Текст книги "Где я"

Автор книги: Валери Тонг Куонг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

На следующий день я в первый раз вышла на охоту.

Я верчу своей юбкой. Смесь ярости и скуки. Этот гнусный боров, потеющий за стойкой, считающий чеки толстыми, подрагивающими от возбуждения пальцами. Изматывающая медлительность дня, ждать, ждать возвращения Жюста. Я кручу юбкой, головой тоже. Мой выход: ничего предумышленного, только это подавленное убийство в моем животе. Подспудное желание растет и ширится, терзает меня, тело вздрагивает, голым ногам холодно. Я иду. В этот час улицы спокойны: большинство людей заняты, стараются заслужить свой обед. Сквозняки стегают по стенам, небо останется темным до вечера, это неизбежно. Замечаю белое такси, одиноко застывшее на стоянке. Водитель сидит, вяло откинув руку на пассажирское сиденье. Указательным пальцем постукивает по пластику: мне кажется, что я даже слышу звук, доносящийся сквозь закрытую дверцу. Взгляд таксиста проскальзывает меж моих бедер, ощупывает все тело. Меня начинает подташнивать. Бить, обдирать, дырявить. Сальные отпечатки на чеках. Поторопимся, Аньес, не будем считать ворон! Грязные руки, суетливые, влажные. Дерьмовые шуточки. Тошнотворный запах. Я заставлю их заплатить. Всех покараю, одного за другим.

Моя лодыжка подламывается, я наваливаюсь плечом на оштукатуренную стену здания. Подношу руку к груди. Это не просто комедия, мне и впрямь трудно дышать: душит собственная ненависть. Таксист замечает меня и, почуяв поживу, выходит из машины, предлагает свою помощь.

– Садитесь, мадемуазель, устраивайтесь на переднем сиденье, я отклоню спинку.

Я благодарю, улыбаюсь, но ничего не показываю.

Мне нужен свежий воздух, чтобы лицо обдувало, можно я опущу стекло? Я вам заплачу за проезд.

Он соглашается и трогает. Я скрещиваю ноги, довольно высоко. На них гусиная кожа, белая, сухая, натянутая, приглашение прикоснуться.

– Вы не замерзли? – беспокоится тип для виду.

– Можно ехать побыстрее? Мне воздуха не хватает. Вы такой симпатичный.

Я уверенно лгу. Он жмет на газ, и мы выезжаем из города. Я предлагаю поехать к реке, к тамошним ресторанчикам. Его охватывает возбуждение. Так и видит уже, как щупает и лижет. Посылает мне отвратительные многозначительные подмигивания, на которые я молча отвечаю. Сколько таких типов сегодня? Может, мне стоило бы их нумеровать. Какой номер присвоить этому? Он говорит, пытается обставить нашу поездку словами. На самом деле его мысли уже не здесь, он слишком занят, смакует свою удачу. Незаметно прячет в бардачке фото своей семьи, висевшие на зеркальце заднего вида.

Я слегка раздвигаю колени. Его глаза чуть не вылезают из орбит, это хорошо: цемент схватился. Он тянет колеблющуюся руку. Скоро его ладонь упрется в мою плоть, мне достанутся смрадные поцелуи, мое тело станет стальной болванкой, наделенным памятью металлом.

Но вдруг все смешивается. И из этого наслаивания образов вдруг возникает улыбка Жюста и наполняет меня. Охотиться, сейчас? Это ошибка, Аньес. Встреча с Жюстом изменила правила. Вспомни, что твое тело снова существует, и принадлежит оно Жюсту. Это уже не орудие, не броня, а чувствительная область.

Я вздрагиваю. Что я тут делаю? И кто этот мужик рядом со мной? Который трется об меня, урчит, стонет и пускает слюни, таращась на мою грудь?

– Останови машину, вон там.

Река течет очень быстро. Она желтая, густая и рычит. Берега пустынны, плотно заросли травами и темны – прекрасное обрамление для мерзости.

– Вы уже гораздо лучше выглядите, – бросает тип, отяжелевший от намеков.

