Текст книги "Жизнь за Родину. Вокруг Владимира Маяковского. В двух томах"

Автор книги: Вадим Солод

Докладная записка, подписанная наркомом внутренних дел Украинской ССР комиссаром госбезопасности 3-го ранга А. И. Успенским, сохранилась в следственном деле и. о. заместителя начальника особого отдела НКВД КОВО старшего лейтенанта госбезопасности В. Р. Грабаря. Но поскольку речь шла о людях известных, обладающих впечатляющим кругом знакомств, секретное сообщение с показаниями Л. И. Герцмана было отправлено в Москву непосредственно наркому внутренних дел Н. И. Ежову:

«Докладная записка наркома внутренних дел УССР А. И. Успенского наркому внутренних дел СССР Н. И. Ежову и первому заместителю НКВД СССР М. П. Фриновскому от 3 августа 1938 года (Копия).

Передана 3.VIII-38 г.

1 час. 40 мин.

Записка по проводу HP 4511 Москва НКВД СССР

Тов. Ежову Н. И.

Тов. Фриновскому

Тов. Морозову

13-го июля с. г. в Киеве арестован штатный резидент английской разведки Герцман Лев Игнатьевич.

Герцман – спортсмен-теннисист, бывший офицер морского флота, сын петербургского юриста-миллионера.

В 1918 году Герцман бежал за кордон, проживая вне подданства в Финляндии, Англии, Франции и Германии, откуда английской разведкой в 1923 году был направлен в СССР со шпионскими заданиями.

В последнее время Герцман работал помощником прораба на „Коксохимкомбинате“ в гор. Запорожье.

Герцман даёт показания, что является штатным резидентом постоянной английской службы и, по её заданию, до момента ареста проводил шпионскую и вербовочную работу на территории СССР.

Для шпионской работы в пользу английской разведки Герцман был завербован в 1922 году в Лондоне резидентом „Интеллидженс-Сервис“ по европейским странам – майором генерального штаба Сигримом. <…>

В Лондоне Герцман, по наводке Сигрима, познакомился с советской гражданкой некой БРИК Лилией Юрьевной, женой литератора Брика.

Брик, постоянно проживающая в Москве, имела большие связи среди работников ИНО ОГПУ, ответственных хозяйственных работников и располагала большими связями за границей. Под видом туристки Брик ежегодно ездила за границу – в Лондон, Париж и Берлин, где проживают её родственники.

В мае 1923 года Герцман, заручившись согласием Брик на оказание ему помощи в выезде в СССР, выехал в Берлин.

В октябре того же года, при содействии Брик, проживавшей в то время в советской колонии в Берлине, через Крестинского, которого Герцман знал ещё до революции, как работавшего у его отца в Ленинграде, он был восстановлен в советском подданстве и выехал в СССР.

Устройство Герцмана в Москве было обусловлено Брик с Кушнером Борисом Анисимовичем, заместителем председателя правления Льноцентра, в Берлине, где Кушнер находился в командировке. Поселился Герцман в Москве у Брик и был назначен Кушнером секретарём правления Льноцентра.

Свой московский адрес и место службы Герцман из Берлина сообщил Сигриму.

В январе 1924 года в Москве к Герцману явился некий Беренс Борис, человек без определённых занятий, и по обусловленному паролю „АОТФРЕД“ передал ему явку к Лаврентьевой Евгении Васильевне, постоянно проживающей в Москве.

Этой явкой Герцман пользовался до 1927 года. Через Лаврентьеву он передавал материалы английской разведке и получал деньги на шпионскую работу. <…> На протяжении 1923–1927 годов Герцман, работая в Москве, в Льноцентре, в иностранном отделе ВСНХ СССР и комитете Стандартизации при СТО СНК СССР, для шпионской работы привлёк:

1. Букшпана Якова Марковича – профессора-экономиста, бывшего заведующего бюро мирового хозяйства иностранного отдела ВСНХ СССР;

2. Розеноера Александра Михайловича, экономиста, работника всесоюзной западной торговой палаты;

3. Гринкруга Льва Александровича, по образованию юриста, проживающего сейчас в Ленинграде, работает заместителем директора „Союзкинохроники“;

4. Беляева Афанасия Николаевича, журналиста-экономиста, бывшего работника НК РКП;

5. Гетье Александра Фёдоровича, главного тренера по боксу сборной команды СССР.

