов и снов, навеянных стуком колес.

Мы накручивали километры. Я переходила из кабины в кабину, как мы и договорились: полдня с Франсуа, полдня с Антуаном. У них были одни и те же вкусы, одни и те же фото над приборной доской, одни и те же дорожные принадлежности. Менялась только атмосфера. Антуан вел машину, устремив глаза на дорогу, лишь изредка говоря какую-нибудь банальность, чтобы разбавить молчание, но я прекрасно видела, что он уже где-то далеко.

Франсуа же, наоборот, болтал без умолку, словно боялся пустоты. Говорил мне об Антуане и о его расстройстве. Я поняла, до какой степени мы с братом ничего друг о друге не знали. Наши разговоры в эти последние годы касались только пустяков. Так что о его личной жизни я ничегошеньки не знала. Он никогда не упоминал женщин, а я никогда его не спрашивала. В тот день мне в голову закралась одна мысль.

– Антуан никогда не произносил ни одного женского имени. Вот я и подумала, а вдруг он…

Я посмотрела на длинные руки Франсуа, на его совершенный профиль. Он улыбнулся:

– Нет, Аньес, мужчин Антуан не любит. Впрочем, при нашем ремесле так даже лучше. Антуан любит женщин, хотя с ними у него настоящая проблема.

– Какая же?

– Если бы я знал! Он влюбляется, женщина на это ведется, верит, а Антуан неизменно и совершенно неожиданно ее бросает. Я многих таких подбирал в слезах, поверь мне. Хуже всего, что у него при этом тоже всегда пришибленный вид. Последней была официантка в придорожном ресторане. Гениальная девица, которой там нечего было делать. И вот, когда она повстречала типа, у которого в голове было еще что-то, кроме заботы о своих яйцах, она в него вцепилась. Им было хорошо вместе, я в этот раз был убежден, что у них все получится.

– И что дальше?

– То же самое. Одним прекрасным утром он объявил, что все кончено. «На меня нельзя рассчитывать» – вот что он ей написал, она сама мне показывала. Это не улучшило его репутацию среди нашего брата.

– Какую репутацию?

– Ну, в нашем регионе все дальнобойщики друг друга знают. Мы с Антуаном и без того слывем чудаками, шибко умными. Большинство нами не интересуется, кое-кто относится с симпатией, а некоторые качки ревнуют. Так что, когда у Антуана случилась интрижка с той девицей, от которой они все были без ума…

– Все-таки странно, что он мне никогда ни о ком не рассказывал, – заметила я.

– Может, чувствовал, что эта тема тебя вряд ли сильно заинтересует?

Меня тогда ничто не интересовало. До встречи с Жюстом, который научил меня жить с открытыми глазами, мне на все было наплевать. Странности моего брата, неясности его пути, как в сентиментальном, так и в профессиональном планах, совершенно прошли мимо меня. Я-то считала, что мой брат – самый простецкий парень на свете, а вместо этого обнаружила загадочное и довольно замысловатое существо.

В оставшееся время рейса я позволила своему рассудку отвлечься. Франсуа продолжал говорить, но я его уже не слушала: его слова куда-то соскальзывали и исчезали, по мере того как он их произносил. Пейзажи тоже исчезали, отказываясь запечатлеться в памяти, и в конце дня, когда мы останавливались, чтобы поужинать, в моих глазах застревала только одна картинка – зеркало заднего вида на фоне лобового стекла.

На каждом перегоне Франсуа исполнял роль записного весельчака. Старательно умножал количество шуток и позитивных комментариев. Он взял с собой путеводители по стране, и каждый вечер находил средство сделать нам краткий обзор местных туристических достопримечательностей. Изо всех сил боролся с тенью, которая все ширилась и ширилась. Мы с Антуаном по молчаливому уговору не мешали ему.