Я и в самом деле чувствую себя в полной форме. Должно быть, сейчас уже далеко за полдень, день близится к вечеру. Я наклоняюсь, выключаю зажигание, вынимаю ключ. Таксист, похоже, оценил инициативу и наполовину закрывает глаза. Похож на хозяина моего недавнего ресторана. Его голова слегка вжата в плечи, заметен второй подбородок. Кожа блестит, он жирный, как и тот. Я провожу пальцами по его черепу – чтобы окончательно его усыпить. Он стонет и скрючивается на своем сиденье.

– Что дальше будем делать? – бормочет он блаженно. – Развлечемся?

В бардачке, который разделяет наши места, рядом с пакетом бумажных носовых платков и диоптрическими очками торчит небольшая отвертка. Да, конечно, развлечемся! Мой удар точен, силен, рука не дрожит. Стальное жало отвертки глубоко вонзается в маленькое нежное углубление у основания шеи. Я слышу, как потрескивает, раздвигаясь, его плоть, вонзаю все глубже и глубже. Течет кровь, несколько темно-красных капель падают на тонкий шелк моей блузки.

Тип вопит и скрючивается как зародыш. Я выскакиваю из машины. Издалека сквозь равномерный гул воды доносится шум мотора. Я минуту стою неподвижно – это предчувствие неминуемого конца. Тип в свой черед выпрастывается из такси. Шатается, кружит на месте, держась за шею. Это хорошо. Надо покончить с ним. Я выбрасываю ключи в сторону реки, в колыхающиеся травы. Увидев меня, мужик тащится к берегу. Нелепая попытка: растения тут образуют непроходимые заросли. Он наклоняется еще до того, как его нога оступилась в грязи, и я знаю, что он поскользнется и упадет.

Я ухожу. Проходя перед машиной, подбираю какую-то палку и разбиваю стекла одно за другим, из-за нервов, для разрядки. Потом возвращаюсь на дорогу и сворачиваю на ответвление к ближайшей деревне. Мне предстоит пройти пешком километра четыре, а то и пять. На этот раз небо откровенно потемнело. Я недалеко от города. Через минуту сяду в автобус, а еще через полчаса буду у себя дома. В моей руке все еще зажата липкая отвертка. Мне стало лучше.

Я решила ждать Жюста хоть до зари, если потребуется. В конце концов, раз у меня уже нет работы, могу бодрствовать допоздна. Он обнаружил меня за развешиванием вещей в шкафу. Его самого было не узнать: короткие, остриженные почти наголо волосы и незнакомые мне шмотки.

– Надо же, Мамочка, ты на ногах в такое время? И чем занята?

Я рассказала: работы больше нет, а с хозяином, с этим грязным мудаком, распрощалась – чао, счастливо оставаться. Он одобрил меня на все сто процентов. Пожалел, что сам не присутствовал при сцене.

– Уж я бы ему точно рожу начистил, – сказал он, заключая меня в объятия.

Я сочла его реакцию благословением моему поступку.

– И ты снова достала эти вещи, – продолжил он, проводя пальцем по висящим в ряд вешалкам. – Значит, это день важных решений!

Я залюбовалась им. Он стал красивее и до странности элегантнее. Теперь мы с ним оба были одеты с иголочки. Если бы кто-нибудь встретил нас с разрывом в двадцать четыре часа, то поклялся бы, что видел две совершенно разные пары.

– А у тебя как?

– Представь себе, у меня сегодня была фотосессия. Мне это предложили благодаря Абелю. Я им понравился, так что будут и другие съемки. Они меня только попросили волосы остричь. Работу я не бросаю: делаю это параллельно, в течение дня, перед тем как идти на радио.

Фото? Жюст? Для кого, для чего? И причем тут этот Абель? Жюст, тратящий свое время на фото? А как же мы? Как же я? У меня больше нет работы: я предполагала быть рядом с ним, пока не найду другую. Мы валялись бы в постели подольше, часами нежились бы в пару, под горячим душем, исследовали остаток наших возможностей… тогда при чем тут эти фото?

Я стояла, разинув рот. Он объявил мне это с такой гордостью.

– Ты должна быть довольна. Это же доказательство, что нам повезло: ты теряешь свою работу, а я нахожу другую. Надо же за квартиру платить.