От этих лиц Герцман получил и передал английской разведке на протяжении 1924–1927 годов следующие шпионские материалы:

а), перечень основных заводов того времени Союза ССР, с указанием местонахождения, данные по оборудованию, мощности, характеру продукции и заданиях этих предприятий на военное время, каковые материалы Герцман получил от завербованного им Букшпана. <…>

В мае 1927 года в Москву под видом торгового деятеля приехал из Англии капитан Ионас Лид, который по обусловленному паролю связался с Герцманом. Лид поставил перед ним задачу – внедриться на строительство „Днепростроя“, где создать шпионскую сеть и одновременно вести наблюдение за американскими специалистами, работающими на „Днепрострое“. Через несколько дней после этой встречи Ионас Лид встретился с Герцманом на теннисном корте стадиона „Динамо“ и дал ему новую явку – Ульянова Бориса Алексеевича, тренера по тен[н] ису в иностранных посольствах в Москве, с которым его лично связал. <…> С 1927 года и до дня ареста Герцман работал в Запорожской промышленности на разных должностях и связь с английской разведкой осуществлял через Ульянова, от которого получал указания и деньги на шпионскую работу. <…> За время своей шпионской деятельности Герцман на содержание созданной им шпионской сети получил от английской разведки до 60 000 рублей советскими деньгами и до 1000 фунтов стерлингов.

Герцман также показывает, что в июне месяце 1927 года он был завербован для шпионской работы в пользу Японии атташе японского посольства в Москве Миура, с которым познакомился при совместной игре в теннис. Герцман с Миурой поддерживал связь через Ульянова.

Японской разведке Герцман передал часть тех материалов, которые им передавались английской разведке. Проходящие по показаниям Герцмана лица устанавливаются.

Прошу санкционировать арест инженера Дункель-Веллинга Александра Ильича.

Успенский.

2 августа 1938 года

6 отдел НКВД УССР № – 107059

Верно: Нехорошко»

(Д. 43626. Архивно-следственное дело на В. Р. Грабаря. Т. 3. Л. 251–262. Цит. по А. Г. Тепляков, Д. М. Шиловский. Маяковский, Брики и чекисты).

Руководители НКВД Украины, конечно же, знали, по какой такой причине Л. Ю. Брик постоянно избегала ареста, хотя и являлась женой разоблачённого троцкиста, и самое главное – благодаря кому это произошло, но, несмотря на известные обстоятельства, старательно представляли её в качестве главной фигуры в деле, обещавшем стать резонансным. Однако в этом непростом вопросе А. И. Успенский явно переоценил свои силы – адресованная Н. И. Ежову депеша не возымела должного эффекта, но, в отличие от Брик, также упомянутые в донесении профессор-экономист Я. М. Букшпан и знаменитый тренер по боксу А. Ф. Гетье были арестованы, а затем расстреляны как иностранные шпионы.

Я. Блюмкин.

Фото из материалов следственного дела

Осенью 1929 года в центре Москвы был арестован Яков Блюмкин. Легендарный диверсант и не менее результативный сотрудник разведки до последних дней находился в добывающем подразделении Иностранного отдела ОГПУ на Ближнем Востоке. Девять лет назад, 6 июля 1918 года, Я. Блюмкин и его сообщник – эсер Николай Андреев – убили посла Германии графа Вильгельма фон Мирбаха-Харфа. Теракт послужил сигналом для начала вооружённого восстания левых социалистов-революционеров против большевистской власти. Практически все ближайшие сотрудники Ф. Э. Дзержинского оказались связаны с левыми эсерами, во время мятежа он сам был арестован, содержался под стражей, но вскоре был отпущен на свободу.

