Текст книги "Севастопольская девчонка"

Автор книги: Валентина Фролова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

НУЖНЫ ЛЮДИ

Мы сидели в райкоме, в небольшой, полной людьми, комнате. Окно было неплотно прикрыто. С площади слышался громкоговоритель:

Севастопольцы! Коммунизм – это и капитальное решение жилищного вопроса для всех. Будем ли мы в семьдесят пятом году иметь по пятнадцать квадратных метров на человека или не будем – это мы решаем сегодня.

Севастопольцы не могут не заметить, что сейчас десятки зданий уже под крышей и в них ведутся отделочные работы. Объем работ по сравнению с прошлогодним расширился вдвое.

Трест «Севастопольстрой» испытывает острый недостаток в рабочей силе: не хватает около трехсот рабочих. Разумеется, мы не сидим, сложа руки, а принимаем меры к пополнению коллектива. Однако нас правильно упрекают, что мы далеко не полностью используем местные возможности.

Студенты политехнического института, строительного техникума! Ведь мы для вас будем строить учебную базу и общежитие. Так почему бы вам не помочь строителям? Ждем вас, товарищи студенты!

Мы много строим. Но очереди нуждающихся в жилье все еще велики.

Почему бы тем товарищам, которые должны получить квартиры, не придти нам на помощь? Можно потрудиться на том доме, где ты получишь квартиру!

Есть еще один резерв, – семьи наших рабочих и инженерно-технических работников. Многие из членов семей в силу определенных причин не работают, хотя в прошлом держали в руках кельму, шпатель, правило. Товарищи сестры, жены, матери наших строителей, посоветуйтесь в кругу семьи, найдите время помочь строителям.

Это уже в шестой раз за тот день передавали обращение партийного бюро «Севастопольстроя» к севастопольцам.

– Мы привозим людей из других областей по оргнабору, – говорил нам секретарь райкома Николай Веслов, парень с русыми волосами, бледным, не очень здоровым лицом и черными, оттененными бледностью лица, умными глазами. – Условия на стройках не курортные. Девушки приедут, поработают, оформят постоянную прописку и уходят в буфетчицы, в официантки, в продавщицы. В результате только увеличивается количество нуждающихся в жилье. Давайте искать людей среди наших знакомых, соседей, родных. Предлагаю записать: каждый комсомолец должен привести одного человека на участок!

Я сидела и писала Виктору записку: «Полгода нужны не мне. Я люблю тебя. Дома у нас сейчас очень тяжело. Я не могу ссориться с ними».

Мама могла ссориться с бабушкой ради отца. Я знаю бабушку. Все бабушкины думы были только о черном дне. О том, что если такой день придет, то чтобы он хотя бы для нее самой был не слишком черным.

Мне же легче было сказать, что поссорюсь, чем поссориться.

А дома в самом деле было очень тяжело.

До самой встречи с Виктором я случая не помню, чтобы отец хоть слово сказал о ком-нибудь из моих друзей. Он приходил с работы, заглядывал в комнату и спрашивал маму:

– Что, у Женьки опять ее «подружки»?

И Кости, Стасики, Валерики, Волики могли приходить к нам, когда и насколько заблагорассудится. Они не стеснялись его, он – их. По-моему, они даже чуть-чуть взаимно любили друг друга: отец – их, ребята – его.

Но какая же бывала мука, когда раза два к нам попытался зайти Виктор…

В конце концов мы стали встречаться где-нибудь в городе, договорившись заранее.

Виктор сидел у стены в первом ряду. Я видела его лицо в профиль. Перед Весловым он говорил о том, что надо создавать на стройках такие условия, чтобы от нас новички так же не уходили, как не уходят с заводов. Что надо бороться не только за каждый дом, но и за каждого человека. Когда он говорил, в его лице все как-то твердело: и взгляд, и сдвинутые к переносице брови, и даже движение губ.

