Текст книги "Где я"

Автор книги: Валери Тонг Куонг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

Когда зажглись городские фонари, я поняла, что жду напрасно: в это время Жюст уже был на радио и вовсю работал. Я замерзла, у моих ног громоздилась куча сигаретных окурков, ремешки новых туфель врезались в кожу. Суставы затекли, а плечи ободраны о стену. Я не смогла сдержать вздоха. Почему он не позвонил? Не так давно это молчание свело бы меня с ума: я бы опасалась несчастного случая, нападения, внезапной болезни. Сегодня я знала гораздо более банальное объяснение. Он вернется и сокрушенно скажет: был завален работой, правда, дорогая, не смог зайти. И пояснит: а потом Абель предложил, знаешь тот знаменитый бар для публики из шоу-бизнеса? Аньес, ты никогда не догадаешься, кого я там видел!

Я пошла спать. В душу закрадывалось сомнение. Неглубоко копошились дурные мысли. Я слышала вдалеке гул города и среди этого гула, в духоте баров чувствовала Жюста, представляла себе радиостудию, кишение людей, магму соблазнов, которая пытается поглотить, переварить Жюста и его волю, заставить его поверить, будто ничего другого нет.

Вернувшись гораздо позже, он разбудил меня, чтобы извиниться в точности так, как я и предвидела. Подбирал слова, гладил по голове, вел себя как влюбленный. Я ничего не сказала ему о своем разочаровании: он бы не понял. Он протянул мне сигарету, и мы выкурили ее на двоих, лежа в постели. Я так и не смогла заснуть.

Насчет встречи с Абелем мне удалось убедить Жюста потерпеть до выходных. На субботний вечер был намечен ужин. До него оставалось четыре дня, и я изо всех сил надеялась, что за это время произойдет что-нибудь, способное его отменить. Сама я с этим ничего поделать не могла. Не стоило и пытаться. Выставить предлогом проблему со здоровьем, например, привело бы только к отсрочке события, но не к его отмене. Я дала Жюсту повод оценить мой асоциальный характер. Напомнила ему свои требования: никого, кроме него. Но он настаивал: Абель – часть моей жизни. Я же не прошу тебя ночи с ним проводить, всего-то несколько часов. Если любишь меня, прими и его!

Утро уже давно началось. Я терялась в размышлениях, когда зазвонил телефон. Я вздрогнула, потому что так к нему и не привыкла. Жюст установил его вместе с автоответчиком, как только перебрался ко мне. И постоянно им пользовался. А я нет, совсем нет. Мой номер был только у Антуана, но он, давно взяв привычку приезжать лично, не звонил. Никогда.

– Здравствуйте, это Франсуа.

Мог бы и не представляться. Этот голос идеального зятя был вполне узнаваем среди всех, что засоряли мой мозг: Франсуа, совершенный друг.

– Я вас не слишком беспокою?

Вопрос был нелепым, а это бесцеремонное вторжение неприемлемым.

– Да, – дерзко ответила я, – вы меня беспокоите. Очень неудачный момент для звонков, если понимаете, что я хочу сказать.

Это было почти забавно. Я подумала: что такой тип мог вообразить насчет «очень неудачного момента»? Он же был так хорошо воспитан! Но Франсуа продолжил:

– Я в самом деле сожалею и прошу вас меня извинить. Но мне надо поговорить с вами об Антуане, это очень важно.

– А разве он не уехал?

Антуан никогда не оставался в городе больше трех-четырех дней подряд. Гробил себя работой и развозил грузы круглый год. Франсуа объяснил: нет, он не уехал, но с ним не все в порядке. Он даже настаивал: было бы хорошо увидеться, поговорить, я могу подъехать, вы сами выберите место, я вас там найду. Антуан мне как брат, я должен сделать что-нибудь.

– Как брат? Тем лучше, вы меня прекрасно замените.

У него, наверное, челюсть отвалилась.

– Я даже предполагаю, – продолжила я, – что это он вас подослал. Он всегда пользуется приемчиками начальной школы. Так что для ясности: я больше не хочу о нем слышать. Пускай таскает свои жизненно важные вопросы куда угодно, в любой закоулок на планете, но без меня! С удовольствием передаю вам все свои родственные обязанности, на том и прощаюсь.