Здесь важно напомнить, что уже в канун Октябрьской революции, к лету 1917 года в партии социалистов-революционеров только официально состояло около 1 миллиона (!) членов[117]117
  Для сравнения: выступавший с докладом на I Конгрессе Коминтерна Г. Зиновьев оценил численность РСДРП перед Октябрьской революцией в 10 000 человек.


[Закрыть], объединенных в 436 первичных организаций в 62 губерниях, а также на флотах и в действующей армии. Тираж партийной газеты «Дело народа» превышал 300 тысяч экземпляров. Эсеры располагали большинством в местных советах в Москве и Петрограде, при этом никто уже давно не вспоминал о том, что и Председатель Временного правительства адвокат Александр Керенский тоже был членом партии СР.

У Аркадия Гайдара в повести «Школа» по этому поводу есть примечательный эпизод: «Большинство в городе сразу примкнуло к эсерам. Немало этому способствовало то, что во время проповеди после многолетия Временному правительству соборный священник отец Павел объявил, что Иисус Христос тоже был и социалистом, и революционером. А так как в городе у нас проживали люди благочестивые, преимущественно купцы, ремесленники, монахи и божьи странники, то, услышав такую интересную новость про Иисуса, они сразу же прониклись сочувствием к эсерам, тем более что эсеры насчёт религии не особенно распространялись, а говорили больше про свободу и про необходимость с новыми силами продолжать войну». [1.51]

Для финансирования мятежа французский военный атташе передал боевикам партии социалистов-революционеров 4 миллиона рублей. Эту информацию сообщит на допросе в ОГПУ Борис Савинков, арестованный в Минске в рамках операции «Синдикат-2»[118]118
  При проведении операций «Трест» и «Синдикат-2» консультантом ВЧК-ОГПУ выступал бывший командующий Отдельным корпусом жандармов генерал-лейтенант В. Ф. Джуновский. До перехода на службу к большевикам он некоторое время содержался в Таганской тюрьме вместе с уголовниками. В конце 1937 года бывший генерал был снова арестован, а затем по приговору Особой тройки НКВД расстрелян на Бутовском полигоне.


[Закрыть].

За участие в убийстве немецкого посла Яков Блюмкин приговорён Революционным военным трибуналом к смертной казни, но после оглашения приговора он был вызван для личной встречи с председателем коллегии ВЧК Ф. Э. Дзержинским. После состоявшегося разговора 16 мая 1919 года Президиум ВЦИК на основании доклада Особой следственной комиссии и «ввиду добровольной явки» Блюмкина его амнистировал. 9 июля решением Оргбюро ЦК РКП(б) он был откомандирован в распоряжение Политуправления (ПУР) РККА, вместе с О. Д. Каменевой-Троцкой посетил с инспекционной поездкой Ярославский и Московский военные округа, затем осенью 1919 года в порядке партийной мобилизации от Союза максималистов направлен для работы в РВС Южного фронта, где занял должность уполномоченного Особого отдела по борьбе со шпионажем 13-й армии.

В свою очередь товарищи по боевой организации ПСР посчитают большевистское помилование убийцы результатом его предательства и теперь уже сами приговорили бывшего однопартийца к казни.

Вадим Шершеневич вспоминал Якова Блюмкина в период, когда тот спасался от своих бывших товарищей в Москве: «Он озирался и пугливо сторожил уши на каждый шум. Если кто-нибудь сзади резко вставал, человек немедленно вскакивал и опускал руку в карман, где топорщился наган. Успокаивался, только сев в свой угол». Его безопасность обеспечивали два друга – Сергей Есенин и Анатолий Мариенгоф. Поэты-имажинисты являлись полноценными телохранителями страдавшего буйными припадками и алкогольными запоями чекиста.

Главный редактор государственного издательства художественной литературы М. Я. Презент 28 августа 1929 года в своём дневнике записал историю, которая произошла в ресторане, где одновременно с ним обедали В. В. Маяковский и Я. Г. Блюмкин. Пьяный Яков прикидывался, что не знает Маяковского, на что поэт отвечал, намекая на его службу в охране у Троцкого: «– Когда вы были секретарём у одного большого человека, вы прекрасно знали мою фамилию.