Виктор, читая записку, прикусил губу. На лице его вспыхнул жарок и потом постепенно сошел. Он посмотрел на меня: «Но я думал, что все, что касается нас, будем решать мы. А не другие. Пусть даже родные…»

– Ставлю на голосование, – сказал Веслов, оглядывая всех из-за своего стола с большим чернильным прибором. – Решаем: «Каждый комсомолец должен

привести на свой участок одного человека». Кто «за»?

Я переложила карандаш и вместе со всеми подняла руку.

Когда я вошла к Ленке из трех дверей, выходящих в коридор, шли слова:

– Товарищи сестры, жены, матери наших строителей. Посоветуйтесь в кругу семьи, найдите время помочь строителям!

В квартире жили три семьи.

Я открыла дверь наших. Тетя Вера вытирала пыль с буфета и безделушек на нем. Вытирала, сидя. Кто-то в книге «Полезных советов» написал, что лучше всего женщине домашнюю работу выполнять сидя. Не представляю себе совета более бесполезного.

– Слушайте, как вам не стыдно! – сказала я, войдя и чуть прикрутив приемник, который у них орал так, как будто они все в комнате были глухими. – Живете в одной комнате вчетвером. Ну, неужели вам не хочется отдельной двухкомнатной квартиры? Лена, ты идешь работать! Тебе завтра пришлют из райкома комсомола путевку.

Ленка сбросила ноги с дивана, на котором валялась.

– Ты не посмеешь! – испугалась она.

– Ты не посмеешь! – проговорила тетя Вера и грозно поднялась, так, что затарахтел буфет.

Я повернула ручку приемника, – может быть, они, в самом деле, глухие и им нужна громкость?

«Нет сомнения, что севастопольцы откликнутся на призыв строителей. „Нынешнее поколение людей будет жить при коммунизме!“ – говорит партия. Коммунизм – это, помимо всего и решение проблемы жилищ».

– Я уже посмела, – сказала я. – Вызов у тебя будет даже сегодня вечером.

– Ну, они еще спросят меня, согласна я, мать, или не согласна. Наша Лена еще и родителям шеи не просидела!

– Нашей Лене, чтобы поступить в институт, надо иметь рекомендацию райкома комсомола. А хотела бы я знать, тетя Вера, чего бы вы ни сделали для того, что бы заручиться сносной рекомендацией райкома!

– Зачем ты это сделала? – спросила меня Ленка.

– Лена, – сказала я, – я не понимаю, почему все смотрят на тебя и не хватаются за головы! Неужели тебе не страшно пролежать всю жизнь на диване? Иногда мне кажется, что по уровню сознательности ты где-то в переходном периоде…

– …от обезьяны к человеку? – догадалась Ленка.

– Примерно, – засмеялась я.

Ленка встала и заходила по комнате.

– Слушай! – сказала Ленка таким голосом, что я поняла: я вынудила ее говорить откровенно. Ей хочется бросить мне в лицо эту откровенность, как раньше бросали перчатку. – Слушай… Ты спрашиваешь, не надоело ли нам всем толкаться вот в этой комнате? Надоело! Вот так надоело! – Ленка стиснула себе горло. – Но в жизни есть главное и есть что-то такое, что само собой решается, когда решится главное. Так вот, я чувствую, понимаешь, я знаю, что я очень скоро выйду замуж. Уйду из этой комнаты, и всем, кто здесь останется, станет просторнее.

– А вдруг тот, за кого ты выйдешь замуж, не уведет тебя из этой комнаты, а сам возьмет свой чемоданчик и придет жить сюда?

– Ничего! – сказала тетя Вера так, как будто уже открывала входную дверь тому, кто женился на Ленке. – Пусть и так будет! Отдельную квартиру мы тогда себе зубами выдерем.

– И хотела бы я знать, зачем бы мне тогда лезть из кожи вон за райкомовской характеристикой!