Я почти не страдала. День ото дня становилась все безмятежнее. Это было легко: впервые за долгое время я знала, к чему двигаюсь. Оставалось только организовать свой конец. Иногда, конечно, вспоминалось какое-нибудь ощущение, какая-нибудь подробность. Ладонь внизу моей спины, теплые толстые губы, сладкая кожа, крепкие, сильные, могучие руки. Просачивалось несколько слезинок, откуда-то выскакивал вопрос-террорист: ну почему, Жюст, почему? Как ты, как мы смогли, почему мы здесь оказались? И тогда передо мной вырастала эта яма, эта зияющая дыра, наставала пора погрузиться в нее, стереть эту ошибку, уничтожить себя.

Я овладевала собой и старалась сосредоточиться на практических вопросах: надо было решить – насчет способа, места и времени.

Сегодня вечером Антуан нервничает больше, чем в предыдущие вечера: мы на обратном пути. Отныне развязка близка. Сначала он отказывается сесть с нами. Франсуа настаивает: давай, выпьем вместе по стаканчику, у меня от тебя голова кругом идет. Он тоже кажется напряженным, тоже чувствует неминуемый конец. И удваивает усилия, доказывая, что жизнь прекрасна. Быть может, в какой-то момент поверил, будто может изменить ход вещей. Иногда я улыбалась его шуткам, говорила с ним. Еще вчера ему удалось вытянуть у меня несколько фраз по поводу Жюста: что-то совершенно невообразимое. Он пытался понять.

– Тут и понимать нечего, история закончена.

– Почему?

Я коварно бросила: из-за тебя. Из-за вас. Антуан достал кучу народа, ты захотел спасти Антуана, и все рвануло.

Я прекрасно знала, что это неправда. Прекрасно знала, что Жюст обезумел, стал слепым и глухим. Ни Франсуа, ни Антуан, ни пара туфелек тут были ни при чем. При чем была судьба, а я теперь точно знаю, что против своей судьбы ничего не поделаешь.

Все переглядываются. Мы одни в этом придорожном ресторане, сидим в стороне от кухни. Я рядом с Франсуа, Антуан напротив. Наши грузовики часами ехали по пустынным дорогам, проезжали через бедные, серые деревни, здесь холодно, гораздо холоднее, чем у нас, холодно и тоскливо.

Через несколько дней мы закончим наше путешествие. Вторую половину дня я провела с Антуаном, который за это время не вымолвил ни слова – у нас это уже стало привычкой. Он возглавлял нашу маленькую колонну и под разными предлогами постарался как мог замедлить скорость продвижения. Ребяческая тактика: ну разве может горстка минут что-нибудь изменить?

– И правильно сделал, – замечает по этому поводу Франсуа. – Стоит немного ускорить темп, и уже перестаешь получать удовольствие от дороги.

Его голос звучит фальшиво. Он знает, почему Антуан тянул время. Через несколько дней игра подойдет к концу. Никто не получает удовольствия от дороги, и всем наплевать на пейзажи, потому что любоваться ими никто и не собирался. Так-то вот. Антуан проиграл и должен с этим смириться.

Он заказывает бутылку красного: уже вторую с начала ужина. И оправдывается:

– Красное согревает.

Он и в самом деле дрожит. Мы смотрим на него в молчании.

Антуан осушает стакан за стаканом, пьянеет, мало-помалу теряет контроль над собой. Его щеки покраснели, жесты неуверенны.

– Не делай этого, Аньес, – рычит он вдруг.

Терпеть не могу видеть его таким, слабаком, неудачником – это тень, призрак. Он вынуждает меня быть жестокой.

– Не нарывайся. Лучше посмотри на себя: ты же совершенно пьян. Смешно. Мне стыдно за тебя.

Франсуа съеживается на своем стуле. Хоть не будет сейчас корчить из себя массовика-затейника. Что-то пошло вразнос, и он это прекрасно чувствует.

– Стыдно? Стыдно? – откликается Антуан. – Твой стыд – ничто по сравнению с моим. Ничто по сравнению с ненавистью, которую я к себе испытываю. Ты хочешь умереть, и я единственный, кто за это в ответе. Ты умрешь, а ведь это я должен быть на твоем месте. Хотя, увы. Это ничего не исправит. Я должен заплатить за свою вину и жить с угрызениями совести.