Текст книги "Где я"

Автор книги: Валери Тонг Куонг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Его вина, какая вина? Я колеблюсь насчет диагноза: это что, невероятная мания величия? Обострение паранойи? А он закусывает удила, но при этом его слова более-менее связны.

– Моя вина, – продолжает он. – Громадная, безмерная. Потому что Жюст – это не Жюст. Ты никогда не увидела бы в Жюсте того искупительного идола, которому поклонялась до такой степени, что сегодня требуешь с этим покончить. Ты не прожила бы пятнадцать лет, истребляя всякую надежду и всякое искреннее желание жить, пропитываясь отвращением к другим. Да, все было бы иначе, если бы я не был таким трусом.

В этом сбивчивом потоке слов я уловила только два слова: пятнадцать лет. Кровь перестала струиться по моим жилам. Пятнадцать лет, сказал Антуан. Он умолк, но в меня проникает ледяная дрожь и начинает душить. Мне щиплет глаза, щиплет из-за песка: пятнадцать лет, сказал Антуан. Желтый песок дюн.

Мой стакан падает на пол, разбивается, звук бьет по моей голове, отдается эхом, ширится. Есть только этот звук, лавина битого стекла, что такое, неужели никто ничего не заметил? Это бесконечное падение, холодный, пронизывающий ветер, шум ветра, который все дует и дует, пятнадцать? Шестнадцать? Сколько времени? Сколько песчинок в глазах? Сколько криков? Четырнадцать, тринадцать лет? Сколько разбитых лет, превратившихся в лавину? Сколько криков?

Мое тело пусто, у меня больше нет тела. Пятнадцать лет, сказал Антуан. Кто позволил ему произнести эти слова? Я уставилась в его глаза, его тело пусто, как и мое, ты должен сказать, Антуан, кто позволил тебе произнести эти слова, что ты знаешь об отвращении, что ты знаешь о мужской трусости и подлости?

– Я был там, – говорит Антуан.

Холод, мороз, ледяное солнце, кто говорит?

– Я был там, – повторяет Антуан, – я был там, но ничего не сделал. Прятался за дюной, потому что испугался.

Он плачет? Или его глаза сухи? А сухи ли его руки? Или мои? Кто тут потный? Кто мертвый? Я был там, – говорит Антуан, и вслед за ним я произношу «там», мои губы уже разучились произносить все, кроме этих трех маленьких букв: «там», они едва приоткрываются, лепечут этот сиплый, заикающийся звук – десять раз, сто раз, миллион раз «там».

– Я спрятался, – заканчивает Антуан. – И молчал, так ничего и не сказал. Никому, а главное, тебе.

Он продолжает говорить, это звучит в моих ушах каким-то бессмысленным набором слов, свирепыми, чудовищными фанфарами, у него сокрушенный вид, у Франсуа открыт рот и нахмурены брови. Этот сокрушенный вид Антуана. Сокрушенный или что-то другое? Ледяной ветер, яростный воздух.

Я падаю грудью на стол, мои руки обхватывают лицо, закрыть, защитить, спрятать глаза, не видеть, не слышать, не чувствовать, я падаю и кто-то – Антуан? Франсуа? Хозяйка ресторана? – пытается взять меня за руку, Убирайся, говорю я сама не знаю кому, убирайся, не тронь меня, или только попробуй еще прикоснуться к моему лицу, вот увидишь, вы все увидите, увидите, что будет.

В ночи шум ветра и гнущихся камышей – сколько лет? Сколько плоти. Сколько врожденных отпечатков. Сколько отпечатков в моем мозгу? Мигающих букв, Антуан? Мертвая, раздвигающаяся плоть, красная кровь на песке, горячая кровь, это красное вино, оно согревает, мужчины играли в карты, попивая пастис, можно ли убить что-то уже мертвое, Аньес, где ты потеряла свою босоножку, маленькая потаскушка, платьице на бретельках, мужчины играли в карты, куда подевались мужчины? Где вас учили так просить прощения? Перестань блевать, маленькая потаскушка, разве так блюют в тринадцать лет?

Я был там, сказал Антуан. Испугался и спрятался. Я тоже был еще мал и совсем один, и я испугался.

Ночью меня снова окутывает мертвящий запах пота.