– Ну, знаешь? – не так уж трудно выйти замуж. Трудно быть счастливой, – засмеялась я. – Не думай, это не мои слова. Мама говорит. Да и что же ты думаешь, если выйдешь замуж, так тебе уж никогда и не понадобятся ни работа, ни институт, ни райком?…

Я поднялась.

Я знала, когда шла сюда, что совсем не обрадую Ленку.

Но почему бы Ленке не поработать? Не хочешь быть строителем, твое дело – не будь. Но человеком-то ведь быть надо?

– Ну, вы уж как-нибудь переживете вдвоем это «несчастье». Но дня через два ты все равно, Ленка, будешь у нас на участке. Потому, что путевку тебе все равно пришлют!

Трехлетняя Светочка возилась в углу с медведем, паровозом и трамваем. Я подошла, чтобы хоть с ней попрощаться по-человечески. Светик-цветик-светлячок… Я каждый раз поражаюсь, какие у нее думающие глазенки.

– Зэня, – сказала Светка, подняв на меня глаза философа, – а есть садики, где манную кашу варят на воде!

Боже! Я оглянулась на тетю Веру. Нет, Светка так же похожа на нее, как и Лена. Все три – на одно лицо!

– Кто это говорит? – спросила я.

– Тетя Шура.

Тетя Шура была няней в садике.

– А у вас, Света, разве кашу не на воде варят?

У Светы от такого предположения глаза так расширились, что ей, наверное, было больно смотреть.

– Нет! – возразила она. – На кухне!

Я расхохоталась и расцеловала ее в налитые щечки. Нет, Светка единственный думающий человек в этой комнате.

– Я бы на твоем месте не смеялась! – оборвала меня тетя Вера голосом человека, выведенного из себя. Она стряхнула тряпку, которой только что вытирала рюмки, намочила водой из графина и пошла к дивану, поднося компресс ко лбу. – Тебе просто не по себе, что у Лены – все условия готовиться к экзаменам! Ты хоть надеешься сдать в этом году?

– Надеюсь… – сказала я.

Тетя Вера повернулась ко мне всем корпусом и стала смотреть, пытаясь догадаться, на чем держатся мои надежды?

– Знакомство? – спросила она.

– Знакомство! – подтвердила я.

– С преподавателем каким? – спросила тетя Вера.

– Выше!

– С деканом! – у тети Веры остановилось дыхание.

– Выше!

Тетя Вера не сказала, она только беззвучно пошевелила губами. И по этому движению губ я поняла вопрос:

…с директором?

– Выше! – проговорила я. Сказала, и просто испугалась за ее сердце.

– С кем же? – хрипло выдавила тетя Вера.

– С самим… с самим!.. с самим!.. Исааком Авраамом Ньютоном! Знакомство, которое никогда не подводит! Любую задачу, тетя Вера, теперь в три минуты решаю!

Тетя Вера измученно закатила глаза вверх. Потом, наконец, донесла компресс до лба.

– А я все равно скоро выйду замуж! – крикнула мне Ленка в лицо, словно Исаак Ньютон чем-то чрезвычайно сильно оскорбил ее.

Светочка поднялась из своего угла и потянула мать за подол.

– Отстань, Света! – простонала тетя Вера. – Голова кружится.

Света задумалась и пристально посмотрела на голову матери.

– Как? Как карусель? – спросила она, обведя пальчиком горизонтальный круг.

– Как карусель! – буркнула тетя Вера.

– А у Лены, как чертово колесо, – сказала Света, подняв глаза, на Ленкину голову.

Ленка тряхнула своим «чертовым колесом», метнув глазами адово пламя.

– До свидания! – смеясь, попрощалась я. – Мы ждем тебя, Лена!

НА УЧАСТКЕ

Губарев сказал Косте:

– Тебе у меня не работать! Уходи из бригады.

– А я работаю не у тебя, – ответил Костя. – Так же, как ты работаешь не у меня. Мы все у себя работаем.