– Нет! Не бросайте трубку, пожалуйста!

Его голос звучал так серьезно, что я позволила ему говорить.

– Меня никто не подсылал, даже наоборот. Я прошу у вас всего полчаса.

Мне вспомнился Антуан, каким я видела его в последний раз: замкнутое лицо и в итоге эта тайна. Я согласилась из любопытства: мне не оставалось ничего другого. Мы договорились встретиться в кафе в полдень. Небо в тот день было ясное, серые дома казались более внушительными, чем обычно. Мне хотелось глотнуть свежего воздуха. Уже шагая на эту встречу, я вдруг вспомнила, что на мне новые туфли. Я надела их сразу же встав с постели, чтобы немного разносить. Боль от них была назойливая, но легкая, так что я про них совершенно забыла. Однако сейчас, идя бодрым шагом, почувствовала, что на моих подошвах расцвели, созрели и вот-вот лопнут водяные мозоли. Я проклинала свою забывчивость. Мне было больно, но больше всего я злилась на себя за то, как их обновляю: не щадя и в отсутствие Жюста. А ведь он так гордился своим подарком! Было очевидно, что он рассчитывает втиснуть меня в них на тот долгожданный субботний ужин.

Я почти дошла. Возвращаться ради переобувания не имело никакого смысла, и только вынудило бы меня опоздать. В конце концов, было совершенно необязательно рассказывать Жюсту про эту невинную эскападу. Вернувшись, я снова положу туфли в коробку, а если понадобится, начищу до блеска. И мы с удовольствием вынем их вместе.

Франсуа ждал меня в кафе. Он протянул мне руку, и не дав мне слова сказать, сразу же уточнил: та последняя встреча, устроенная Антуаном, была для него очень тягостной, все эти невероятные похвалы, он ведь даже не подозревал, и можно ли теперь не учитывать это, простить Антуана? Можем ли мы поговорить о чем-то другом без всякой задней мысли?

– Мы ведь здесь как раз для этого, – ответила я.

Я оценила его вступление, однако все-таки осталась начеку. Он обрисовал ситуацию: сразу после нашей встречи Антуан заболел. У него резко подскочила температура, он бредил больше часа и его сильно рвало. Франсуа запаниковал и срочно показал его знакомому врачу, а тот назначил целую кучу анализов. И все впустую. Ничего не нашли, кроме неотчетливой анемии. После этого Франсуа вернулся к своим делам, а Антуану предстояло снова отправиться в дорогу: надо было доставить важный груз, запланированный еще несколько недель назад. Но вместо этого он заперся у себя дома.

Франсуа предупредила их общая секретарша.

– Клиент, разумеется, был в бешенстве. Речь ведь шла о целлюлозе в рулонах. Вы представляете себе, что такое скоропортящийся продукт?

По словам Франсуа, Антуан был в двух шагах от банкротства. Недовольные клиенты следовали один за другим. Все требовали возмещения убытков, некоторые подали на него в суд. Что касается Франсуа, то он постарался выполнить за Антуана самые срочные заказы, однако больше ничем помочь не мог: ему надо было руководить собственным предприятием.

– Я пытался его образумить, но, увы, он ничего не хочет слушать. Отказывается меня видеть. Пришлось удовлетвориться телефонным звонком, да и то он не произнес и пяти фраз.

Я была ошеломлена, поскольку знала, как для Антуана важна дорога. И вот он, такой неутомимый, такой несокрушимый, готов бросить свой грузовик! Самоуверенный всезнайка, всегда готовый поучать других, остался без гроша. Но что случилось?

– Если я сегодня здесь, – продолжил Франсуа, – то потому что убежден: этому есть какое-то объяснение.

– Ах вот как? – буркнула я язвительно. – Не терпится его узнать.

– Все началось после той стычки в кафе, – добавил Франсуа. – Затем, когда я с ним говорил по телефону, он беспрестанно повторял ваше имя каким-то странным тоном. Я пытался узнать больше, но думаю, что на той стадии разговора он меня уже не слышал. Поверьте, Аньес, если бы при этом присутствовал врач, он бы точно упек его в дурдом.