Мое тело – труп.

Я вернулась вместе с Франсуа. С общего согласия мы отказались от последнего привала и вернулись одним махом, без остановок. Франсуа молчал, воздерживаясь от всякого намека на произошедшую накануне сцену.

Сначала я погрузилась в черноту. Ни о чем не думала, ничего себе не представляла, была прямо в этой полнейшей, совершеннейшей черноте. Время от времени Франсуа протягивал мне термос с кофе. Я отказывалась: надеялась только на одно: поскорее вернуться.

Он украдкой поглядывал в зеркало заднего вида, следя за машиной Антуана.

Через несколько часов чернота немного рассеялась, и я смогла поразмыслить. У этого последнего удара судьбы, у этого гнусного признания было по крайней мере одно преимущество: умереть стало еще проще. Я уйду, ничего после себя не оставив. Зная отныне, что вопреки акту гражданского состояния была в этом мире совершенно одна.

Я строила в голове перегородки. Истребила слова «брат» и «Антуан», но мне так и не удалось избавиться от «песка», «боли», «плоти», «членов», «крови», «мужчин». Это было не так уж важно: они исчезнут вместе со мной самое большее через несколько часов. Мы уже подъезжали к городу, погода стала лучше, в кабину грузовика проникали солнечные лучи. Их тепло ласкало мне щеку, ощущение было приятным, идеальным для конца. Я была спокойна. Попросила Франсуа высадить меня возле дома, что он охотно сделал. Перед тем как расстаться, взял мои руки в свои – колеблясь, подыскивая слова, ведь отныне секунды были сочтены.

– Подумай еще раз, – взмолился он. – Не вали всё в одну кучу. Мы ведь не все одного пошиба. Я уверен, что мог бы…

– До свиданья, Франсуа, – отрезала я.

Конечно же, это была ложь: мы больше никогда не увидимся.

Я закрыла за собой дверь и надолго прислонилась к ней. Мне еще предстояло подготовить последнее представление. Прекрасный фейерверк и больше ничего. Моя смерть будет совершенством.

Я сняла трубку, набрала номер.

– Как вас представить? – спросила девица.

– Аньес.

Последовало несколько секунд ожидания, потом он ответил. Он был ошарашен: почему? Почему, после того вечера в отеле?

Я сказала: все изменилось, хочу отпраздновать кое-что важное, так что тебе решать: либо да, либо нет. Он выбрал «да», в чем я и не сомневалась. Но забеспокоился: вечером у него работа, может, увидимся в обеденное время? На сей раз он хотел ухватить свой шанс, наверстать потерянное время, не позволить мне убежать.

– Обеденное время, – заявила я, – идеально подойдет.

Он назначил мне свидание у себя в квартире. Его жена в отъезде – какая удача, – дети в школе, до половины шестого в доме никого. Мы договорились на полдень. Это оставляло мне достаточно времени, чтобы подготовиться. Кожа надушена, напудрена, ногти наманикюрены, веки едва тронуты тенями, волосы небрежно причесаны, наряд соответствующий: короткая юбка и высокие сапоги.

Его я тоже воображала перед зеркалом: как он топорщит усы, отряхивает плечи, самонадеянный, уверенный в своей неотразимости. Представляла себе, как он проходит мимо череды девиц за стойкой, «до скорого», и они влюбленно кудахчут, обмениваются предположениями, с кем у него встреча, «до скорого, Абель!». Представляла, как он входит в спальню, проверяет, хорошо ли заправлена постель, чтобы не осталось никаких следов супружества.

Ненависть во мне спокойно поднималась.

Он открыл дверь и протянул мне руку: добро пожаловать, Аньес, я так рад снова тебя видеть. Петух, настоящий петух. Я заваливаюсь к нему домой, губки бантиком – и это после того, что между нами произошло. Сама напросилась, сказала по телефону, что хочу кое-что отпраздновать. А он? Нашел все это совершенно нормальным. Нашел, что тип такого класса, как он, вполне заслужил этот сюрприз. Я явилась во всеоружии, расфуфыренная в пух и прах, юбка минимум, прозрачная блузка, все выставлено напоказ, а он все это нашел вполне обоснованным, может, даже решил, что так и надо.

Посреди гостиной низкий столик под вышитой скатертью: Абель предусмотрел все.

– Я приготовил чем перекусить…

Две тарелки, два бокала, бутылка шампанского и огромный поднос с огромным блоком фуа-гра – настоящая глыбища. Игра по-крупному.

Он спрашивает: кто-нибудь еще знает? Я отвечаю: нет, без комментариев. Он берет меня за плечо, но я отстраняюсь, не в силах оторвать глаз от этого блока фуа-гра: таким можно целую деревню накормить.

– Наконец-то, – продолжает он, – мы можем поговорить. Во время нашей последней встречи ты была не слишком разговорчива.

Я окидываю его взглядом с ног до головы. Замечаю ботинки на толстой подошве, наверняка для того, чтобы выиграть несколько сантиметров. Но высоты такой тип, как он, никогда не наберет, слишком обрюзгший, слишком испорченный изнутри. Но он мне нравится, это как раз то, что мне нужно, чистый представитель своего вида – грязный мудак.

– У меня нет охоты говорить, – отвечаю я. – Я здесь не для этого.

Разумеется, он тотчас же это истолковывает в том смысле, что я здесь лишь для того, чтобы потрахаться. Пытается скрыть свою радость, но тщетно, его выдает грудь, которая сразу же раздувается, что у этой породы происходит механически, поскольку грудь и половой орган реагируют на одни и те же стимулы, и это подтвержденный факт: у него уже встает. Но час джекпота еще не пробил. Он вспоминает, что, прежде чем перейти к акту, бывает уместно показать хорошие манеры.

– Я рад, что ты пришла, – воркует он доверительным тоном. – Считается, что квартира сама все говорит о своем хозяине: ну что ж, можешь составить себе представление.

В самом деле. Ничто в его выборе не оставлено на волю случая, здесь все несет послание: мы тут не у кого попало, а у человека значительного, который оказывает нам милость, разрешая дышать его воздухом. Все только роскошное, первоклассное, только драгоценные материалы и вещества, только то, что сверх меры. Это одновременно сильно и безобразно, как сам Абель.

Я даю ему заглотить наживку поглубже. А он упорно продолжает самовосхваление, хвастаясь своими профессиональными успехами, своей ценностью на рынке важных шишек. Я не слушаю, но слежу за тем, чтобы регулярно с ним соглашаться, неустанно меряя взглядом глыбу фуа-гра. Я очарована розоватым цветом деликатеса и ароматом, который он источает.

Абель наполняет свой бокал и протестует: ты же не притронулась к своему, ну же, поддержи меня, давай вместе поднимем бокалы.

Я слегка увлажняю губы, главное, сохранить ясной голову.

– А как тебе шале? – продолжает он. – Приятное, правда? Знаешь, я ведь был там с Жюстом на прошлой неделе!

Он напротив меня, на другом конце стола. Сказал: с Жюстом. Произнес это имя без малейшего смущения. В моей голове все перемешивается, я пытаюсь вернуться назад, собрать воедино звуки, слова, восстановить всю фразу целиком. Жюст? Шале? Иначе говоря, место первого из наших недоразумений, и теперь именно эта свинья мне об этом говорит? Жюст в шале, Жюст, живой и без меня. Жюст и что другое? Жюст и кто другой?

– На той высоте еще немало снега, для катания на лыжах в самый раз.

Мы сидим на полу: Абель недавно решил, что нам лучше расположиться непринужденнее. Я встаю.

– Что ты делаешь? – спрашивает Абель. – Я же собирался подать фуа-гра!

Ах да, фуа-гра. Пищевая часть его западни в дуэте с шампанским. Огромный кусище фуа-гра, розовой, жирной печенки… Абель тоже жирный и розовый, и моя ненависть к нему тоже жирная и розовая. Я залезаю на столик, придвигаю свой правый сапог к подносу и давлю им вонючий кирпич, сначала с наслаждением, а затем с яростью, топчу его еще и еще, перемешиваю каблуком, чтобы до конца проникнуться этим ощущением, мну, попираю, растираю и перестаю, только когда от драгоценного кушанья остается всего лишь омерзительная мешанина, грязная размазня.

Абель тоже вскочил и застыл истуканом. Столб без выражения.

– Ты совершенно чокнутая, – наконец выговаривает он с трудом. – Ей-богу, с тобой что-то не в порядке.

– Не смогла удержаться. Внезапный порыв, это меня так искушало, – говорю я с легкой улыбкой и жеманясь, словно речь идет всего лишь о детском капризе. – Вся эта фуа-гра…

– Тебе надо немного прилечь, – говорит он.

Прилечь, мне? Хотя из нас двоих в этом больше нуждается он. Его голосу не хватает самоуверенности, я чувствую, что он занервничал. Неужели этот великий человек боится?

Я стараюсь ответить ему как можно ласковее.

– Ты прав, Абель, я на минутку прилягу, отдышусь. – И не спеша направляюсь к дивану. При каждом моем шаге ошметки деликатеса, прилипшего к подошвам сапог, глубоко впечатываются в его дорогущий напольный ковер. Тем не менее я единственная это заметила, ему не до того: он не сводит с меня глаз, раздираясь между беспокойством и вожделением.

Я делаю ему знак:

– Помоги-ка мне, возьми за талию.

Не заставляя себя упрашивать, он подчиняется, просовывает ладонь мне под блузку, свою жирную розовую ладонь, касается моих боков, начала моего живота, разминает пальцы. Я тем временем приближаюсь к дивану. Мимоходом подхватываю со стола нож для фуа-гра. Нож длинный, острый, великолепный. Абель ничего не заметил. На уровне своих глаз замечаю пряжку его ремня, огромную, прямо-таки гигантскую стальную пряжку в духе вестерна, в духе человека без сомнений.

– Устраивайся поудобнее, – предлагает он, протягивая мне подушку.

Но когда он наклоняется, я хватаю его за ворот и заставляю перевернуться. На этот раз мы поменялись ролями: он лежит на кожаном диване, я на нем, у него пот на лбу, это так легко, эти жесты так примитивны, нет такого хряка, который устоял бы перед этим, девяносто пять процентов добрых отцов семейств, ну да, конечно, у этого гнусного мудака стоит торчком, и я сейчас собираюсь позабавиться, потому что этот вечер – последний праздник, этот вечер – возможность красиво закончить игру.

Он все твердит мое имя, Аньес, Аньес, а я отвечаю задиристо и бесшабашно:

– Чокнутая? Конечно, я чокнутая, но достаточно ли ты в этом уверен, чтобы бросаться такими обвинениями? Известно ли тебе, что психи терпеть не могут, когда их обзывают психами?

И я напеваю: «Я чок, чок, чок, я чокнутая», его глаза щурятся, появляется нож, я наставляю на него лезвие, он вопит в ужасе: «Что ты делаешь?» – и подыхает от страха, не пытается мне помешать, ни на что не осмеливается, и это так хорошо! Наверняка понял, что сегодня все стало возможным.

– Не жалуйся, – говорю я ему. – Я тут одна, а представь на минутку, что нас пятеро, пятеро психов на одного Абеля!

– Стой, прекрати это, Аньес, черт, что за бред ты несешь!

Я и в самом деле прекращаю это. И начинаю опускать нож по его груди, все ниже и ниже, с наслаждением срезая острием пуговицы одну за другой. Потом наклоняюсь над каждым вновь открывшимся участком розовой жирной кожи и лижу ее. «Ну, Абель, где прячется твое чувство юмора?»

Его тело немного расслабляется, ему на глаза наворачиваются слезы.

– Проклятье, Аньес, ну ты меня и напугала, – блеет он. – Совсем не смешно. Я уж думал…

Тем не менее это его душевное состояние длится недолго. Потому что я веду его руку по своей груди, побуждаю его к тому, чтобы раздеть меня: и вот вскоре мы уже в чем мать родила. На его висках снова выступает пот – на этот раз от удовольствия и возбуждения. Внизу возле дивана ворохом лежит наша одежда. Наши тела все больше распаляются, Абель уже совсем не испытывает страха, он примирился со мной и вместе с силами вновь обрел и прочие свои достоинства и чаяния. Я занимаюсь его половым органом, ах да, рецепты известны, и вот он закрывает глаза, хрипит, пускает слюни, трется об меня, тает, уже представляет себе, как входит, выходит, он на краю экстаза, и по мере того как Абель поднимается по лестнице наслаждения, я поднимаюсь по лестнице кровожадности, чувствую, что наступает момент, он уже содрогается, извивается. Давай Абель, давай, я беру его за горло, за кожу горла, я наделена нечеловеческой силой, я вонзаю свои пальцы в его кожу и сбрасываю его, с дивана, как тюк с бельем, спрыгиваю следом, во мне сила пятерых мужчин, вот именно, пяти, и вот Абель уже совсем маленький, розовый, смешной, и член у него тоже совсем маленький, я хватаю его ремень, он вопит, все сильнее и сильнее, я тоже кричу, топчу его, луплю и приговариваю: «Тише, тише, дорогой Абель, чуточку тише, будь осторожнее: что скажут соседи, и что подумает твоя жена, ведь на кону твоя репутация, Абель! Твоя репутация, мудила!»

Я хлещу его наотмашь, пряжка врезается в его тело, мои ноги топчут дряблый живот, на красивом ковре появляются тоненькие ручейки крови, Абель прячет лицо, а я все лупцую его пряжкой, продолжаю хлестать наотмашь, прыгаю на его члене, на его груди, ремень оставляет полосы на его теле, рисуя картину в ташистском стиле[4]4
  Течение в абстракционизме в 1950–1960-х годах (от фр. tache – пятно).


[Закрыть], готовую украсить его стену среди прочих произведений мастеров, а что делает этот толстый боров, валяясь на полу? Он уже не защищается, а всего лишь пытается уберечь свое лицо, однако есть ли у него песок в глазах?

Я застываю. Он замолк некоторое время назад, уже не шевелится и у него уже не стоит. Его дряблое тело валяется передо мной, красуется багровыми волнами, мне лучше, мне хорошо, я склоняюсь над ним: он живой, очень даже живой, потому что он меня видит; в этой человеческой куче единственное, что движется, – это сердце и зрачки.

Я одеваюсь: сейчас всего-то половина третьего. В этой огромной квартире не слышно ни звука. И дом, и весь город кажутся парализованными. На мгновение у меня мелькает мечта: обнаружить за порогом опустошенную, мертвую планету, чьим словом «конец» буду я. Перед уходом отсюда в последний раз я приближаюсь к его неподвижному телу и сообщаю:

– Не жди, что оправишься слишком быстро. Я бы на твоем месте вообще не шевелилась до самого вечера. После чего заключила: – Прощай, Абель, и приятного продолжения. Передай Жюсту всю мою любовь, а главное, не забудь уточнить: это было просто недоразумение. Партия закончена, все ликвидируем и закрываемся.

Мне остается только исчезнуть.

Я купила бутылку джина, потому что джин прозрачный, как вода. И выпила половину по дороге домой, прямо из горлышка. Я хотела, чтобы у меня закружилась голова, хотела уже начать расставаться с действительностью. Умереть решила в шесть часов: именно в этот час я наткнулась на Жюста в тот проклятый вечер, когда вернулась домой с туфлями в руке. В час, который не принадлежит ни дню, ни ночи, туннель, переход в какое-то другое место.

Я сняла одежду, надела халат, потом легла в постель. На ноги и сердце навалилась тяжесть. Я выкурила несколько сигарет, глядя в полумраке на раскаленный кончик. Иногда вокруг меня витали образы и даже запахи Жюста: тогда я хватала бутылку и отпивала большой глоток. Жар от спиртного отягчал мне мозг, прогонял воспоминания, заставлял свернуться клубком. Оставалось ждать так мало. Это было облегчением – завершить до такой степени бессмысленное существование. Я подумала, что могла бы покончить с собой раньше, и тогда избежала бы этой катастрофы, да только вот под самый конец дело плохо обернулось. Наверняка это было предначертано.

На часах ровно пять. Я пошла в ванную и вынула из шкафчика четыре пузырька: я была готова к этому с четырнадцати лет. А поскольку в этом возрасте в аптеке еще нельзя получить необходимые снадобья, то я стала изобретать себе адские зелья, смешивая всякую гадость. Все эти годы в двух флаконах ждали своего часа крысоморы, истолченные и растворенные таблетки из родительских запасов, санитарные средства для чистки и устранения засоров, горючий спирт, масла и смазки. Позже, едва став взрослой и свободной, я накопила в двух других флаконах снотворные и успокаивающие средства во вполне достаточном количестве, чтобы убивать себя каждый год.

Я почти благоговейно зажала их в руках. Потом прислонилась к стене ванной и стала ждать шести часов. И, несмотря на постоянную тошноту, продолжала пить, чтобы обеспечить своему предприятию надлежащий результат. Наконец время пришло. В квартире наверху, обычно такой спокойной, слышались детские крики, смех, музыка. Я пустила воду, отрегулировала расход и температуру: она должна быть горячей, но не слишком. Постаралась сосредоточиться на своих действиях. Из-за алкоголя предметы стали расплывчатыми, подвижными, ноги меня плохо слушались.

Я проглотила содержимое двух первых флаконов, зажав себе нос: запах и вкус у содержимого был ужасный. Потом села в душевой поддон и направила лейку душа на макушку черепа. Плечи тянули меня вниз, опьянение стучало в висках, и чем больше мое терзаемое тело стонало от боли, тем больше разум приближался к спокойствию. Вода струилась, ласковая, добрая, смывала песок и время, пока я следовала за нарастающей болью и спазмами в животе, делая глоток джина на каждой следующей ступени этой муки и надеясь на этиловую кому. Мои глаза уже застилало теплое бледное облако, вынуждая их плакать.

Вскоре детский смех растворился в стенах, музыка тоже. Меня одолело полное бессилие, пульс замедлялся: вот оно. Мне оставалось только тонуть.

Можно ли убить что-то уже мертвое?

Отдаленный проблеск света в непроницаемой толще моего бессознательного.

Скорее звук.

Ритм, гонг.

Я не мертва, потому что у меня ужасно болит желудок и печень.

И меня так тошнит.

Звук, что-то громыхает у меня в голове.

Бум, бум, бум.

Шевелятся изменчивые тени, в моих глазах туман, знакомый звук пощечин, серое облако, нет больше теплых волн, тело унесено, тяжесть в голове, рвота, вонь, мокрые, грязные волосы, вывернутый наизнанку живот, постель.

Я не мертва.

Пощечины, волны.

Мое имя: Аньес.

Я отказываюсь, чтобы меня звали.

Аньес, Мамочка, говорит голос, Аньес, Аньес.

Кричит?

Быть может, этиловая кома. Быть может, это у меня предохранители сгорают перед полным уничтожением системы. Картинка прыгает, затуманивается, скрипит, звук буравит мне уши.

Мамочка.

Он наклоняет мне голову за пределы постели. Давай, Аньес, тебе надо еще проблеваться, говорит чей-то благожелательный голос, ты должна полностью себя очистить от этой гадости.

Моя рука сжимает пузырек, ногти царапают ладонь и вонзаются в кожу, почему не погасили свет? Тень его лица тихо падает на мое и расплывается. Доносятся какие-то долгие перешептывания, понятия не имею откуда. Где я? – спрашиваю я, но мои челюсти так медленно это выговаривают, все так сложно.

Из моего тумана выныривает его призрачная улыбка, белки глаз и зубы, черная кожа и темные губы.

Жюст?

Он наклоняется надо мной. Подо мной проваливается земля, когда моему мозгу удается наконец узнать его. Несколько слов и много молчания.

– Я вовремя пришел, – говорит он со вздохом.

Похоже, что Абель передал-таки мое послание. Жюст заключает меня в объятия. Вся гнусность моей жизни сразу же исчезает, мир переворачивается. Он проводит рукой по моим волосам, моет меня, вытирает. Теперь я знаю, я все понял, шепчет он осторожно, словно опасаясь, что я соскользну обратно: никаких недоразумений больше не будет.

И говоря это, он прикасается губами к моей щеке, затылку, лбу. Я знаю, что ты сделала это ради меня, говорит он, ты моя женщина, ты Женщина, я ни в чем тебя не упрекну, потому что ты сделала это ради меня, не важно, что думает Абель, не важно, что думают остальные, что же ты там сделала, Мамочка, что? Я ничего не понял, какой же я дурак.

Меня спасли джин и Жюст. Джин и Жюст вынудили меня к рвоте. Я извергла из себя содержимое пузырьков, вот и все, что надо знать, если хочешь покончить с собой: никогда не следует смешивать спиртное с отравой.

Я думала ускорить процесс, а вместо этого моя голова лежит на груди Жюста. День занимается и освещает его лицо, это самый прекрасный час, который только знал мир.

– Одно чудо в столетие, – говорю я, – и это чудо подарили мне.

Ибо что же шепчет Жюст, покрывая меня поцелуями? «Мы все восстановим, Мамочка, мы с тобой все начнем сначала».

Он сказал восстановим, но ошибся: не будет никаких развалин. Ни обломков, ни следов, звездное уничтожение, и мы снова за пределами всего.

Жюст ласкает меня: кому уже доводилось чувствовать после смерти, как счастье проникает в его тело? Жюст ласкает меня, планета крутится в обратную сторону, они все умрут, да, но мы – никогда. Похороним вселенную и будем жить дальше.

Жюсту пришлось уйти с радиостанции. Он был единственным, кто знал, кроме, разумеется, сиделок, которые ухаживали за Абелем. Они заключили обоюдное соглашение: каждый будет держаться на значительном расстоянии, никаких заявлений в полицию и никакой огласки. Абель не мог позволить себе такую роскошь, как громкий скандал. Он сказался больным, якобы подхватил тяжелый грипп, и неделю отсутствовал в радиостудии, врачуя свое эго да несколько ран. В целом ничего серьезного: кровоподтеки и некая механическая авария – что ему наверняка было тяжелее всего вынести.

Я усмехнулась, выслушав отчет о причиненном ему ущербе. Но не испытывала никаких угрызений совести, никакого сострадания: конечно, он заплатил за преступление, в котором был неповинен, но вполне мог его совершить, так что наказание было еще довольно легким.

Жюст сказал:

– Превосходно, мне было самое время остановиться, слишком много работы, я уже перестал быть самим собой, и вот доказательство: неделями не брал в руки книгу.

С вечера до утра он говорил мне успокаивающие слова.

– Поверь, Аньес, я усвоил урок. Я потерял свою душу и чуть не потерял тебя, хотя ты была моим самым драгоценным сокровищем. Позволил себе взорваться, манипулировать собой, был слабым. Не доверял тебе, из-за чего ты чуть не умерла. Больше я на этот крючок не попадусь. Все эта бесплодная ревность!

Жюст снова становился Жюстом. Я подводила итог своим испытаниям и видела в этом знак: настало время открыться, все рассказать, все раскрыть, выговориться, наконец, разделить с ним его боль, чтобы уничтожить ее. Так Жюст сможет понять мою историю во всей ее полноте. И больше не будет никаких секретов, никакой двусмысленности, никаких недоразумений. Мне больше не надо будет оправдываться. Не придется скрывать свою ненависть. Момент был идеальный, но тогда по какой же непонятной причине я продолжала молчать? Одного моего желания тут оказалось недостаточно. И я день за днем все откладывала и откладывала момент признаний. Быть может, всему виной мимолетное, ничтожное сомнение: а вдруг Жюста снова занесет? Да, он любил меня больше всего на свете, но кто может гарантировать будущее на сто процентов? Его ведь уже заносило. Я считала нашу любовь неизменной, несокрушимой, но вот это случилось. И что дальше? Я думала: когда отдаешься кому-то целиком, нет никакого второго шанса. Он уносит с собой то, что бережно хранили про себя, самое сокровенное, самое темное, свою долю ужаса и отвращения. И он будет таскать ее за собой, и никто не помешает ему растрепать ее, выставлять на всеобщее обозрение хоть до самой своей смерти.

При одной этой мысли мой живот сводило судорогой. Я содрогалась и откладывала этот разговор на потом.

Нам захотелось все переделать в квартире. Мы заменили разбитое оконное стекло и повесили шторы. Купили новые постельные принадлежности, новое зеркало в ванную, Жюст перекрасил большую комнату. Это было символично, нам это требовалось, чтобы все начать сначала.

Когда с благоустройством было покончено, мы стали строить планы на будущее. Во время фотосессий у Жюста открылся настоящий интерес к фотографии, теперь он мечтал сам взять в руки фотоаппарат. А в ожидании этой возможности мы договорились, что он подыщет себе временную работу.

– Знаешь, Мамочка, с беспорядочной жизнью для меня покончено. Я достаточно пил. Пьянки и загулы – большое спасибо, разве что разок-другой время от времени, не больше, я не собираюсь закончить ни на что не годным импотентом, как Абель. Снова займусь боксом, буду вести более здоровую жизнь.

Он захотел, чтобы я позировала для него. Мне было не по себе под этим уставившимся на меня пластиковым взглядом, смущали щелчки камеры, а потом вид собственного тела на глянцевой бумаге: но все это меня впечатлило.

– Впечатлило? – шутил Жюст. – Скорее уж это меня должно было впечатлить то, что ты сделала! Ты же совершенно бесстрашная, моя Аньес! Настоящая маленькая воительница!

Мы никогда не говорили об эпизоде с Абелем, кроме как намеками. Иногда у меня возникало ощущение, что ему неизвестны детали нашей короткой встречи. Что мог сообщить ему Абель, попавший в ловушку своего эго и своей жажды мести?

– Ты будешь великолепной моделью. Красота и сила. Позируй для меня, Мамочка.

Я слушала его, закрывая глаза. Жюст заключал меня в объятия, положив подбородок мне на плечо, и все твердил, как ему хочется в тропики, к океану.

– Ты ведь полюбишь океан, Мамочка, верно?

Я отвечала: только не песок, Жюст, не могу видеть песок.

Мне надо было многое привести в порядок. Прежде всего прояснить дело с Франсуа. Он еще не объявлялся, наверняка опасаясь худшего – но в конце концов рано или поздно объявится. Я предпочла предвосхитить это и избежать их столкновения с Жюстом. Позвонила ему, когда он только вернулся из рейса. Его голос дрожал от волнения. Он все повторял: это ты, Аньес, это и вправду ты, господи!

В тот день я поняла. Хотя могла бы и раньше догадаться: такая преданность, отчаянное желание помочь и это постоянное внимание. Но все это было так далеко от меня. Теперь я возвращалась к жизни и все прояснялось: мужчина смотрел на меня отнюдь не с дурными намерениями – однако, увы, он не был Жюстом.

И что же? Самое странное, что Франсуа мне очень нравился.

– Ты мне очень нравишься, Франсуа, – произнесла я в порядке эксперимента.

– Как это?

Во мне изменилось что-то главное. Я стала способна думать об отношениях с другим мужчиной без ненависти, если не с удовольствием. И то приятное чувство, которое я испытала при общении с Франсуа во время нашей встречи в кафе, отнюдь не было ошибкой. Это было первым симптомом. Поскольку вот что произошло: я обнаружила смысл своего существования. Обнаружила, что возможно просыпаться счастливой только оттого, что впереди целый день, разговаривать с кем-то, есть – и не только из физиологических соображений.

И все благодаря кому?

– Франсуа, я должна тебе сказать: это Жюст.

– А.

– Он спас мне жизнь.

– Это наименьшее, что он мог сделать.

Жаль. Если мы не согласны насчет Жюста, то и ни в чем не будем согласны. Да, жаль, мне нравился Франсуа. Это не так уж важно, найдутся и другие люди, способные мне понравиться, но без этого предубеждения против Жюста. На это мне энергии с избытком хватит.

– Подумай хорошенько, – еще раз пытается Франсуа. – Ты уже и так дорого заплатила. После того ужасного несчастья…

Заплатила так дорого? Несчастье? Ужасное? Я обрываю его: что за намеки и недомолвки, что ты обо мне знаешь, давай, говори! В тот вечер Антуан сказал всего лишь: «Я там был». И признался: «Я прятался за дюной, потому что испугался». Но больше он обо мне ничего не рассказывал, так по какому праву ты говоришь о несчастье?

– Я знаю все, – тихо говорит Франсуа. – Потому что твой брат был так подавлен. Вот он мне и рассказал, это слишком тяжело, чтобы нести одному. Теперь я знаю, что ты пережила, и понимаю. И еще больше, чем раньше, хочу быть здесь, чтобы защитить тебя.