Конечно, он был прав: нам повезло. Но что будет со мной, если он начнет чаще отсутствовать? В эти выходные мои кошмары вернулись. Не будем говорить о второй половине сегодняшнего дня. Что же мне делать, если он будет отсутствовать? Кошмары вернулись, хозяин меня коснулся, я снова вытащила коробку, сделала то, что сделала, я люблю Жюста, Жюст любит меня, эта любовь не имеет эквивалента во всеобщем словаре, можно ли убить что-то уже мертвое?

Со своей хваленой фотосессии он притащил большой пластиковый пакет, доверху набитый шмотками. В частности, прихватил брюки, рубашку и куртку известных марок, очень шикарные. Предложил надеть их ради меня. Это был какой-то другой Жюст. Он говорил и смеялся как возбужденный мальчишка. Рассказывал о съемочной площадке, гримершах, похвалах фотографа, заработанных деньгах. Я была в замешательстве, но при этом не видела никакой приемлемой причины заключить, что этот Жюст стал хуже предыдущего.

Он увлек меня в постель. Это его в высшей степени забавляло – заниматься любовью, одетым как лорд (по его собственному выражению). Он перекатывался через меня, играл с моими волосами, ласкал мне спину, ягодицы, шептал нежные словечки. В его руках я становилась жидкой, словно каучук-сырец. «Сырая» и «счастливая» начинаются с одной буквы, – почему-то подумала я. Но вдруг он остановился.

– Ты тоже переоденься.

Поскольку я никак не отреагировала, он показал на сиреневое платье с очень глубоким вырезом.

– Надень вот это, хочу посмотреть, как оно на тебе сидит. Разве что ты бережешь эти наряды не для меня, а для кого-то другого?

Внезапно его голос стал жестким. Я взяла платье и стала медленно надевать: было так трудно притворяться. Через несколько мгновений Жюст расслабился. Снова шутил, дурачился, пощипывал меня, заходил все глубже, потел. Мне не хватало воздуха, но что я могла придумать, чтобы остановить мгновение?

– Хотя, похоже, у тебя душа к этому не лежит, детка?

Вот уже три месяца как я хотела поговорить с тобой, Жюст. Я знала, что эта любовь может все изменить. Надо было только найти в себе смелость, и эта смелость на несколько минут была мне дарована. Я пыталась заговорить, потому что ты был единственным, чудесным искупителем, я не ждала тебя, но ты возник передо мной, я тебя узнала, и ты тоже сразу меня узнал, и наша кожа, и любовь, и пожирающие нас содрогания, и соединение тел, и все остальное. Но – я еще и сегодня недоумеваю почему – ты не захотел меня слушать. Я пыталась, звала тебя на помощь, но нет. Ты был не готов меня услышать. Перешел к чему-то другому, а теперь уже слишком поздно, мне не удается. Я говорю с тобой, но только мысленно. Образы мелькают все быстрее, захватывают меня, как никогда раньше, отказываются уходить, песок на зубах, тошнота, запахи, и вот мои губы остаются сжатыми, как только речь заходит об этом, мне схватывает живот, внутренности скручиваются узлом, и тогда я спрашиваю тебя, что мне остается, кроме как умереть?

Я произнесла вслух только эти шесть слов: что мне остается, кроме как умереть?

– Ты чокнутая, – сказал Жюст.

Потом снова начал целовать меня.

Я с яростью сорвала с него рубашку. Это ему понравилось, он сделал то же самое с моим платьем. Оставшись нагой, я почувствовала, что мне дышится гораздо лучше. Платье валялось на полу, шикарные лохмотья. Жюст рухнул с криком и тотчас же заснул.

Я смотрю, как он спит. Он улыбается, беззаботно и счастливо. Никогда не видела его таким, избавленным от тени серьезности, которая неотступно следует за ним днем и ночью. Фото! Это поверхностное счастье вовсе ему не идет. Мне бы хотелось разбудить его, растолкать, чтобы все вернулось на свои места, помешать ему измениться, чтобы он вновь обрел свою изначальную глубину.

Я ничего не сделала. Вышла на тротуар выкурить сигарету, одну, другую, небо тяжелое, какая разница, если я все равно не сплю, потому что мне больше не надо вставать, чтобы идти на работу.