– Я был не секретарём, а состоящим для особо важных поручений при Троцком и надеюсь им же быть при нём же. Троцкизм мой достаточно известен».

Лев Троцкий называл своего начальника охраны «молодым любовником революции». Это не метафора – чекист с горящими глазами, с «маузером», надетым поверх

кожанки, или в элегантном коричневом костюме и шикарных рыжих штиблетах просто магнетически воздействовал на женщин.

По сведениям из оперативного дела, на Блюмкина было совершено несколько покушений, в результате одного из них в киевском кафе на Крещатике он был ранен в голову, два других нападения были организованы эсеркой Лидой Соркиной, называвшей себя его невестой и которая таким образом пыталась отмстить ему за предательство товарищей по партии.

В январе 1920 года легендарный террорист обратился с открытым письмом «Ко всем советским партиям революционного социализма»: «В июне 1919 года в продолжение двух недель (с 6-го по 20-е, в Киеве) несколькими членами и партийными работниками Украинской партии Л. С. Р. интернац. на меня было совершено без всякого обвинения меня в чём-либо три покушения с целью убийства.

Сами по себе, при исключении их политического предназначения, эти покушения отличались резким уголовным характером, всеми аксессуарами убийства из-за угла, всеми особенностями бандитского самосуда. И я не реагировал бы на эти факты политически, если бы они могли быть отнесены только в область уголовной квалификации.

Случилось иначе. Покушениям на меня совершавшие их лица, в качестве официальных представителей партии Укр. Л. С. Р. интернац., старались придать глубокий, моральный партийный и политический смысл.

Укр. Л. С. Р. (интернац.) уже после упомянутых покушений обвинили меня в предательстве, и это обвинение официально и усиленно муссировали как внутри партийных организаций, так и среди тех трудящихся, которые за ними стоят или стояли.

К глубокому трагизму для меня, как личности и политического работника, момент покушений совпал с напряжённым моментом поражения Украинской революции, а это значит, и с моментом ухода всех Советских партий в подполье, – и благодаря этому я также из-за болезненного состояния, вызванного ранением при втором покушении, не имел возможности своевременно и надлежащим способом вскрыть перед лицом революционно-социалистических партий всю вопиющую сущность политического и морального преступления, совершённого Украинскими Л. С. Р., в форме покушений на меня и обвинений в предательстве.

В продолжение четырёх с лишним лет я служу идее революционного социализма, сначала в рядах партии С. Р., а с Октября 1917 года – Л. С. Р.

В моём недолгом, но совершенно честном и жертвенном революционном стаже (мною совместно с Николаем Андреевым был совершён акт над графом Мирбахом, в июле 1918 года в Москве) нет ни одного факта или поступка, на которых могли быть построены не только конкретное обвинение в предательстве или уверенность в моей нравственной порочности, но даже и интуитивное психологическое подозрение в таких кошмарных способностях.

Тем темнее, тем непостижимее кажется мне происшедшее, и тем трагичнее было для меня переживать, в продолжение последнего периода реакции на Украине, существование неразоблачённой клеветы о моём выдуманном провокаторстве.

Все внутрипартийные попытки, сделанные в этом направлении мной (письмо к Ц. К. Укр. Л. С. Р. с требованием суда и предъявлением обвинения), Киевской организации Союза максималистов на Украине (обращение к Укр. Л. С. Р.), опубликование протеста в газ. „Борьба“ от 21 июня 1919 года, а в России Центральным Бюро Союза максималистов (обращение к Ц. К. Рос. Л. С. Р.) – все эти попытки остались безуспешными и неудовлетворёнными.

Теперь снова победившая на Украине Революция вернула к легальному существованию, к нормальным функциям революционно-социалистические партии. Как член одной из них и на основании изложенного, я требую их широкого политического вмешательства в действия считающей себя также революционно-социалистической партией партии Укр. Л. С. Р. интернац.

Я требую с полным формальным, а тем более нравственным, основанием широкого политического отклика на действия украинских активистов и такого же рассмотрения их.