– Я в самом деле не понимаю, чем могу помочь. Сожалею, но я тут совершенно ни при чем.

Я не мучила Антуана: просто послала его куда подальше.

– Он хочет защитить вас.

– Пусть лучше избавит меня от своих добрых намерений.

– Как вы суровы, Аньес. Он же заболел.

– Скорей уж спятил! Лезет в мою жизнь, а когда я прошу его пойти к черту, вдруг впадает в ступор? Если мой братец тронулся умом, я ничем помочь не могу.

Я пыталась вспомнить свои слова, фразы, что-нибудь такое, что могло вызвать столько проблем. Но в голову лезли одни банальности.

– Будь он хоть сумасшедший, хоть больной, это веская причина, чтобы пересмотреть вашу позицию и не позволить ему упасть.

Я думала, что Франсуа гораздо терпимее. И объяснила ему: Антуан был потрясающим старшим братом, потом стал первостатейным занудой, а теперь вот еще обзавелся и претензиями – нет уж, спасибо, с меня довольно.

– Он хороший мужик.

– Только вашего определения мне и не хватало.

Потом, поскольку он все еще рвался защищать моего братца, добавила:

– Вы правы: вам было бы гораздо лучше стать преподавателем. У вас для этого есть все данные: терпение и самоотверженность. А если для преподавания слишком поздно, могли бы стать психологом. Или миссионером!

Он спокойно улыбался, получая мои стрелы. Мы все говорили и говорили, расширяя темы. Он рассказал о своих родителях, умерших слишком рано, о своем отвращении к запаху дизельного топлива и масла для жарки: «Представляете, Аньес, во всех странах мира вам бьет в нос один и тот омерзительный запах!»

Я начала понимать нерушимую дружбу Антуана и Франсуа. Эти двое действительно нашли друг друга. Должно быть, среди дальнобойщиков не так уж много типов, которые предпочитают читать, а не проводить время в баре.

Вдруг мой взгляд упал на часы над стойкой. Что? Мы проговорили добрых два часа, и я нахожу это приятным? Я интересовалась болтовней почти незнакомца? Небось Франсуа и не подозревал, какой рекорд побивает. И, что еще поразительнее, он предложил мне перейти на «ты», а я не отказалась.

Его это позабавило:

– Ну что же, значит, ты все-таки не до такой степени мизантропка!

– Это тебе Антуан так меня описал? И что он еще добавил к картине?

– Тысячу противоречивых вещей. То утверждал, что ты замкнутое, чуждое жизни существо, порой на грани выносимого, то, что ты самый чудесный человек, обитающий на этой планете, и никто больше тебя не заслуживает любви и нежности.

Он посмотрел на меня несколько мгновений, потом уточнил: не считай меня более романтичным, чем я есть; это были его слова, его собственные выражения, я ничего не добавляю.

– Он говорил тебе о Жюсте?

– О Жюсте? Нет. А что, это важно?

– Не очень. Вообще-то да, но это не имеет никакого отношения к Антуану.

Я взяла пальто.

– Значит, сегодня мы не нашли объяснения, – заключил Франсуа.

Я спросила, что он думает делать.

– Продолжу ему звонить, попытаюсь растормошить его, чтобы он опять взялся за дело, пока оно вконец не накрылось. Антуан – единственное хорошее, что со мной случилось в этом ремесле. Могу я рассчитывать на твою помощь?

Я не ответила. Он чистосердечно поцеловал меня в обе щеки, прежде чем я охнуть успела. И бросил, удаляясь широким шагом:

– Буду держать тебя в курсе!

Я осталась сидеть в задумчивости. Быть может, в конечном счете я была не такая уж и «мизантропка». Может, не все мужчины опасны или отвратительны?

Может, это любовь Жюста начала изменять мой взгляд на жизнь?

Я вернулась, прихрамывая. Теперь на моих ступнях красовались красные борозды, содранную местами кожу сильно саднило. Это было так больно, что, не дойдя до дома, я сняла туфли, лишь бы выиграть несколько метров. Вошла в квартиру. Жюст сидел напротив двери с картонной коробкой на коленях. Жюст! Одной ногой он покачивался на стуле, другой удерживал равновесие.

– Где ты была? – спросил он.