Ставни задрожали. Сквозь зыбкую завесу сновидений до меня донесся стук, потом обрывки разговора. Квартира была залита желтоватым светом. Я подошла к окну и выглянула наружу: это ты, Антуан?

Вернувшись из Польши, он явился в ресторан и узнал о моем скандальном уходе. После чего направился сюда, а поняв, что разбудил, предложил подождать меня в бистро на углу. Часы показывали час пополудни. Жюста уже и след простыл: после своей первой фотосессии он теперь работает каждый день. Я быстро оделась и побежала на встречу.

Антуан оказался не один. Рядом с ним сидел какой-то крупный широкоплечий малый, вполне опрятный, который мощно пожал мне руку. Вот черт. Я еще даже кофе не выпила, а тут несмотря на ужасающую головную боль пришлось расшаркиваться: Аньес, Франсуа, Франсуа, Аньес. К тому же этот Франсуа разглядывал меня с ног до головы и задавал добавочные вопросы. Я испепелила взглядом своего братца: спасибо, старина, спасибо, ты настоящий король неуместных инициатив!

Антуан начинает увлеченно говорить, в подробностях рассказывать о жизни и трудах этого хваленого друга. Общие маршруты, боевые подвиги, Слушай, Аньес, это просто фантастический парень, редкий, ты только представь, встретить такого за рулем грузовика один шанс на тысячу, а голова какая! У него в кабине не фото голых девиц, а книжки по философии, вот уж на кого можно положиться, настоящий предприниматель, извини, что рассказываю о твоей жизни, Франсуа, но мои слова – чистая правда.

– Ты преувеличиваешь. Я всего лишь унаследовал семейное предприятие. Пять грузовиков, четыре шофера, вот и пришлось впрячься в это дело. Это ведь ты по собственной воле выбрал наше ремесло, а не я. У меня уже слишком много километров на счетчике, и надоело сидеть за баранкой. Я бы хотел преподавать, а вместо этого дергаю переключатель скоростей.

– Но свобода, независимость!

– Моя свобода, – умеряет его пыл Франсуа, – это когда мне по итогам года удастся нанять еще одного парня, чтобы я сам мог заняться чем-нибудь другим.

– И он своего добьется, – добавляет Антуан нарочно для меня, словно все это может меня заинтересовать. – Помяни мое слово, и пары лет не пройдет, как он выполнит все задачи, которые перед собой поставил.

Брат все разглагольствует, пускает в ход скрипки: можно подумать, что он меня совсем не знает. Конечно, не знает. Не больше, чем остальные, не больше, чем Жюст. Потому что. Он меня не знает, но все-таки. Притащиться ко мне, да еще и с приятелем. Хотя ведь я говорила ему, что никого не хочу видеть. Для него самого я делаю исключение, и этого ему должно хватать. Но фокус с лучшим другом – уже перебор, совсем убого.

– Это убого, Антуан. В твоем возрасте прибегать к таким уловкам. Словно мы на школьном дворе.

Он краснеет, оборачивается к своему дружку. Тот встает и извиняется: ему надо выйти на минутку.

– Сделайте одолжение, – говорю я с издевкой. – Располагайте своим временем как вам заблагорассудится, дорогой Франсуа.

Антуан в бешенстве. Да еще и жалуется: что плохого в том, чтобы с кем-то познакомиться? Ты когда-нибудь перестанешь кидаться на людей? А этот Жюст, он все еще при тебе? Еще не сошел со сцены?

Шесть недель назад я лучше обуздывала свой гнев. Но позволила ему высказаться. Думала о своем детстве. Я все еще была готова многое терпеть в память о прошлом. Живо вспоминала, как Антуан всегда был готов вмешаться и вмешивался, когда меня заносило в лицее, дома, везде, где жизнь навязывала мне существование. Антуан всегда был рядом, чтобы отвлечь огонь на себя, прикрыть, оправдать мое молчание и мое поведение.

Шесть недель назад. Но сегодня все изменилось. «Этот Жюст», – бросил он снисходительным тоном. Мне это не нравится. И мы уже не в лицее. Я уже не терплю его манеру вечно стоять у меня за спиной, выносить суждения. Не выношу, и все тут.