Находясь под защитою своей партийной организации Союза максималистов, я ставлю себя ещё под защиту революционно-социалистических партий, идее которых служу и буду служить.

Бывший член Рос. и Укр. Партии Левых С. Р., бывший член Боевой Организации этих партий, член Союза максималистов Яков Блюмкин.

2 января 1920 года, Москва». [3.16]

До конца непонятно, благодаря или вопреки этому пафосному обращению, но в тот раз для Якова Блюмкина всё обошлось относительно хорошо.

Несмотря на тесную дружбу с сотрудниками ЧК, отношения с карающими органами у Сергея Есенина складывались довольно нервно. Имажинист на удивление был далёк от идеалов революции, что проявлялось не только в его творческой манере, но и в характерных для богемного образа жизни пьяных загулах.

Позаимствовав у футуристов их же методы публичного позиционирования, имажинисты проводят ряд шумных и скандальных «акций». Под покровом ночи «переименовываются» несколько центральных московских улиц – им даются имена самих имажинистов. В конце мая 1920 года после очередной посиделки в «Стойле Пегаса» Сергей Есенин в большой компании вместе с Вадимом Шершеневичем, Анатолием Мариенгофом, художником Дид-Ладо, Николаем Эрдманом, Грузиновым, Кусиковым и ответственным работником Всероссийской эвакуационной комиссии и НКПС Григорием Колобовым, вооружившись стремянкой, кистями на длинных палках и вёдрами с краской пришли к воротам Сретенского монастыря на Большой Лубянке. В. Шершеневич подошёл к милиционеру, показал ему удостоверение председателя Московского отделения Всероссийского союза поэтов и сказал, что художникам поручено написать на стене монастыря антирелигиозные лозунги. Милиционер в подробности перформанса решил не вникать, тем более что и раньше (особенно в первую и вторую годовщины Октября) активисты-безбожники уже разрисовывали монастырские стены вместе с деревянными ларьками на Охотном ряду, впрочем, как и фасады соседних домов, лозунгами типа «Нетрудящийся да не ест!» или классическим «Религия – опиум для народа!..»

Дид-Ладо, стоя на деревянной лестнице перед выбранным местом монастырской стены, быстро вывел большими буквами пошлейшее четверостишие:

 
Вот они, толстые ляжки
Этой похабной стены.
Здесь по ночам монашки
Снимали с Христа штаны.
 

Все остальные участники акции встали полукругом, чтобы никто не смог подойти и прочитать, что пишут.

Собралась толпа зевак. Колобов схватил другую кисть, окунул её в ведро с краской и сбоку вывел свой псевдоним «Мих. Молабух», под которым печатал свои стихи в какой-то провинциальной газете.

Через несколько минут вся компания вернулась в кабаре, где «Дид-Ладо уже поглощал один стакан кофе за другим, когда кто-то из официанток сказал, что пошёл сильный дождь. Есенин заволновался: не смоет ли со стены надпись? Дид-Ладо ответил: пусть поливают из брандспойта, всё будет цело!

Рано утром я пошёл на Страстную площадь, чтобы досмотреть, уцелела ли надпись». На площади всё ещё было полно народу, прохожие рассматривали горящие на тёмно-розовой стене монастыря белые крупные буквы похабного стихотворения, автором которого был Сергей Есенин. [1.217]

Осенью 1923 года во время товарищеского ужина в компании Алексея Ганина, Петра Орешкина и Сергея Клычкова в популярном на улице Мясницкой трактире «Яма» – местном клубе для душевного общения – Сергей Есенин со товарищи позволил себе антисемитские высказывания, по традиции обвиняя жидов во всех бедах современной России. Радикальная, но не утратившая своей популярности со временем точка зрения на такие очевидные причины временных неурядиц молодой республики никого не удивляла. Надо сказать, что сюда периодически наведывался Николай Бердяев – среди местной публики он пытался отыскать «народных философов».