Я бросилась к нему, чтобы поцеловать:

– Если бы я знала, что ты зайдешь, я бы, конечно, осталась!

– Где ты была? – повторил он, уклоняясь от моих поцелуев.

Я вкратце пересказала: Франсуа, друг Антуана, шофер-дальнобойщик, Антуан, мой брат, вообще-то сводный брат, с которым не все хорошо, собственно, даже очень плохо, встреча в кафе, разговор, но ничего особенного.

Друг? И как давно? Антуан болен? Встреча в кафе?

Он удивился, что я никогда об этом не говорила. Я возразила: «Мы так мало видимся, так редко говорим друг с другом, и есть столько других тем, вот я и решила, что это не важно!»

– Не важно? Значит, я должен тебя умолять о встрече с Абелем, но с другом твоего брата ты запросто пьешь чай, и это не важно? Твой брат болен, но нет, ничего особенного?

Он в бешенстве комкал шелковую бумагу, в которую были завернуты туфли.

– Ты их надевала. Надевала ради какой-то встречи, «неважной», как ты сама говоришь.

Он встал и вырвал их у меня из рук.

– Поверить не могу. Как ты могла? Мои туфли. Мой подарок.

– Это случайно, – оправдывалась я, – просто они были у меня на ногах, когда телефон…

– Случайно! – оборвал он, выходя из себя. – Случайно! Я же сказал тебе, что мечтал об этих туфлях, с тех пор как узнал, что такое парень и девушка, а ты говоришь мне о случайности? Ты просто не подумала, они были у тебя на ногах и хоп, забыла про них?

Недоразумение разрасталось. Я хотела было привести доводы в свою пользу, но Жюст не дал мне времени. Он был гораздо лучшим спорщиком, умел блестяще рассуждать. Был начитан, культурен и в отличие от меня не перестал после четырнадцати лет интересоваться миром.

– Туфли за такую цену! Ты хоть знаешь, сколько времени мне понадобилось, чтобы их выбрать? Абель посоветовал мне бутик, Абель одолжил денег, но Абель не достоин быть тебе представленным, не так ли? Ведь Абель не лучший друг твоего брата, ради которого ты корчишь из себя первоклассную шлюху в шикарных туфельках!

Это было жестоко. Моя голова кружилась, комната кружилась, но Жюст, безразличный к моей дурноте, продолжал свою гневную речь.

– Ты упрекаешь меня за то, что меня никогда здесь нет. Еще вчера я видел тебя угрюмой, ты выставляла напоказ свою кислую мину, потому что я, видите ли, не смог оторваться от работы, чтобы нанести тебе визит. Но вот сегодня я бросаюсь к тебе между двумя передачами и нахожу квартиру пустой!

Он протягивает мне картонную коробку, трясет ее.

– Я поражаюсь, – все мусолит он, – ты надела их без меня, кинулась изображать из себя потаскуху, да, ты прикидываешься маргиналкой, а чуть я повернулся к тебе спиной, как ты идешь прогуляться, показать свои ноги первому же подвернувшемуся типу!

Он изучает туфли одну за другой.

– Они уже местами испорчены. Какая жалость, я даже не видел их нетронутыми.

Слезы текут по моему лицу, но он этого не видит, или ему плевать, и продолжает изливать на меня потоки жестоких слов.

– Ты мне днем и ночью твердишь, Жюст, я тебя жду, ничего, кроме тебя, да, ничего, ты так утверждаешь, ни музыки, ни газет, ни книг, ни говорить, ни слушать, ни даже смотреть на что бы то ни было, вот что ты говоришь, я это не придумал, и вот, когда я прихожу, что же я вижу? В квартире пусто, в коробке пусто, мадам забыла, что у нее туфли на ногах, мадам срочно ушла, каждый знает, что на нее можно положиться, она обожает оказывать услуги, обожает заниматься чужими проблемами!

Я плачу, и чем больше плачу, тем больше Жюст кружит по комнате, тем больше растет его гнев, пухнет, затапливает его. Он выдвигает все новые гипотезы, я его уже не узнаю.

– А твои красивые платья, все эти наряды, может, я должен понимать, что это и есть та причина, по которой ты так мало торопишься найти работу? Может, у тебя и так уже есть чем заняться во второй половине дня?