– Тебя-то это каким боком касается? – говорю я язвительно. – Тебя смущает, что я счастлива? Я не собираюсь перед тобой отчитываться. И я ничего тебе не должна. То, что ты делал для меня или не делал, все в прошлом, это твоя проблема. Больше не лезь в мою жизнь: я сама могу с ней разобраться, ты в курсе?

Он вздрагивает.

– На что ты намекаешь?

Он изменился в лице – какое-то незнакомое мне выражение.

– Уточни-ка свои намеки, – продолжает он. – Давай, я тебя слушаю. В любом случае надо же было…

Антуан уже не говорит. Он лает, рычит. Глаза блестят, массивный силуэт содрогается, он выкручивает себе руки. Ему явно не сидится на месте.

– Я ведь знал, – бормочет он. – Надо же было такому случиться. Вот дерьмо.

Он твердит слова, смысла которых я совершенно не понимаю: помочь, платить, несчастье, ошибка. Бьет по столу кулаком, ерошит пятерней и без того взъерошенные волосы. Я к такому не готовилась: вижу такой припадок впервые. Все это очень некстати, я еще толком не проснулась. Неужели он притащился сюда, чтобы портить мне жизнь? Подстерегаю возвращение Франсуа, но тот, похоже, решил обосноваться в туалете надолго. Антуан умолкает. Потом заказывает себе кофе, выпивает чашку одним духом, кусает себе щеки изнутри. Он мне даже не внушает жалости, попросту хочется влепить ему затрещину.

– Ты меня достал, – говорю я. – Хуже клизмы. Несешь полную околесицу, тебе же срочно лечиться надо.

Едва я заканчиваю свою фразу, как появляется беспричинно веселый Франсуа.

– Там под землей такая жизнь кипит! – объявляет он, хватая свой стул. – С ума сойти, как у этих людей развит стадный инстинкт. Настоящие клоны, постоянно заняты тем, чтобы копировать друг друга. Все расписано как по нотам, на одних и тех же часах, в том числе чтобы отлить. И при этом некоторые из нас еще настолько глупы, что верят, будто свободны – какой великолепный обман!

Он осекается, встретившись взглядом с Антуаном. Тот встает, бросив купюру на стол.

– Пошли.

– Да, валите-ка отсюда, любезные дальнобойщики. Отправляйтесь со своими проповедями в Польшу или куда там еще! А мне и так хорошо в своей постели.

Мы оба пристально глядим друг на друга несколько мгновений. Потом взгляд Антуана утыкается в пол. Он направляется к выходу из бара, но застревает на пороге. Наверняка собирается что-то сказать, я в этом уверена. Что-то вертится у него на языке, он краснеет, я готовлюсь к залпу, жду, даже надеюсь. Ну давай, выдай, что там у тебя накипело на сердце, я вооружена, я сильна, у меня есть чем ответить. Мой ответ на все, мой секретный удар шпагой – это Жюст. Так что давай, выкладывай!

Мы стоим друг против друга, он выше меня на добрую голову, но из нас двоих именно я его подавляю. Франсуа отступает на шаг, ошеломленный этой непредвиденной психодрамой. Когда же наконец Антуан поворачивается и переступает порог кафе, я не могу удержаться и бросаю ему вослед последнее напутствие:

– А главное – забудь меня!

Он вздрагивает и останавливается. Но Франсуа берет его за плечо и выталкивает наружу.

Сквозь стекла я вижу, как Антуан бьет ногой по выставленным мусорным бачкам.

«Этот Жюст все еще при тебе?» – спросил Антуан. Вопрос в сущности был не так уж глуп. Да, Жюст все еще при мне, но какой Жюст? Начав позировать для фотографов, он уже перестал быть тем же самым. Потерял свою серьезность, взрывался по пустякам, упивался своей радостью жизни. Я знала его, когда он сторонился людей, читал, ходил боксировать в спортзал. Боксом вообще-то он уже совсем перестал заниматься из-за нехватки времени. Теперь часами висел на телефоне, назначал встречи, обменивался мнениями насчет то одних, то других модных местечек, насчет того, что было у всех на слуху и на языке. Мне не нравилась эта эволюция: на мой взгляд, он слишком уж легко поддавался чужому влиянию. Я сожалела о Жюсте, замкнувшемся в нашей с ним сфере, где я была для него, а он для меня. Тем не менее имелись и смягчающие обстоятельства. Он покинул свое одинокое детство закомплексованным и без средств. Так что его завороженность этим новым миром была вполне логичной, хотя и наверняка недолговечной. Скоро он прекратит это нескончаемое самолюбование перед зеркалом (Аньес, нам надо купить что-нибудь другое, это зеркало такое крошечное, в нем совсем ничего не видно, давай, займись этим, раз уж все равно не работаешь!). Он вернется к главному.

Но был еще Абель, таскавший его за собой до конца ночи. Этот чудесный, фантастический Абель, которого хвалили все, кроме меня. Невероятная личность, по утверждениям Жюста. Абель на обложках популярных журналов, Абель, которого все любят, знают и восхищаются, Абель – важная шишка – избрал его, посвятил в рыцари. Я попыталась было раскрыть ему глаза, изобличить эту очевидную попытку совращения, согласной жертвой которого он стал.

– Ты ошибаешься, Аньес. Абель свободный, сильный. Подумай, что в этом городе, где на меня все еще оборачиваются, когда я прохожу мимо, потому что я черный, Абель меня водит повсюду и везде представляет как своего друга, своего брата!

О да, Абель всюду таскал его за собой. Должно быть, считал, что иметь другом чернокожего экзотично и неплохо для имиджа, это ведь доказательство оригинальности. По окончании радиопередачи они отправлялись по ночным клубам, по барам, много пили. Жюст возвращался без сил, ложился, сближался со мной все реже – но все так же хорошо, – извиняясь, когда падал в изнеможении, а иногда не извиняясь, поскольку был слишком пьян, впрочем, все чаще и чаще, но, что бы ни случилось, лучился своим существом и заливал комнату теплым светом.

Время от времени я требовала немного больше его присутствия и внимания. Тогда он объяснял мне: Мамочка, в моей жизни сейчас полный раздрай, под моими окнами проезжает повозка с удачей, и если я ее упущу, она уже не вернется. Он долго рассуждал о необходимости всех этих встреч, говорил о будущем, возвращался к зеркалу, укорачивал себе волосы, спрашивал мое мнение. А ты что об этом думаешь, Мамочка – подстричь, подравнять или все убрать?

Я ни на что не жаловалась, но между нами появилась эта пелена.

– Аньес, подумай, что ведь все это также и ради тебя, ради нас обоих!

Чтобы избавиться от похмелья, он пил воду, запрокинув голову к небу, и вода струилась по его коже, по его лежащему телу – вода, которую я пила, тело, которым я упивалась, запрокинув голову к небу, и этот ласкающий взгляд, его сила, его руки, все это был Жюст, я любила его, но…

Я временно приостановила поиски работы. Слишком много всего оставалось неясным. Были какая-то постоянная неразбериха, острая боль и счастье, новое лицо Жюста, мой разрыв с Антуаном, его горечь. Была эта тягость на моей груди, зыбучий песок под моими ногами. Моя жизнь порой казалась мне каким-то мрачным и запутанным лабиринтом, по которому я блуждала, хромая и спотыкаясь между двух мгновений любви, вырванной из расписания Жюста.

И вот в этой-то неопределенности я и топталась каждый день. Надевала свой легкий наряд и прогуливалась, несмотря на стойкий холод. Шла наугад, куда глаза глядят. После того таксиста со мной уже ничего не случалось. Платить, несчастье, ошибка, твердил Антуан. Эти слова принадлежали только мне: что им было делать в его устах? Что он знал о несчастье, этот бывший примерный мальчик? Несколько раз я ловила себя на том, что садилась в кафе, где состоялась наша встреча. Наш последний разговор неотступно меня преследовал, несмотря на мое желание вычеркнуть брата из своей жизни. Я вспоминала его перекошенное судорогой лицо, его взгляд, в котором смешивались агрессивность и отрешенность. Снова чувствовала пыльную атмосферу невысказанного, вопросов, которые беспорядочно на меня накатывали. Мной овладевала тревога, но я в конце концов отвлекалась и вообще переставала думать, погружаясь в анестезирующее оцепенение вплоть до возвращения Жюста.

В эту ночь я ждала его до самой зари, сидя на постели и прижавшись спиной к стене. Когда он вошел в комнату, я из-за одеревеневшего затылка сначала даже не могла повернуть голову.

– Ты кажешься какой-то потускневшей, Мамочка. Это так печально, – прошептал он.

Тем не менее его веселый вид выдавал с трудом сдерживаемое возбуждение.

– Я не могла заснуть без тебя. Наконец-то ты дома!

Казалось, мой позвоночник вот-вот треснет, как сухой сук. Жюст наклонился ко мне. Его запах заполнил постель, руки скользнули по моей шее.

– Смотри Аньес, у меня для тебя сюрприз.

Ломота и мурашки исчезли как по волшебству. Сюрприз? Он держал в руках продолговатую коробку бледной расцветки, обвязанную кружевной лентой. Мы никогда ничего друг другу не дарили со времени нашей первой встречи: надо полагать, что оба даже не думали об этом или же нам просто хватало друг друга. Свой последний подарок я получила на семнадцатилетие, если не считать ритуальных букетов в день рождения, которые присылал Антуан. Разумеется, я от этого не страдала. У меня был чисто утилитарный взгляд на вещи, а главное, я в этом совершенно не нуждалась. Так что в тот день я первая удивилась, проведя пальцами по глянцевому картону, развязав ленту и приподняв крышку. Жюст наблюдал за мной с улыбкой, словно забавляясь.

– Ну давай, открывай, я хочу знать, понравилось ли тебе.

Я повертела коробку в руках, оттягивая волшебный миг, потом сняла шелковую бумагу, скрывавшую ее содержимое. Это оказалась пара туфелек, невероятно красивых, обтянутых драгоценной светлой тканью, наверняка шелком, а может, даже атласом, с изящными ремешками. И каждую украшала жемчужинка. На мгновение у меня промелькнула мысль, что они совершенно бесполезны для моей охоты, предполагающей километры ходьбы.

– Настоящие произведения искусства, правда? – спросил Жюст, покручивая одну из туфелек на кончике пальца.

Он приподнял одеяло и поймал мою ступню. Я думала, что никогда я не влезу в такую маленькую и хрупкую туфлю. Боялась разочаровать его и соизмеряла важность затеи с его нетерпением.

– Я мечтал об этом моменте с тех пор, как узнал, что такое парень и девушка, – сказал он, словно для того, чтобы подтвердить мою мысль. – Но, прежде чем искать туфли, надо было найти женщину.

Я сосредоточилась и всунула ногу внутрь. Было больно, особенно давило с боков, но я не подала вида. Жюст засмеялся и уже схватил вторую туфлю, Ну что, Мамочка, знаешь ли ты кого-нибудь, кто знал бы тебя лучше меня? Его дыхание несло в себе сладкие пары алкоголя, это было приятно, вкусно, он гладил мои ноги, и хотелось опьянеть вместе с ним.

– Ты ведь будешь осторожна с ними, Мамочка, будешь их беречь? Они же такие хрупкие, непрочные!

Пощечина. Бежевая ткань на желтом песке. Аньес, что ты сделала со своей босоножкой, думаешь, мы можем покупать тебе обувь дюжинами? Сколько раз тебе повторять: Аньес, осторожнее, береги свои вещи, думаешь, твой отец нефтяной эмир? Оторвавшаяся лямочка тряпичных босоножек. Они ведь такие непрочные! Надо же быть осторожнее. Не ходи в них по песку. Ты ее потеряла? Ну и раззява же ты. Разве можно убить что-то уже мертвое?

– Аньес, моя Аньес, – все повторяет Жюст, гладя мою лодыжку, – ты ведь пойдешь со мной, познакомишься с Абелем, он увидит эти ноги, увидит тебя, мою женщину, потому что с этой норой покончено, ты должна выйти отсюда, я обещал – надеюсь, ты на меня не сердишься.

Песчаный вулкан в моей голове извергает желтую лаву, порванная тесемка, кровь, мне страшно, ты плачешь, Аньес, плачешь от радости? Разве не говорят: «Я нашла себе обувь по ноге»? Ты ведь придешь, правда, начинается прекрасная жизнь, завтра или позже, если предпочитаешь, в эти выходные, отпразднуем, будем наслаждаться жизнью, с Абелем, я ему обещал, но ты только посмотри на это, детка, у меня глаз прямо ватерпас, они же просто созданы для тебя, давай, иди сюда, перейди границу, обещаю, не пожалеешь.

Утро не слишком задалось. Я вспомнила, что это был вторник, потому что прикинула: надо отодвинуть встречу с важной шишкой по крайней мере на выходные. До этого времени у меня почти неделя, чтобы отговорить Жюста или, если это окажется невозможным, чтобы подготовиться к испытанию.

Жюст заснул, сраженный усталостью и алкоголем. Я устроилась на стуле, уверенная, что уже не засну после такой интермедии. Взяла в руки туфельки и вертела их во все стороны до бесконечности, очарованная такой изысканностью. Мало-помалу мои пальцы переплелись с ремешками, а мысли разбежались. Мое тело прислонилось к деревянной спинке. И я незаметно для себя уснула, да так глубоко, что не слышала, как немного погодя Жюст встал и ушел из квартиры.

Мне снились цвета и звуки, серый, желтый, оттенка слоновой кости, какие-то посвистывания. Снилось, что цвета чертят полосы, вычеркивают мне глаза, скрипят на моих глазах, снилось, что желтый с воем выдирал мне глаза, снились вырванные ремешки.

Около одиннадцати часов я в конце концов проснулась. Впервые праздность меня не тяготила. Впервые также мне захотелось позвонить, отыскать Жюста, больше не сидеть в неподвижности, ожидая его возвращения. Разумеется, я ничего такого не сделала: у меня даже не было его номера, да и вообще я не знала, где его искать. Туфли торжественно возвышались на стуле, ослепительные, умопомрачительные. О, милый Жюст! Мне придется терпеливо ждать целый день, а может, и всю ночь, прежде чем я смогу стиснуть его в своих объятиях. Отныне образы вернутся, потому что теперь они посещали меня уже каждый день. Становились все более многочисленными, более жестокими – скалящиеся на моем затылке гарпии. Они будут драть мне рот своими незримыми когтями. И все это по моей собственной вине. Я сама позволила втянуть себя в это. В то время как Жюст расцветал день ото дня, я плутала, изводя себя вопросами и страхами. Уж лучше бы заставила себя искать работу: чтобы выбраться из этой удушающей неясности, мне были нужны какие-нибудь ориентиры.

Я пошла приготовить себе кофе и обнаружила маленькую записку, пришпиленную Жюстом к кухонной двери. Он обещал заскочить домой, чтобы поцеловать меня перед уходом на радио. Вместо подписи нарисовал пару туфель-лодочек с восклицательным знаком. Я восприняла это как знамение: пришла пора выйти из летаргии, поднять голову, научиться быть счастливой. Я приняла холодный душ, чтобы полнее набраться энергии. Немного перекусила и надела туфли. Было около трех часов пополудни: слишком рано, чтобы уже надеяться на возвращение Жюста.

Я в задумчивости устроилась у окна. Итак, он собирается представить меня Абелю. Нашим исключительным отношениям приходит конец. Мне придется говорить, обмениваться мнениями, делать вид, будто интересуюсь этим типом, нахожу его интересным, хотя заранее ненавижу. Жюст сказал: ты лучше поймешь то, что я вижу. Мне незачем было видеть Абеля во плоти, чтобы понять, насколько могут быть притягательны блестки дешевой славы. Абель изменил Жюста. Превратил одинокого поэта в завсегдатая кабаков. Сделал его своим товарищем по самоутоплению. Жюст перестал читать, перестал боксировать, но зато Жюст теперь заважничал, потому что в свой черед добился успеха: одинокий черный парнишка преуспел-таки. Я не осмеливалась вообразить, до чего они могли вместе додуматься, и только молилась, чтобы Жюст удержал голову над водой, не захлебнулся. Не пытался ли Абель, профессиональный обольститель, разлучить нас?

Жюст добавил: ему не терпится познакомиться с тобой.

Вдалеке прозвонил церковный колокол: вечер начинался с промозглой измороси. Жюст должен был прийти с минуты на минуту и развеять мою тревогу своими поцелуями. Я выскочила наружу и встала перед домом, чтобы караулить его появление на углу улицы.