Он, конечно, никуда не ушел, Костя.

Но было во всей той истории что-то не то. Наказали обоих – и Губарева, и Костю. В первый день казалось, что почти одинаково строго. Туровский на собрании бригады стучал кулаком и хмурил брови, когда поднимал глаза на Губарева. Губареву вынесли порицание, но нигде об этом не записали. На Костю же был издан приказ. И этот приказ, размноженный под копирку, вот уже полмесяца мог почитать каждый, кто хотел, на доске в управлении и на участках. Кроме того, впереди у Кости еще была получка, из которой он должен был оплатить Губареву рабочий день, – на эту тему не переставали шутить и острить.

Вот и получилось, что, хотя на Костю не стучали кулаками и не повышали голоса, единственным наказанным оказался Костя.

Никто, кроме нас, из бригады ничего не знал о Губареве. А вот о Косте знали все и всюду. Знали, что он уже поплатился и еще поплатится.

Губарев с неделю работал, припугнутый хмурым взглядом Туровского. Но через неделю все пошло, как шло прежде, – пошло на глазах Туровского и Виктора.

Я с Виктором еще не доспорила об этом. Но доспорю…

Крановщик поставил стрелку крана горизонтально, и ее железные линии легли так, как будто в воздухе проложили в два ряда железнодорожные рельсы. Костя шел по этим «рельсам» к концу стрелы с красным вымпелом: наша бригада опять была первой на участке. На конце стрелы, не торопясь, бравируя, стал закреплять вымпел.

Я следила за ним снизу: опасно.

Костя распрямился и стал оглядывать сверху раскинувшуюся на несколько кварталов по обе стороны дороги стройку. Потом внизу увидел меня.

– Женя-я! – крикнул он и замахал мне рукой.

У меня словно уши заложило чем-то плотным. Я слушала и… не слышала, не верила, что слышу. Полгода молчал, обходил стороной, хмурился. И вот, пожалуйста, увидел сверху, кричит и машет рукой, как будто бы ничего не было и нет: ни этих полгода, ни Виктора, ни чего. Все как было.

Сердце сжалось и качнулось на теплой волне.

Я никогда не думала, что так обрадуюсь, когда Костя заговорит со мной.

– Сумасшедший-ий! Слезай! Опасно же, – крикнула я.

Костя засмеялся. Качнул головой. И я услышала восхищенные слова:

– Красотища тут: работы – с ручками! Про-остор!

У меня опять дрогнуло сердце. Я легко представила себе, что было видно Косте с высоты: огромная, широко раскинувшаяся стройка, жила, дышала, двигалась. Людей видно очень мало. Лишь мозгом в квадратных головах башенных кранов, клеточкой в теле самосвала, живым нервом во всем этом многоголосом шуме, скрипе, позванивании, дробном стуке виднеется человек, – то один, то по двое, то по трое. Я люблю красоту картинных галерей. Но в последнее время не музейная, а вот такая красота: «Работы с ручками! Про-остор!» – стала как-то очень крепко трогать меня.

Наконец, Костя слез.

Мы присели на край деревянного поддона.

– Женя, – спросил Костя, – как, по-твоему, чем пахнет у нас на участке?

Я потянула в себя воздух. Оказывается, за эти пол года Костя вытянулся еще больше. И теперь на уровне его плеча уже не мой нос, а мои глаза.

– Цементом, – попыталась догадаться я.

– Еще? – спросил Костя.

– Алебастром.

– Еще?…

Я посмотрела на него, смеясь:

– Ну, раствором, что ли?…

– Липой, Женя, липой пахнет! – Костя перестал улыбаться. И посмотрел на красный, потрепавшийся от времени кусок материи на недостроенном доме. – Видишь: «Участок, борющийся за звание участка коммунистического труда». Все – липа!

Костя отвел глаза, Наверное, чтобы смягчить слова. Улыбнулся одним уголком губ.