Он открывает шкаф, вытаскивает мои юбки, блузки, ворохом бросает их на пол, топчет, о, если бы только я могла поведать ему мою правду, прямо тут, в одну секунду, чтобы он понял, чтобы усвоил информацию: он ошибается насчет туфель, насчет шмоток и насчет второй половины дня. Ошибается на мой счет, и мне страшно. Неужели это Жюст говорит со мной? Эти блестящие глаза, эта выпяченная челюсть – это Жюст?

– Бога ради, – делаю я последнюю попытку, – только не это, ты ошибаешься. Только не это недоразумение – столько неприятностей из-за пары туфель.

– Просто пара туфель, – говорит он, передразнивая меня. – Ну ладно: просто встреча. Просто день. Здесь пока все нормально. До твоих ног в крови. Про них ты тоже забыла. А я вижу потаскуху, которая предпочла мучиться, но покрасоваться с моим подарком на ногах! Я вижу мелкую лгунью, да, отъявленную мифоманку, которая месяцами ломала комедию одинокой души. Один раз, всего один-единственный раз я неожиданно вернулся и вот. Как я был наивен. Я тебе верил.

Он приближается ко мне, наклоняется, а я сгибаюсь, сминаюсь, мое горло сдавлено, голос ломается, что надо делать, чтобы заговорить?

– Разумеется, тебе нечего ответить: все и так сказано, – продолжает Жюст, схватив свою спортивную сумку. – Я иду боксировать, мне сегодня надо по чему-нибудь врезать как следует. Что-нибудь расколошматить.

И как раз этот момент выбирает телефон, чтобы зазвонить. Пронзительный звук проходит сквозь комнату, сквозь наши тела, обращенные лицом друг к другу, сквозь наши неподвижные взгляды. Жюст цепенеет; на его плече сумка, у ног на груде одежды и вешалок валяются туфли. Звонки следуют один за другим: два, три, четыре, пять. Обычно Жюст бросается к телефону и срывает трубку. Но сегодня все не как обычно.

Он сам не свой, снимает сумку и садится на стул. Включается автоответчик, высвобождая бархатный голос. «Аньес, – говорит Франсуа, – мне захотелось снова поговорить с тобой. Поблагодарить тебя за время, проведенное вместе. Это было очень, очень приятно. Думаю, мы еще можем многое сказать друг другу, многим поделиться».

Пауза. Его дыхание на другом конце провода смешивается с потрескиваниями стула под Жюстом. «Я ушел слишком быстро, – продолжает голос Франсуа, – мне следовало тебя проводить. Чтобы заслужить твое прощение, я позвоню, как только вернусь. Буду в отъезде до конца недели. Целую тебя».

Жюст все еще качается, стул скрипит, этот ужасающий скрип стали по стеклу, вычеркнутое стекло, вычеркнутые цвета, разреженный воздух, бархатный голос Франсуа, разве я виновата, что у него бархатный голос? Мое тело сдавлено, забетонировано. «Целую тебя», – сказал бархатный голос. Глаза Жюста вонзаются в самую сердцевину моего существа, глаза пустые, больные, белки глаз на черной коже, вонзенный в меня незрячий взгляд, в его мозгу крутится какой-то фильм, у корней волос выступает пот, кошмары возвращаются, если только не кричать на помощь, но голос пресекается, тело превращается в мумию, на помощь, можно ли еще убить что-то уже мертвое?

Он встает. Распрямляется, усталые плечи, подходит к окну, а потом – бам! Удар головой, звон разбитого стекла, осколки и кровь, крик, его все еще напряженный затылок сквозь стекло, кровь на его темной коже, реки крови, стекающие по его голове и щекам, боевая раскраска, гражданская война, можно ли убить что-то уже мертвое? Я бросаюсь к нему, протягиваю руки, но он хватает меня за волосы, обдает меня своим напитанным кровью дыханием, обдает своим безумием. Все из-за тебя, дрянь этакая, гнусная маленькая шлюха! И он отшвыривает меня в другой конец комнаты, Жюст, мой Жюст, мой единственный мужчина отшвыривает меня со всей силы, я всего лишь мертвый груз, дряблый комок белья, но этого ему мало, он снова подходит ко мне и, сграбастав за шкирку, тащит в ванную, прижимает мое лицо к зеркалу, вдавливает в него: смотри, Мамочка, смотри, что ты наделала, посмотри на нас!