Присутствовавший в питейном заведении мелкий профсоюзный деятель Марк Родкин ухитрился сквозь шум застольных разговоров и громкую музыку оркестра услышать, как молодые люди обзывали «жидами» вождей революции товарищей Троцкого и Каменева, а потому заторопился в 47-е отделение милиции, где написал заявление, после которого сотрудник ОМ И. Ф. Абрамович арестовал четырёх литераторов, препроводив их в «резервную комнату», т. е. в «обезьянник». Дальше, как было принято говорить в определённых кругах, вечер переставал быть томным. Бдительный милиционер попытался раскрутить поэтов на признание в контрреволюционном замысле. Есенин, пообещав ему дать признательные показания, уговорил дежурного комиссара позвонить Демьяну Бедному на кремлёвскую квартиру. «Мужик вредный», узнав от милиционера, в чём, собственно, дело, довольно грубо отказался помочь. Такое поведение «кремлёвского квартиранта» было объяснимо: в отношении «крестьянского» поэта до этого задержания уже было возбуждено 13 уголовных дел: одно, правда, ещё до Октябрьской революции.

19 октября 1920 года сотрудники Московской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем арестовали его на квартире имажиниста Александра Кусикова по подозрению в укрывательстве белогвардейцев. Поводом послужил донос дирижёра и композитора Владимира Бакалейникова[119]119
  Владимир Бакалейников в 1927 году эмигрировал в США, где сделал успешную карьеру.


[Закрыть], по какой-то причине ненавидевшего Есенина.

Ведение дела поручено следователю МЧК Матвееву. Поэт А. Кусиков вспоминал: «Привели на ночью в Чеку. Ввиду того, что наш арест совпал с каким-то белогвардейским заговором и, значит, было не до нас, мы просидели больше, чем полагается. Недели три. Будучи привычно уверенными, что нас отпустят дня через три, Есенин начинал волноваться, и с каждым днем всё беспокойнее и беспокойнее. „Слушай, а не могут нас в этой неразберихе кокнуть?“ – „А вдруг ему скажут, выводи Бенина (там с нами сидел какой-то бандит Бенин или Есин), а он впопыхах меня. Бенин, Есенин, тут знаешь, похоже“. И каждый раз на вечерней перекличке он подходил к надзирателю в волнении, растолковывая ему, что фамилия его Есенин». Сергея Александровича отпустили раньше его подельников – уже 25-го он вышел на свободу, и в этот раз капитан госбезопасности пришёл на помощь своему бывшему телохранителю. Появление в отделении милиции Якова Блюмкина, скорее всего, было связано с поступившим докладом одного из сотрудников наружного наблюдения, которые уже давно вели как самого Есенина, так и его окружение.

Проблема этого, казалось бы, обычного бытового хулиганства заключалась в том, что в СССР всё ещё действовал декрет СНК РСФСР от 12 апреля 1918 года «О борьбе с антисемитизмом и еврейскими погромами»:

«По поступающим в Совет Народных Комиссаров сведениям, контрреволюционеры во многих городах, особенно в прифронтовой полосе, ведут погромную агитацию, последствием которой были местами эксцессы против трудового еврейского населения. Буржуазная контрреволюция берёт в свои руки то оружие, которое выпало из рук царя.

Самодержавное правительство каждый раз, когда ему нужно было отвести от себя гнев народный, направляло его на евреев, указывая тёмным массам, будто все их беды от евреев. При этом еврейские богачи всегда находили себе защиту, а страдала и гибла от травли и насилий еврейская беднота.

Теперь контрреволюционеры возобновили травлю против евреев, пользуясь голодом, усталостью, а также неразвитостью наиболее отсталых масс и остатками вражды к евреям, которая была привита народу самодержавием.

В Российской Советской Федеративной Республике, где провозглашён принцип самоопределения трудовых масс всех народов, нет места национальному угнетению. Еврейский буржуа нам враг не как еврей, а как буржуа. Еврейский рабочий нам брат.

Всякая травля какой бы то ни было нации недопустима, преступна и позорна.

Совет Народных Комиссаров объявляет антисемитское движение и погромы евреев гибелью для дела рабочей и крестьянской революции и призывает трудовой народ Социалистической России всеми средствами бороться с этим злом.

Национальная вражда ослабляет наши революционные ряды, разъединяет единый, без различия национальностей, трудовой фронт и на руку лишь нашим врагам.

Совнарком предписывает всем Совдепам принять решительные меры к пресечению в корне антисемитского движения. Погромщиков и ведущих погромную агитацию предписывается ставить вне закона».

Есенин, Ганин, Орешкин и Клычков, как уличённые в антисемитской пропаганде, подлежали уголовному преследованию, и возможностей Блюмкина для его прекращения очевидно недостаточно, поэтому поэт ищет защиты у Льва Троцкого, обращается в нему с личным письмом:

«Дорогой Лев Давидович! Мне очень больно за всю историю, которую подняли из мелкого литературного (зачёркнуто и неразборчиво) карьеризма т. Сосновский и Демьян Бедный.

Никаких оправданий у меня нет у самого. Лично я знаю, что этим только хотят подвести других „попутчиков“

О подсиживании знают давно, и потому никто не застрахован от какого-нибудь мушиного промаха. Чтоб из него потом сделали слона.

Существо моё возмущено до глубины той клеветой, которую воздвигли на моих товарищей и на меня (с Демьяном мы так не разговаривали).

Форма Сосновского (без) (кружит голову) и приёмы их борьбы отвратительны. Из всей этой истории нам больно только то, что ударили по той струне, чтоб перервать её (и) которая служила Вашим вниманием к нам. Никаких антисемитских речей я и мои товарищи не вели. Всё было иначе. Во время ссоры Орешина с Ганиным я заметил нахально подсевшего к нам типа, выставившего своё ухо, и бросил (громко) фразу: „Дай ему в ухо пивом (в ухо)“. Тип обиделся и назвал меня мужицким хамом, а я обозвал его жидовской мордой. Не знаю, кому нужно было и зачем делать из этого скандал общественного характера. Мир для меня делится исключительно только на глупых и умных подлых и честных. В быту перебранки и прозвища существуют, (но) так же как (и) у школьников, и многие знают, что так ругается сам Демьян.

Простите за то, (неразборчиво) (дост(авил) если обеспокоил всей этой историей Ваши нервы, которые дороги нам как защита и благосостояние.

Любящий Вас С. Есенин». [1.120].

Дебоширы были освобождены, но материалы их дела были переданы по подсудности для рассмотрения товарищеским судом, первое заседание которого состоялось 10 декабря 1923 года, а само обсуждение вопроса продолжалось почти 10 дней. Впрочем, доказать, что высказывания «крестьянского поэта» были антисемитскими, так и не удалось. Вскоре Сергей Есенин написал довольно странную драматическую поэму с не менее странным названием «Страна негодяев» о чекистах, образы которых у него мало чем отличались от уличных бандитов:

 
Послушай, я тебе скажу:
Коль я хочу,
Так, значит, надо.
Ведь я башкой моей не дорожу
И за грабёж не требую награды.
Всё, что возьму, —
Я всё отдам другим.
Мне нравится игра,
Ни слава и ни злато.
Приятно мне под небом голубым
Утешить бедного и вшивого собрата.
 

Аналогичное дело и тоже по обвинению в антисемитизме, хулиганстве и пьянстве рассматривалось в отношении поэта и журналиста Павла Васильева: тот как-то опрометчиво поссорился со своим коллегой Д. Алтаузеном.

В товарищеский суд подано заявление: «Павел Васильев устроил отвратительный дебош в писательском доме, где он избил поэта Алтаузена, сопровождая дебош гнусными антисемитскими и антисоветскими выкриками и угрозами расправы по адресу советских поэтов. Этот факт подтверждает, что Васильев уже давно прошёл расстояние, отделяющее хулиганство от фашизма…» В числе подписантов были Александр Безыменский и ещё 20 пролетарских поэтов-комсомольцев. Возможно, на банальную «бытовуху» никто бы не обратил особого внимания, но буквально перед конфликтом в «Правде» вышла статья А. М. Горького «О литературных забавах», посвящённая некоторым произведениям и их авторам, в которой упоминался и бытовой антисемит Васильев: «Жалуются, что поэт Павел Васильев хулиганит хуже, чем хулиганил Сергей Есенин. Но в то время как одни порицают хулигана, другие восхищаются его даровитостью, „широтой натуры“, его „кондовой мужицкой силищей“ и т. д. Но порицающие ничего не делают для того, чтоб обеззаразить свою среду от присутствия в ней хулигана, хотя ясно, что, если он действительно является заразным началом, его следует как-то изолировать. А те, которые восхищаются талантом П. Васильева, не делают никаких попыток, чтоб перевоспитать его. Вывод отсюда ясен: и те и другие одинаково социально пассивны, и те и другие по существу своему равнодушно „взирают“ на порчу литературных нравов, на отравление молодёжи хулиганством, хотя от хулиганства до фашизма расстояние „короче воробьиного носа“». [3.14]

Поэт Павел Васильев близко дружил с поэтом Ярославом Смеляковым, и похоже, их взгляды относительно врагов Советской власти тоже были общими. Дважды репрессированный Смеляков, правда, не в 1923-м, а в оттепельном 1963 году написал своё программное стихотворение «Жидовка»:

 
Прокламация и забастовка,
Пересылки огромной страны.
В девятнадцатом стала жидовка
Комиссаркой гражданской войны.
Ни стирать, ни рожать не умела,
Никакая не мать, не жена —
Лишь одной революции дело
Понимала и знала она.
Брызжет кляксы чекистская ручка,
Светит месяц в морозном окне,
И молчит огнестрельная штучка
На оттянутом сбоку ремне.
Неопрятна, как истинный гений,
И бледна, как пророк взаперти, —
Никому никаких снисхождений
Никогда у неё не найти…
 

Несмотря на принципиальную позицию высшего партийного руководства, изжить бытовой антисемитизм не удалось, более того, нетерпимое отношение к евреям становится обыденным явлением в рабочей среде. По мнению исследователей проблемы, основной причиной тому стало наличие большого количества сезонных рабочих, которые приезжали из глубинки на заработки в промышленные центры и по-прежнему традиционно ненавидели еврейское население за смертельные муки Спасителя.

В сводке МГПС № 33 за февраль 1929 года отмечалось: «Антисемитские настроения среди рабочих распространяются главным образом среди отсталой части рабочего класса, связанной с крестьянством, среди женщин. Отмечается значительное развитие антисемитских настроений среди сезонных рабочих. Разжигание антисемитизма проводится на молитвенных собраниях, в печатных и подпольных изданиях религиозников. Кулацкие слои также являются застрельщиками. Наиболее злостные случаи травли евреев на предприятиях являются делом небольших кучек. Среди отсталых, особенно сезонников, выходки антисемитов иногда находят сочувствие и не встречают отпора. Часто рабочие, замеченные в антисемитских выражениях, недостаточно уясняют себе его контрреволюционное значение».

В некоторых национальных республиках ситуация с притеснением евреев становилась просто угрожающей. Старший инструктор НК РКП Дагестана тов. Галилов докладывал в центральный аппарат о следующем:

– в центре горско-еврейской оседлости, в Дербентском округу, где по самому городу эта народность составляет около 27 % населения, упорно продолжается прежняя практика притеснения горско-еврейской массы, чинимая советскими органами, и отсутствие возможности применить к советскому строительству активность трудящихся;

– репрессии (арест и судебное дело, окончившееся оправданием) в отношении уполномоченного восьми горско-еврейских аулов крестьянина Атнилова, который своими разоблачениями неприятен властям Дагестана и т. д.

Руководящий обследованием НК РКИ в Дагестане в мае 1928 года член президиума ЦКК тов. Караваев сообщал о том, что изгнанные из родных аулов евреи заняли район Магал, где вырыли землянки, в которых вместе с детьми живут несколько лет. Отдельные из них организовали партизанские отряды и с оружием в руках пытались бороться с несправедливостью.