Я молчала. Я знала, что он вот-вот заговорит о Викторе. Пусть попробует! Хватит с меня и того, что я каждый день слышу дома.

Но Костя заговорил о Губареве.

– Через месяц-два Губарев будет бригадиром коммунистической бригады. Вот увидишь, будет: «самая высокая выработка!» «самые высокие заработки!» А Губарев, чем больше зарабатывает, тем ближе к Ротшильду, чем к коммунизму. А вообще-то, ему одинаково далеко и до Ротшильда, и до коммунизма… Поганят на глазах у всех хорошее дело!

Нет, это не о Губареве. Это все равно о Викторе. Подумаешь, разобидели – заставили Губареву рабочий день оплатить! Да нет, если говорить честно, мне совсем не нравится то, что у нас произошло. Но делать из всего такие выводы! Почему ему кажется, что все с ним должны согласиться? А он знает, как Виктор может спорить? Спорить, стоять на своем, упорствовать. Но стоит ему доказать – умеет соглашаться! Нет, этого не знает ни Костя, ни отец. И не отцу, не Косте судить – мне судить! Им кажется, что весь мир имеет право на ошибки. И только один Виктор, – один из всех – не имеет права ни на одну ошибку.

– Вот когда у твоего отца на участке висят такие вещи, – Костя кивнул головой на лозунг, – я не протестую. Твой отец, что говорят, в то и верит! Во что верит, – то и делает!

– Ты не замечаешь одной небольшой разницы, – сказала я, думая говорить о Викторе. Ведь разговор все равно был о нем и ни о ком больше. – Отцу сорок три года, и у него двадцать пять лет стажа. Когда у Левитина будет двадцать пять лет стажа, рабочие с других участков будут говорить о нем точно так же, как ты сегодня об отце.

Костя стиснул губы так, что от них отлила кровь.

– Когда у Левитина будет двадцать пять лет стажа, он будет не лучше, а хитрее.Твой Левитин – дрянь, Женька! – вдруг почти крикнул он. – Ты думаешь это человек, который везет? Человек, который не прочь подъехать, —все равно, на чьих пристяжных. К коммунизму – так к коммунизму. Губа у него не дура, он и к коммунизму не прочь подъехать.

…Совершенно не помню, как это получилось. Я ударила его по щеке. Если бы он продолжал говорить, если бы он говорил с такими же злыми глазами, если бы говорил такую же чушь, какую нес, я бы, наверное, убила его… Потом я сама испугалась. И с минуту стояла, молча глядя ему в лицо.

Костя закрыл щеку, отвел глаза к тому злосчастному пропыленному лоскуту на стене. А потом так посмотрел на меня, что мне показалось, что он вот-вот ответит мне тем же.

И он ответил.

Нет, он не поднял на меня руку!

– Если бы я тебе не сказал этого, я бы себя… гадом считал. А он – дрянь! дрянь! дрянь! Ни в кого не верит: ни в черта, ни в бога. Думает, что умный, что что-то выгадывает. Ничего он не выгадает, не то сейчас время!

Я повернулась и пошла. Если бы я не ушла, он продолжал бы кричать мне в лицо с налитыми злостью глазами:

– А он – дрянь! дрянь! дрянь!

В нашей кладовке в угловой комнате внизу валялись неразобранной кучей теплые ватники, спецовки, комбинезоны. Я подошла, поискала свой комбинезон… Упала ничком на эту мягкую кучу и, каждую минуту боясь, что, кто-нибудь войдет в кладовку, расплакалась навзрыд. Почему все такие злые! невидящие!..

Зима в Севастополе, как ворчливая бабушка: пригрозит надрать уши холодом, а сил нет. С моря подует теплый, шаловливый бриз и в один день смягчит ее. Снег тут же стает, и асфальт блестит, словно всего-навсего был полит специальной поливальной машиной.

На следующий день после того разговора мы с Костей работали в квартире на третьем этаже. Костя молчал, но работал в этой же комнате – не уходил. Мы оба подняли воротники стеганок: в окна дуло, и в доме, на сквозняках, было холоднее, чем на улице. Штукатурный слой, вязкий от золы, уже покрыл все стены. Мы шпателями заравнивали углубления.

– Сегодня Ленка придет, – сказала я Косте. – В первый день всегда трудно. Давай поможем ей. А то сбежит.

Лена пришла в совсем недурном настроении. Из комнаты она то и дело выглядывала во двор участка и улыбалась: ей было любопытно. Правда, показывать ей, как что делать, приходилось подолгу. Костя все дыры на целой стене зашпаклевал, а Ленка все не торопилась взять шпатель. А когда взяла, оказалось, что она хоть и смотрела, но ничего не видела, во всяком случае, не старалась видеть. Нам пришлось буквально держать ее руку и водить этой рукой, растягивая шпателем шпаклевку. Ленка засмеялась и покачала головой. Ее тень падала на свежую, штукатурку, словно отражалась в зеркале. И тень на стене тоже покачала головой.

– И вот этаработа тебе так нравится? – спросила

Ленка.

Я пожала плечами.

– Эту квартиру, говорят, получит Бутько. А вот этомне уже очень нравится, – сказала я.

– Вчера смотрела одну картину. Там герой бросил девчонку. И она от несчастья столовой ушла в работу. А потом уверяла всех, что «работа лечит», – Ленка засмеялась, откровенно не веря. Потом сказала с убеждением: – Работа, знаете, когда нужна? Когда сердце на голодном пайке. А я хочу, чтобы у меня сердце не было голодным.

– А кино лучше работы лечит? – спросила я. Ленка вздохнула. Костя улыбнулся.

– Инвалид сердцем, – сказал он. – Ну вот что, бери-ка ведро, тащи золу. За углом, в бункере. Будем раствор делать.

Ленка бросила шпатель. Подняла с пола ведро, зазвенев дужкой о край.

За то время, что мы ждали Ленку с ведром золы, вполне можно было раз десять спуститься с третьего этажа, сходить за угол, подняться к нам и, наконец, даже сбиться со счета. Мы с Костей уже все перенесли в другую комнату: и подмости, и инструменты. Мы уже кельмами скребли по дну поддона. По совести говоря, если бы мы работали вдвоем, то одному уже давно надо было бы идти за золой, цементом, алебастром и готовить раствор, чтобы потом не стоять. Но нас ведь было трое… Наконец, я бросила все и пошла искать Ленку с вед ром.

Я нашла ее на площадке между башенным краном и машиной с привезенными блоками. Она стояла около Виктора. Виктор, пригнувшись, положив на колено блокнот в твердой обложке, писал что-то.

В последние дни мы с Виктором были полу-в ссоре, полу-в мире. Я тогда сказала ему:

«Виктор! Только до лета! Чуть-чуть подождем, а по том, чего бы они ни говорили, – уйду. Честное слово! Уйду!»

«Что ж, если ты хочешь считаться с отцом больше, чем со мной, – считайся!»

Но он не простил мне этого.

Мы не поссорились.

Он, по-моему, так же не хотел этой ссоры, как и я. Но мы жили под угрозой такой ссоры.

Виктор вырвал листок и отдал шоферу, сидящему в кабине.

– Леночка, – сказал он, улыбаясь, – видите ли, работу прораба начинают изучать не с того, каким голосом прораб отдает распоряжения. А просто с того, чтобы уметь делать все, что тут делают все.

Я подошла к ним, взяла у Ленки из рук ведро и пошла к бункеру за золой.

В обеденный перерыв, едва я вошла в столовую, я увидела за столом у окна Виктора и Ленку. Виктор си дел спиной ко мне, Ленка – лицом. Она что-то рассказывала, надувая губы и делая круглые, наивные глаза, – наверное, что-нибудь смешное о Светлячке, о сестренке. Виктор громко смеялся.

Я решила пойти в магазин и купить булку и колбасы. Мне очень хотелось, чтобы Виктор оглянулся. Чтобы Он почувствовал, что я здесь. Если бы я была на его месте, пусть бы я сидела спиной к нему, я все равно бы почувствовала, что в комнате – он. Во всяком случае, мне так казалось. Наверное, я все-таки задержалась, уходя. Но Виктор все равно не оглянулся.

Булки в магазине оказались черствые. Колбаса любительская со старым, желтоватым салом. Я сидела одна в той комнате, в которой мы работали, и выковыривала из колбасы сало. Честно говоря, кусок застревал в горле.

Вечером Костя сказал:

– А, ну ее к черту! Пусть завтра работает одна, и пусть Губарев орет на нее во все горло. Почему я ее должен прикрывать от Губарева!

Мы с ним задержались, потому что днем из-за Ленки не успели сделать все, что должны были сделать. Дом был близок к сдаче. Новых людей на участке было уже человек двадцать. Но с людьми все равно было трудно. Работа шла в три смены.

…Три дня мы показывали Ленке, что ей нужно делать, как держать штукатурную форсунку, как затирать неровности, как делать раствор. Мы держали ее руку, показывая, где надо нажать на шпатель, а где расслабить ладонь. Ленке больше всего нравилось брать ведро и уходить за водой, за цементом или еще за чем-нибудь. Уходя, Ленка каждый раз пропадала. И когда я или Костя уходили на поиски унесенного ведра, мы искали Ленку там, где можно было найти Виктора.

Три вечера мы оставались с Костей на участке, чтобы доделать то, что из-за Ленки не успевали сделать. На четвертый день Ленку заметил Туровский и решил увести ее в управление, в приемную начальника, секретаршей.

Ленка с радостью отмыла руки от раствора, сбросила с себя платок (на сквозняках нельзя было работать без платка) и стала расчесывать свои золотые волосы,

– Ленка! – сказала я. – Не уходи. Нельзя тебе уходить с участка. И не надо, совсем тебе не надо быть секретаршей в каких-то приемных.

Ленка повела на меня глазами, подведенными черным карандашом, чтобы глаза казались длиннее. Мне показалось, что в этом ее взгляде было что-то злое. Но она засмеялась.

– А ты не боишься? – спросила она, – что у тебя Левитина из-под носа уведут?

– Нет, – ответила я, помолчав.

– Хм… – Ленка покачала головой. – Если бы ты боялась, ты бы спросила: «Кто уведет?» Раз не спросила, значит, в самом деле не боишься, – закончила она. Пристально посмотрела на меня. – Ты что, уверена; что красивее тебя никого на свете нет?

– …Нет, – сказала я.

– А почему же тогда?

– Просто сторож, пусть далее сторож собственного мужа, – совсем не та специальность, которая мне нравится. И потом я ведь все равно не смогу его всю жизнь сторожить от тебя. В этом вопросе, по-моему, люди, вообще, должны перейти на самообслуживание. Или они сами себя сторожат, или уж никто их не сможет задержать.

Лена спрятала расческу. Подняла с пола кусочек за сохшей штукатурки и раскрошила его в руке. Мне казалось, что она хочет что-то сказать о Викторе. О себе и о Викторе.

– Эх-х!.. – вздохнула она. – Не родись красивой, не родись счастливой, а родись Женькой Серовой! И счастье будет твое!

Она размахнулась и бросила затвердевший кусочек в окно.

Потом повернулась и побежала. С бетонных ступенек лестницы послышались частые постукивания каблучков. И было в этих звуках что-то такое, что говорило: ни с чем Ленке не жаль тут прощаться.

«Не родись красивой… не родись счастливой… – повторяла я про себя, – а родись…» – и засмеялась.