Боль в моем черепе, боль в моем теле, это ничего, это только сердце рушится и разбивается, это только мой живот бормочет бога ради, это только моя жизнь падает и куда-то проваливается, все исчезает и уничтожается.

Мой рассудок скользит по бесконечному склону, на что-то натыкается, подскакивает. Меня обволакивает, сковывает туман, цвета исчезают, вместо них появляются черные и серые тени, неясные формы, заторможенные движения. Из дальнего далека доносятся какие-то звуки, проникают в мое сознание. Больше нет ни холода, ни тепла, я витаю точно посредине между болью и облегчением. Может быть, я умерла, наконец? Я витаю над морем крови.

Увы, я очнулась. Сквозь разбитое окно сочился воздух. Я почувствовала горький запах, мои пальцы скользнули в красную лужицу. Вокруг меня – землетрясение. Мебель перевернута, вещи разбросаны, а у стены наша нетронутая, неразобранная постель. На часах половина шестого, точнее семнадцать часов тридцать минут, судя по свету, разлитому по комнате. Мне было больно, болело все лицо и остальное тело; а к общей ломоте и разбитости добавлялась еще наковальня, застрявшая в голове. Я дотащилась до ванной. Зеркало было грязное, в розовато-белых потеках. Я вытерла его на скорую руку. Мое сердце сильно колотилось, отсылая мне эхом: смотри, смотри, что ты наделала! И тут я увидела свое отражение, да, свое лицо – распухшее, бесформенное, с воспаленным, возможно, сломанным носом, с запекшейся на губах кровью, с приклеившимися ко лбу прядями всклокоченных волос, с ободранными скулами – черное, желтое, синее, восковое. Я долго рассматривала себя, не видя, и все прикасалась пальцами к своей изуродованной коже, но это было такой мелочью по сравнению с моей внутренней катастрофой, с уничтожением моего существа. Я налила воды в чашку, взяла вату, немного аптечного спирта и промыла свои раны. Затем привела квартиру в порядок. Собрала один за другим все осколки стекла, вплоть до самых мелких, которые высматривала, ползая на коленях по полу. Бросила все сломанное и разбитое в мусорное ведро и вынесла на помойку.

Наконец легла на кровать, поставив туфли рядом с собой, и стала ждать. В комнате потемнело, потом настала ночь. Незадолго до рассвета я внезапно встала и открыла шкафы. Слава богу, вещи Жюста были здесь, пропитанные его запахом. Я снова легла. Свет возвращался, потом исчезал, и так несколько раз. Время не казалось мне долгим, я ни о чем не имела своего мнения, не хотела есть. Разве что выпила одну-две бутылки воды, но потом перестала испытывать и жажду. Иногда в доме раздавался какой-нибудь звук, или слышались шаги на улице, под окном. Я вздрагивала: Жюст? Но это был сосед, почтальон, прохожий, ребенок. И никогда Жюст, потому что Жюст так и не возвращался. Заря и ночь бежали по кругу над моей половиной постели. На моем лице образовались коросты, высохли, отвалились. Нос болел все меньше и меньше, потом совсем перестал. Я чувствовала на ощупь, что он отличается от прежнего, стал другим. И конечно, теперь это была уже другая Аньес.

Заря и ночь все бегут по кругу, я без Жюста, Жюст без меня. Заря и ночь бегут по кругу, я не смыкаю глаз: он может прийти. Или же закрываю их, потому что меня, видимо, одолевает изнурение, но я этого не знаю. Продолжаю считать, что постоянно держу глаза открытыми, даже когда они склеиваются от усталости. Другие на моем месте могли бы решить, что он не придет, но я жду. Мало-помалу вновь начинаю думать. Какая ошибка. Какое невыносимое, гнусное недоразумение. Несмотря на это имя, несмотря на то что нас связывает нечто иное, чем просто любовь, конечно, любовь не имеет ничего общего с нами, слишком мелко, слишком легко, для нас нет слова, нет подходящего выражения, никакого объяснения, только факты, наблюдение за фактами, доказательство, очевидность! Я пытаюсь отыскать виноватых: кто на него влиял, кто манипулировал им исподтишка? С кем алкоголь и безвольные ночи? Кто прячется за объективом? А в зале для бокса? Я ничего не знаю о его вселенной, хотя, пожалуй, знаю: Абель. Важная персона, пузатая звезда, которая позирует с лыжами на ногах, верный усач, гордый своим успехом, особый советник, спец по шикарным туфелькам.

Звонит телефон, но у меня уже нет сил, чтобы встать. На автоответчике голос Франсуа, наверно, я брежу. Франсуа? Я слишком измучена, чтобы ненавидеть его или злиться. Я уже не знаю, кто такой Франсуа, я уже не знаю, кто я сама такая. Улавливаю только одно: сегодня воскресенье. Я подтягиваю к себе колени, прижимаю их к своему животу, хочу теперь, чтобы все кончилось, потому что Жюст… Я тотчас же прекращаю бороться, мои веки смыкаются и запечатываются, мышцы размягчаются, сегодня воскресенье, хороший день, чтобы перестать ждать.

Думаю, что наконец-то после этих пятнадцати лет…

Думаю, что хватит спать.

Поворачиваюсь к стене.

И тут он приходит.

Ключ поворачивается, дверь открывается, это он. Входит в комнату. Я приподнимаюсь на постели, моя грудь и грудная клетка готовы взорваться, в сознании ли я? Неужели я еще существую? Он вернулся, кажется, почти нормальным, только вот ни одного слова, ни одного взгляда, но он здесь, это главное, должно быть, он поразмыслил, понял свою ошибку, тем не менее он угрюм, глядит в пол, куда-то в бездну, сам неживой, напряженный, направляется прямо на кухню, и мне удается удивиться: видел ли он меня?

Я подхожу к нему: он вернулся, значит, все будет как прежде! Я протягиваю к тебе руки, Жюст, потому что у меня нет слов, я могу только сказать, что люблю тебя, могу произнести только это, пару нелепых слов: люблю тебя, мне чуть-чуть стыдно, но это сильнее меня, тем хуже для слащавой сентиментальности, тем хуже для искрометного остроумия, мне было так страшно, так больно, я поверила, если бы ты знал, как это смешно, конечно, но я поверила, тогда лучше уж закрыть глаза и умереть на этой постели, я уже ничего не ждала, Жюст, кроме этого, я уже не ждала тебя, и вот ты здесь, в сантиметре от меня, в секунде от меня! Моя жизнь несется вскачь, движется, наполняет мне вены, согревает своим теплым дыханием, отправляется ласкать тебя, Жюст, и касаться твоей черной кожи, и зализывать, залечивать следы этого ужасного недоразумения, забыть этот недуг, эту боль и все остальное, включая кошмары, Жюст, потому что снова ты и я!

На этот раз его глаза скользнули по моим. Он делает паузу, застывает, что он собирается объявить? Его рот приоткрыт, но оттуда ничего не выходит, неужели он молчит нарочно? Он не торопится, его зрачки блуждают по мне, рассматривают, изучают, тут я вспоминаю о своем разбитом лице, не очень-то приятно видеть тебя такой, Аньес, но ведь в конце-то концов… а?

Он хватает меня за ворот, приподнимает, до этого я еще верю, но он все туже сдавливает мне ворот своими скрюченными пальцами, так что я задыхаюсь, мне больно, мне страшно, и вдруг он отшвыривает меня от себя, убирает со своего пути, рубит воздух злобным жестом, словно хочет вымести пространство, и, оставив меня размазанной по стенке, берет стакан воды, а пока я снова молча разбиваюсь вдребезги, садится возле двери с усталым вздохом и презрительным взглядом.

Достает газету из сумки и принимается читать с подчеркнутым безразличием. Мои глаза подергиваются пеленой, рука чешет коросты, еще оставшиеся на висках, по моим щекам капельками струится кровь: она теплая и сильно пахнет. Жюст продолжает читать. Ну давай, Аньес, говори. Быстро! Выскажись, объяснись, докажи свою невиновность, это не так уж и сложно! Но слова не хотят складываться во фразы. Жюст медленно переворачивает страницы, смакуя произведенный эффект.

Выходит, я не способна создать ничего, кроме собственного несчастья.

Так продолжалось четыре недели. Полное молчание, ни малейшего взгляда: таким было наказание, которое он мне назначил. Уходил на работу рано утром, возвращался поздно ночью, открывал холодильник, брал йогурт, съедал его, бросал пустую упаковку в раковину, потом ложился спать. Аккуратно устраивался на другом краю постели, так, что мы никогда не соприкасались. Я колебалась между отчаянием и гневом. Однако ни разу не открыла рот и не протянула руку. Я была убеждена, что он собирается бросить меня, и была готова очень дорого заплатить за ошибку, которую не совершала.

Я сжалась в комок, ожидая худшего. Только смотрела, как проходят недели. Покидала квартиру лишь для того, чтобы купить йогурты и сахар. Еще больше похудела. Вслед за моим лицом и сломанным носом изменилось и тело. Иногда звонил телефон, но я отключила автоответчик. Закрыла ставни, не давая свету проникать внутрь. Через несколько дней, когда я выходила на улицу, мне стало резать глаза. Потом заболели зубы, потом живот. Я спала все больше и больше, до пятнадцати-шестнадцати часов в сутки, совершенно пустым сном без сновидений и кошмаров. Казалось, меня уже ничем невозможно пронять, но вот поди ж ты! Однажды утром что-то во мне ожило. Моя изодранная, вся в лохмотьях память призвала меня к порядку: неужели же я собираюсь отречься от этой безумной любви, даже пальцем не шевельнув? Безропотно подчиниться судьбе? Давай, Аньес, поднимайся! Беги, говори, хотя бы раз перестань опускать голову, проясни это недоразумение!

Я оделась, бросила на себя взгляд в зеркало. Мое лицо исхудало, но поскольку я много спала, круги под глазами исчезли. Странно было видеть эту мертвенную бледность в сочетании с моими глазами. Синяки и шишки тоже сошли, хотя все-таки можно было заметить то тут, то там некоторые следы от повреждений из-за более светлой окраски эпидермиса. Волосы отросли: я взяла ножницы и подрезала их. Потом сбрызнулась духами, но без перебора. И ровно в девять вышла из квартиры. Я направилась к центру города и спросила дорогу у какой-то ошеломленной прохожей: как можно, живя здесь, не знать, где находится радиостанция!

Здание тянулось на пол-улицы, гигантское, претенциозное, почти ужасающее, с хромом и сталью, с заграждениями по всей длине – футуристическая тюрьма. Я отдышалась, прежде чем переступить порог. Потом подошла к стойке приема посетителей и как можно естественнее спросила Жюста. Похоже, никто здесь его не знал: вы только представьте себе, мадемуазель, если бы пришлось знать в лицо всех работников радиостанции, первой станции в стране, между прочим, представьте себе мозг, который для этого понадобится, к тому же он техник, кто знает, может, на подмене, надо по крайней мере сообщить нам хоть какие-нибудь подробности!

Я могла бы сказать «чернокожий», но, сама не знаю почему, выбрала другое, сказала: Абель.

Это слово оказалось волшебным заклинанием. Все девицы за стойкой сразу же разулыбались: ах, Абель, надо было сказать с самого начала, идите по коридору в самый конец, а затем поднимитесь на второй этаж, это третий отдел, подождите, я предупрежу, как вас представить, мадемуазель?

Я ответила: Аньес.

– Аньес, а дальше?

– Аньес Жюста.

Девицы за стойкой захихикали громче: «Алло, тут Абеля спрашивают. Мадемуазель Жюста». Я подумала: издеваются они надо мной, что ли, или же просто дуры, слабоумные? В другое время, разумеется, мне захотелось бы это проверить. И я наверняка расквасила бы им их индюшачьи рожи. Но сейчас у меня только одна цель, поговорить с Жюстом.

В третьем отделе меня усадили в уголке на удобном диване. Но я там не осталась из-за опасения заснуть. Просто прислонилась к стене и стала терпеливо ждать. Минут через двадцать открывается дверь и появляется Абель. Говорит мне: