Текст книги "Жизнь за Родину. Вокруг Владимира Маяковского. В двух томах"

Автор книги: Вадим Солод

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 72 страниц) [доступный отрывок для чтения: 30 страниц]

По докладам, поступившим из ленинградского управления ОГПУ в центральный аппарат, в городе была выявлена антисоветская группа детских писателей, «под прикрытием „зауми“ проводившая мистическо-идеалистические установки». Поэт Александр Труфанов[108]108
  А. Труфанов – автор многих стихотворений, посвящённых Белому движению, в котором воевал и геройски погиб его родной брат Николай, капитан Добровольческой армии:
(Эх)! Не робейте, бабы, скоро,Скоро Котлас мы возьмём,(Да) Коммунаров всех с угоровПокидаем и запьём (Ух!)А на Вологду от ВяткиГонит красных сам КолчакА у них краснеют пятки:Без лаптей бегут, молчат.Скоро-скоро Ленин с ТроцкимКолчаку Москву сдадут,Латышей, китайцев, флотскихПостреляем в том аду.

[Закрыть], называвший себя не иначе как «Председатель Земного Шара Зауми», показал на допросе: «Поэтическая заумь использовалась мною как форма, при помощи которой я излагал свои к. р. националистические идеи».

Секретно-политический отдел ОГПУ информировал ЦК о том, что передовые в техническом отношении отрасли кинопроизводства и издательства находятся в полной зависимости от импорта оборудования и киноплёнки: «В результате построены громадные ателье в Москве, Киеве, Тифлисе и полное пренебрежение к вопросам производства плёнки, полная зависимость от импорта». Можно, конечно, по-разному воспринимать сведения, изложенные в документе, там очевиден обвинительный характер формулировок, есть неуёмная фантазия сотрудников спецслужбы, куда же без неё, но в то же время до сведения руководства страны в очередной раз доводится информация о тотальном желании культурной элиты выдать требуемое «на-гора». При этом публично восхваляя советскую власть, эти же люди в кулуарных беседах рассуждали о «несвободе творчества», границах дозволенного, работе исключительно для получения «внешнего благополучия» и пр.

Оперативный сотрудник докладывал рапортом о том, что режиссёр Вайншток, работавший на кинофабрике «Белкино», в частной беседе неосторожно поделился своими мыслями: «все делают постановки. Практически „на ура“ (как это получается – не знаю, всё вокруг не радует), ГРК доволен. Публика не ходит. Я работаю для ГРК. Смены и сроки в порядке, при этом я – первый ударник и общественник – вот весело».

Режиссёр Кресин: «Вообще, хорошо бы бежать от этого всего, но быть режиссёром не так плохо. Делать культур-фильмы, чтобы было много лозунгов, и чтобы кричали: „Ура, да здравствует“. Это я смогу не хуже других. Таким образом, будут и овцы целы, и волки сыты. Я буду революционным режиссёром и не буду иметь тех неприятностей, какие имел. Мой вам совет – переходить в режиссёры, сейчас это чудное, тёплое дело» (№ 51017. ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 9. Д. 518. Л. 1–25. Ротапринт. Архив А. Н. Яковлева).

Ф. Э. Дзержинский на заседании Президиума ВЧК

Похоже на то, что талантливая Лили Брик в этой среде, очевидно враждебной советской власти, является довольно ценным секретным сотрудником с большим оперативным опытом, принимая во внимание, что тесное сотрудничество с ней началось ещё в 1919 году. Так что попытка объяснить наличие у неё служебного чекистского удостоверения возможностью, с её слов, упростить получение разрешения на выезд за границу, предпринятое Лили Юрьевной уже в более спокойное время, не выдерживает никакой критики. Более того, используя свои связи в эмигрантских кругах и великолепное знание французского и немецкого языков, Лили Юрьевна довольно тесно контактирует с сотрудниками резидентур ИНО ОГПУ-НКВД в Берлине и Париже, принимает участие (правда, не всегда удачное) в вербовке потенциальных агентов из числа русских эмигрантов.

Теперь уже не кажется случайным тот факт, что после того, как Брик на принадлежащем Маяковскому автомобиле Renault[109]109
  Обычно Маяковский ездил на своей машине с водителем А. К. Афанасьевым или В. И. Гамазиным, который в прошлом работал таксистом, но в июне 1929 года Лили Юрьевна получила водительское удостоверение и взяла эти функции на себя.


[Закрыть] совершит наезд на 8-летнюю девочку по дороге на дачу, районный народный суд неожиданно её оправдает.

«Девочка, – как рассказывала Лили своим знакомым, – даже не ушиблась, но все мы страшно перепугались, а её мать заголосила, как по покойнице». До судебного разбирательства она успела «подружиться» с пострадавшей, приглашала в гости, дарила подарки. Возможно, поэтому народный судья и установил, что ребёнок, оказывается, переходил просёлочную дорогу в неположенном месте.

В протоколах допросов бывшего наркома внутренних дел СССР, генерального комиссара государственной безопасности Генриха Ягоды им неоднократно упоминались имена Лили Брик и её мужа комкора Виталия Примакова в качестве активных участников антисоветской троцкистско-фашистской организации:

«Вопрос следователя: Вы поручили Воловичу, немецкому шпиону, подслушивание правительственных разговоров не только потому, что эти разговоры интересовали вас, но и потому, что этого требовала немецкая разведка. Вы признаёте это?

Ответ Г. Г. Ягоды: Я давал задание Воловичу прослушивать правительственные разговоры только по мотивам, о которых я говорил выше. Но несомненно, что Волович передал содержание этих переговоров и в германскую разведку.

Вопрос: По вашему поручению?

Ответ: Нет, по собственной инициативе.

Вопрос: Какие ещё задания вы давали Воловичу?

Ответ: В конце 1935 или в начале 1936 года Волович сообщил мне, что познакомился с Примаковым. Насколько я помню, это знакомство произошло через Лилю Брик, которая вместе с Примаковым пришла к Воловичу домой. Знакомство Воловича с Примаковым заинтересовало меня в плане возможности установления с ним организационной связи и привлечения его к заговору (я уже показывал, что искал связи среди военных).

Потом я поручил Воловичу попробовать сблизиться с Примаковым, прощупать возможности его вербовки.

Вопрос: Вы знали, что Примаков является участником троцкистской организации и одним из руководителей военной группы этой организации?

Ответ: Давая задание Воловичу, я знал только, что Примаков – участник троцкистской организации. О его принадлежности к военной группе я тогда ещё не знал. Но об этом мне докладывал вскоре Волович[110]110
  Волович Захар Ильич – заместитель начальника Оперативного отдела ГУГБ НКВД СССР, старший майор госбезопасности.


[Закрыть].

Вопрос: Что именно он вам говорил?

Ответ: Волович сообщил мне, что, выполняя моё поручение, он несколько раз встречался с Примаковым. Говорил с ним более или менее откровенно по общеполитическим вопросам, и в результате всего этого Примаков сообщил о своей связи с группой военных-троцкистов» (Протокол от 13 мая 1937 года. ЦА ФСБ, ф. Н-13614. Т. 2. Л. 117–145).

Кстати, впервые информация об аресте наркома была публично озвучена ответственным сотрудником НКИД, писателем Д. Г. Штерном (Георгием Борном)… на маскараде в резиденции посла США Спаса-Хаус, который его дочь Эмлен Найт-Дэвис организовала для столичного бомонда. Гостей вечеринки – дипломатическую и артистическую элиту Москвы – попросили «одеться тем, кем вам хотелось и не удалось быть в жизни».

38-летний заместитель командующего Ленинградским военным округом В. М. Примаков был арестован на служебной даче под Ленинградом 14 августа 1936 года и этапирован на Лубянку. В основе предъявленного комкору обвинения была агентурная информация о его регулярных контактах с политическим ссыльным Л. Д. Троцким в Алма-Ате, в ходе которых, как утверждало следствие, они готовили военный переворот.

Следователем по делу назначен А. А. Авсеевич, курировал расследование начальник Особого отдела ГУГБ НКВД СССР Израиль Леплевский, позднее к ним был прикомандирован «красный латыш» Вильсен, с которым Примаков дружил много лет, подругой его жены Аглаи Вильсен была и его первая жена Оксана Коцюбинская.

При допросе применялись специальные методы, о чём свидетельствовали протоколы допросов бывших сотрудников НКВД В. И. Бударева, Н. Н. Селивановского и др.

Что же касается законности применения особых способов убеждения обвиняемых в совершении тяжких государственных преступлений, то какие-либо правовые акты либо должностные инструкции по этому поводу отсутствуют, в следственных органах НКВД даже попытались начать дискуссию по поводу пределов использования физического воздействия на арестованных, но она была оперативно прекращена партийным руководством.

Секретарь ЦК ВКП(б) И. В. Сталин высказался по этому вопросу вполне определённо, направив 10 января 1939 года шифрованную телеграмму секретарям обкомов, крайкомов, в ЦК компартий союзных республик, наркомам внутренних дел, начальникам Управлений НКВД, в которой говорилось: «ЦК ВКП(б) разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП(б)… Известно, что все буржуазные разведки применяют физическое воздействие в отношении представителей социалистического пролетариата, и притом применяют его в самых безобразных формах. Спрашивается, почему социалистическая разведка должна быть более гуманна в отношении заядлых агентов буржуазии, заклятых врагов рабочего класса и колхозников? ЦК ВКП(б) считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружающихся врагов народа, как совершенно правильный и целесообразный метод».

На этот документ неоднократно ссылался 1-й секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущёв в качестве доказательства «кровавости» сталинского режима, но особого доверия к такому упырю, как Никита Сергеевич, у нас, конечно же, быть не может.

Однако факты применения пыток в процессе дознания следователями НКВД доказаны многочисленными постановлениями Верховного Суда СССР и РФ по вопросам о реабилитации незаконно осуждённых и казнённых лиц – участников политических процессов.

После смерти И. В. Сталина, в период обострения внутрипартийной борьбы на заседании Президиума ЦК КПСС возникали вопросы по поводу секретной директивы ЦК, направленной руководителям республиканских и областных комитетов партии: «физическое воздействие допускается как исключение, и притом, в отношении лишь таких врагов народа, которые, используя гуманный метод допроса, нагло отказываются выдать заговорщиков, месяцами не дают показаний, стараются затормозить разоблачение оставшихся на воле заговорщиков, следовательно, продолжают борьбу с Советской властью также и в тюрьме». Не уверен, что этот кондовый документ действительно существовал, а вот приказ министра внутренних дел СССР маршала Советского Союза

Л. П. Берии от 4 апреля 1953 года № 0068 «О запрещении применения к арестованным каких-либо мер принуждения и физического воздействия» действительно есть в архивах. Выводы напрашиваются сами собой.

В заявлении на имя наркома внутренних дел Н. И. Ежова арестованный В. М. Примаков писал: «В течение девяти месяцев я запирался перед следствием по делу о троцкистской контрреволюционной организации и в этом запирательстве дошел до такой наглости, что даже на Политбюро перед т. Сталиным продолжал запираться и всячески уменьшать свою вину. Тов. Сталин правильно сказал, что „Примаков – трус, запираться в таком деле – это трусость“. Действительно, с моей стороны это была трусость и ложный стыд за обман. Настоящим заявляю, что, вернувшись из Японии в 1930 году, я связался с Дрейцером и Шмидтом, а через Дрейцера с Путна и Мрачковским и начал троцкистскую работу, о которой дам следствию полное показание – о деятельности троцкистской контрреволюционной организации и о всех известных мне троцкистах армии».

29 августа 1936 года он обратился с письмом к Я. С. Агранову: «Очень прошу вас лично вызвать меня на допрос по делу о троцкистской организации. Меня всё больше запутывают, а я некоторых вещей вообще не могу понять сам и разъяснить следователю. Очень прошу вызвать меня, так как я совершенно в этих обвинениях не виновен. У меня ежедневно бывают сердечные приступы». На это очередное заявление «врага народа» 1-й заместитель руководителя НКВД внимания не обратил. Писал комкор и лично тов. И. В. Сталину: «Я не троцкист и не знал о существовании военной контрреволюционной организации троцкистов. Но я виновен в том, что, отойдя от троцкизма в 1928 году, я не до конца порвал личные связи с троцкистами – бывшими моими товарищами по Гражданской войне – и при встречах с ними (с Кузьмичёвыми, Дрейцером, Шмидтом, Зюком) вплоть до 1932 года враждебно высказывался о тт. Будённом и Ворошилове. Личные отношения с бывшими троцкистами после моего отхода от троцкистской оппозиции прервались, и со многими я совершенно перестал встречаться… Заявление об отходе от троцкизма я написал в 1928 году в Кабуле, в полной изоляции от троцкистов – написал честно, без двурушничества, без обмана (…) Я не троцкист и не контрреволюционер, я – преданный боец и буду счастлив, если мне дадут возможность на деле, работой доказать это».

В своих показаниях В. М. Примаков утверждал, что помимо него самого, в троцкистскую группу входил И. Э. Якир, заговорщики считали его самым подходящим кандидатом на пост наркома обороны вместо К. Е. Ворошилова, а во главе военного заговора стоял М. Н. Тухачевский, который, в свою очередь, был непосредственно связан с Л. Д. Троцким, в числе соучастников им также были названы Я. Б. Гамарник, П. Е. Дыбенко, С. С. Каменев, Б. М. Шапошников, С. П. Урицкий и многие другие.

После получения таких признательных показаний началась «чистка» среди высшего комсостава РККА, с увольнениями и арестами.

11 июня 1937 года в закрытом заседании Специального судебного присутствия Верховного Суда СССР было рассмотрено дело по обвинению Маршала Советского Союза М. Тухачевского, командармов 1-го ранга И. Уборевича и И. Якира, командарма 2-го ранга А. Корка, комкоров Б. Фельдмана, Р. Эйдемана, В. Примакова и В. Путны в шпионаже, измене Родине и подготовке террористических актов. Обвинение строилось исключительно на признательных показаниях самих арестованных, каких-либо иных доказательств их преступной деятельности в уголовном деле не было. Все подсудимые, за исключением И. Уборевича, отказавшегося от данных им на следствии показаний, признали свою вину. В «последнем слове» почти все они заявили о своей преданности делу революции, Красной Армии, лично товарищу И. В. Сталину, раскаивались в содеянном и просили о снисхождении.

В. М. Примаков, безоговорочно признавший свою вину, выступил на суде с «покаянным словом»: «Я должен сказать последнюю правду о нашем заговоре: ни в истории нашей революции, ни в истории других революций не было такого заговора, как наш, ни по целям, ни по составу, ни по тем средствам, которые заговор для себя выбрал. Из кого состоит заговор? Кого объединило фашистское знамя Троцкого? Оно объединило все контрреволюционные элементы, всё, что было контрреволюционного в Красной Армии, собралось в одно место, под одно знамя, под фашистское знамя в руках Троцкого. Какие средства выбрал себе этот заговор? Все средства: измена, предательство, поражение своей страны, вредительство, шпионаж, террор. Для какой цели? Для восстановления капитализма. Путь один – ломать диктатуру пролетариата и заменять фашистской диктатурой. Какие же силы собрал заговор для того, чтобы выполнить этот план? Я назвал следствию более 70 человек – заговорщиков, которых я завербовал сам или знал по ходу заговора…»

Расстрел маршалов и генералов состоялся уже следующей ночью в подвале дома № II[111]111
  В этом угловом доме, своим торцом выходящем на Варсофоньевский переулок, находилась ВЧК до её переезда на Лубянскую площадь, здесь же когда-то жил и умер Ф. Э. Дзержинский.


[Закрыть] по улице Большая Лубянка.

Мне неизвестно, писала ли письма тов. И. В. Сталину Лили Брик с просьбой освободить мужа из внутренней тюрьмы на Лубянке по причине его абсолютной невиновности… В. В. Катанян вспоминал, что она хранила опись изъятого у неё при обыске ленинградской квартиры имущества, где в числе прочего был указан портсигар из жёлтого металла для тонких «египетских» папирос, который ей когда-то подарил Виталий Маркович. Комкор получил его в награду за галицийский поход с памятной надписью «Бесстрашному рейдисту, командиру Червоноказачьего корпуса тов. Примакову на память о 13 рейдах от командарма Уборевича». По слухам, на этом на самом деле золотом портсигаре была ещё одна, более ранняя гравировка: «Самому дорогому любимому существу. Николаша». Жаль, конечно, что Примакова звали не Николай… Похоже, что когда-то этот элегантный предмет был подарен императором Николаем II Матильде Кшесинской, а потом был изъят у неё при обыске сотрудниками ВЧК. История повторилась дважды…

Николай Бухарин на допросе 26 августа 1937 года поделился со следователем сокровенным – известными ему сведениями о любовной связи Лили Юрьевны Брик с разоблачённым врагом народа Юсупом Абдрахмановым[112]112
  Влиятельный партийный функционер из Киргизии, как большинство провинциалов в столице, был невероятно активен в стремлении «пообщаться» со знаменитостями. Советский чиновник в дорогом английском костюме не расставался с тюбетейкой, а после знакомства с Лили Юрьевной стал одним из частых гостей в доме у Владимира Маяковского, однажды даже попросил поэта написать что-нибудь об овцеводстве. К моменту допроса Н. Бухарина Абдурахманов уже был арестован и находился в Лубянской тюрьме, 6 ноября 1937 года выездной сессией ВКВС СССР был приговорён к расстрелу. Приговор приведён в исполнение 7 ноября 1937 года.


[Закрыть] – председателем СНК Киргизской АССР, членом ЦИК СССР и Средазбюро ЦК ВКП(б).

И снова никакой реакции – Лили Брик, впрочем, как и Осип Меерович, не привлекаются по этим делам даже в качестве свидетелей, хотя и проживали длительное время в ленинградской квартире «врага народа». Следователь просто обязан был их допросить, так как они упоминались в протоколах допросов других обвиняемых. Тем более что В. М. Примаков вообще дал исчерпывающие показания об исключительной роли своей жены в троцкистском подполье. Тысячи родственников «врагов народа»[113]113
  Как известно при заполнении учётных карточек заключённых использовались специальные сокращения: Ч. С. И. Р. – член семьи изменника родины, А. С. А. – антисоветская агитация, К. Р. Д. – контрреволюционная деятельность, в данном случае добавлялись литеры «Т» или «Б», т. е. «троцкист» или «бухаринец», С. О. Э. – социально опасный элемент, ПШ – пособничество шпионажу, ПД – пособничество диверсии, КРА – контрреволюционная агитация. Уголовники регистрировались с формулировкой СВЭ (социально вредный элемент).


[Закрыть] отбывали сроки в А. Л. Ж. И. Р. и в других лагерях за меньшие «прегрешения».

Почему Лили Юрьевна не повторила судьбу, например, своей близкой подруги, выпускницы Литературного института, блестящей красавицы Нины Уборевич, сказать сложно. После ареста только что назначенного командующим Среднеазиатским военным округом командарма 1 ранга П. П. Уборевича Нина Владимировна содержалась в Бутырке более трёх лет. Каким-то образом она упросила следователя дать ей возможность обратиться к наркому НКВД с жалобой на условия содержания в тюрьме. Секретариат Л. П. Берии в конце января 1941 года зарегистрировал её заявление:

«Заявление

Народному Комиссару Внутренних Дел СССР, Генеральному Комиссару Государственной Безопасности Л. П. Берии

от Уборевич Н. В. 29 января 1941 г.

Крайне тяжелые личные обстоятельства вынуждают меня обратиться к Вам с таким, в сущности малозначащим и мелким делом.

Несколько месяцев назад здоровье моё и хозяйство пришли в совершенный упадок. Скудная одежда моя обветшала, нет возможности не только чинить её, но и просто выстирать, т. к. стирка платная. У меня давно нет ни мыла, ни зубного порошка. Попытка чистить зубы мелом, который выдают для чистки параши, кончилась воспалением слизистой оболочки рта.

На почве острого малокровия я ослепла. Лечат меня хорошо, но огромное количество лекарств, которые я ежедневно поглощаю, не может утолить того мучительного чувства голода, которое пересиливает даже снотворные средства.

Всё вместе взятое заставляет меня, г. Народный Комиссар, обратиться к Вам: не найдёте ли Вы возможным предоставить мне какую-нибудь часть изъятых у меня без приговора денег.

Если Вы найдёте конфискацию моих и девочкиных вещей без приговора суда неправильной, то ввиду острой нужды в этом прошу Вашего распоряжения в выдаче мне 1 юбки (не имею никакой), 1 фуфайки или вязаной жакетки (не имею кофты), немного белья и тёплый платок или шапку».

Как правило, такие жалобы просто подшивали к материалам уголовного дела, но в этот раз ответ на обращение арестованной был получен:

«4 июня 1941 г.

Секретно

Нач. Бутырской тюрьмы НКВД СССР майору Госбезопасности тов. Пустынскому.

Просим объявить арестованной Уборевич Нине Владимировне на её заявление… что её вещи сданы в доход государства как конфискованные и возврату не подлежат.

Зам. нач. 2 отдела НКГБ СССР Калинин

Зам. нач. 2 отдела капитан Госбезопасности Матвеев».

Об участии Л. Брик в организации контактов с представителями японской разведки дал показания драматург, соавтор В. Мейерхольда и С. Эйзенштейна Сергей Третьяков – в его случае общение с сотрудниками спецслужб Японии в период его работы во Владивостоке и в Китае действительно было.

Из протокола допроса от 21 августа 1937 год Третьякова С. М.: 1892 г. рождения, уроженец г. Москвы, русский, гр-н СССР, беспартийный, с 1917 по 1921 год состоял в партии правых эсеров, писатель:

«Вопрос: Вы признались в своей принадлежности к японской разведке. Дайте показания, с какого времени вы начали заниматься шпионской деятельностью?

Ответ: Я связался с японской разведкой в 1924 году в гор. Харбине.

Вопрос: Кем вы были завербованы?

Ответ: Японцем Мори.

Вопрос: Кто такой японец Мори?

Ответ: В 1924 году Мори являлся председателем русско-японского общества в Харбине. До этого он был секретарём виконта Гото – министра внутренних дел Японии (…)

Вопрос: А кого вы знаете из лиц, проживающих в Советском Союзе, ведущих работу в пользу японской разведки?

Ответ: Я могу указать лишь лиц, о тесной связи с японцами которых мне точно известно. Я не могу утверждать, что эти люди являются агентами японской разведки, но их близость к японцам, в том числе известным мне японским разведчикам, дозволяет думать, что они так же, как и я, могли быть использованы японцами для определённых целей.

Из числа этих лиц мне известны следующие:

1. Борис Пильняк – писатель. Два раза был в Японии: до 1930 года и после 1931 года. Среди японцев имел широкие связи. В последний свой приезд из Японии привёз с собой японку Фумико-сан, которая продолжительное время жила у него на квартире.

2. Шеншев – работник ИноТАСС. В бытность его в Пекине в 1925 году он имел широкое общение с японцами, знал ряд японских разведчиков, как, например, Курода, Фусе и других.

3. Брик Л. – жена Маяковского[114]114
  Так в тексте (ред.).


[Закрыть]. В настоящее время работает по организации Музея Маяковского. Она меня однажды спросила, знаю ли я (вместо зачёркнутого „Хорошо знакома с японским разведчиком“; ред.) Курода, и на мой ответ, что знаю, сказала, что Курода (вместо зачёркнутого „спрашивала меня о его местонахождении“; ред.) желает с ним повидаться».

Военная Коллегия Верховного Суда СССР, руководствуясь ст. ст. 319 и 320 УПК РСФСР, приговорила Третьякова Сергея Михайловича к высшей мере уголовного наказания – расстрелу с конфискацией всего лично принадлежащего ему имущества.

Гражданка Л. Ю. Брик по данному уголовному делу не привлекалась и не допрашивалась (ЦА ФСБ РФ. Архивно-следственное дело № Р-4530. 108 листов. Документы № 6, 8).

Арестованный за антисоветскую троцкистскую деятельность журналист и писатель Михаил Кольцов на допросах изобличил как врагов советской власти почти 70 человек из числа своих знакомых, в том числе жену наркома НКВД Н. Ежова Евгению Хаютину, которая к тому моменту успела неожиданно скончаться от передозировки снотворного в специализированной психиатрической клинике, и, конечно же, не забыл упомянуть Л. и О. Бриков. Исходя из документов, обвинение против «товарища Мигеля»[115]115
  М. Кольцов в период испанской командировки в 1936–1939 годах использовал имя мексиканского коммуниста Мигеля Мартинеса.


[Закрыть] готовилось НКВД давно и тщательно.

5 декабря 1937 года завотделом печати и издательств ЦК ВКП(б) Лев Мехлис направил секретарям ЦК ВКП(б) И.В Сталину, Л. М. Кагановичу, Андрееву, А. А. Жданову и Н. Ежову меморандум по результатам ревизии, проведённой в Государственном журнально-газетном объединении при наркомпросе – «Жургазе», – в которое входили 34 различные редакции и издательства, а председателем его редакционного Совета был М. Е. Кольцов – академик и депутат Верховного Совета СССР.

Одним из основных недостатков, установленных комиссией, были довольно спорные схемы использования бюджетных денежных средств, в том числе банальные приписки: «Финансовая дисциплина отсутствует. Сметы всех газет и журналов и штаты раздуты. Расходование гонорара в большинстве редакций преступное. Во многих изданиях гонорар размечается штатным сотрудникам даже в тех случаях, когда они не пишут статей», – указывалось в акте.

Проверяющие обнаружили в государственной редакции настоящее гнездо «контрреволюционеров» различных мастей. Было установлено, что из 250 штатных сотрудников 32 являются выходцами из дворян, фабрикантов, торговцев;

– 6 бывших членов мелкобуржуазных партий;

– 9 были ранее исключены из ВКП(б);

– 12 коммунистов имели неснятые партийные взыскания;

– 23 имели репрессированных родственников;

– 18 имели родственников за границей;

– 10 человек ранее работали в буржуазной и белогвардейской печати.

Прямо «Новая газета» какая-то… Отдел кадров в редакции возглавляла Нина Уборевич, до своего ареста, естественно, там же трудился близкий друг Льва Седова (сына Льва Троцкого) – некий гражданин Гуревич. Далее, высокая комиссия установила вопиющие факты политической близорукости самого Михаила Кольцова в кадровом вопросе:

– редактором журнала «Советское искусство» оказался бывший эсер Альтман;

– его заместитель Деев ранее дважды привлекался к партийной ответственности за политические ошибки в период работы в газете «Соцсвязь» и газете окружной железной дороги. Его сестра и брат были исключены из партии, а муж сестры арестован;

– в журнале «За рубежом» старший рецензент Сапир в период Гражданской войны был сотрудником колчаковских газет;

– заведующий редакцией журнала «Архитектура СССР» Горин-Хаст имел два партийных взыскания от КПК ВКП(б) за сокрытие троцкистских взглядов и т. д.

При таком положении дел арест самого титулованного советского журналиста, орденоносца и академика был только делом времени. Последней каплей, по всей видимости, послужило личное обращение к И. В. Сталину политкомиссара Коминтерна Андре Марти, который руководил деятельностью интербригад в Испании, где был более известен под прозвищем «мясник Альбасене». Отличавшийся личной храбростью в сочетании с удивительной жестокостью комиссар писал в ЦК ВКП(б): «Мне приходилось и раньше, товарищ Сталин, обращать Ваше внимание на те сферы деятельности Кольцова, которые вовсе не являются прерогативой корреспондента, но самочинно узурпированы им. Его вмешательство в военные дела, использование своего положения как представителя Москвы сами по себе достойны осуждения.

На данный момент я хотел бы обратить Ваше внимание на более серьёзные обстоятельства, которые, надеюсь, и Вы, товарищ Сталин, расцените как граничащие с преступлением:

1. Кольцов вместе со своим неизменным спутником Мальро вошёл в контакт с местной троцкистской организацией ПОУМ. Если учесть давние симпатии Кольцова к Троцкому, эти контакты носят не случайный характер.

2. Так называемая „гражданская жена“ Кольцова Мария Остен является (у меня лично в этом нет никаких сомнений) засекреченным агентом германской разведки. Убеждён, что многие провалы в военном противоборстве – следствие её шпионской деятельности».

По всей видимости, французский коммунист пытался найти оправдание тотальному провалу собственной специальной военной миссии, и тем не менее…

Из протокола допроса Михаила Кольцова от 31 мая 1939 года:

«Брик Лили Юрьевна, являлась с 1918 года фактической женой В. Маяковского и руководительницей литературной группы „Леф“. Состоящий при ней её формальный муж Брик Осип Максимович – лицо политически сомнительное, в прошлом, кажется, буржуазный адвокат, ныне занимается мелкими литературными работами. Л. и О. Брики влияли на Маяковского и других литераторов-лефовцев в сторону обособления от остальной литературной среды и усиления элемента формализма в искусстве (живописи, театре, кино, литературе). После смерти Маяковского в 1930 году группа лефовцев, уже ранее расколовшаяся, окончательно распалась. Супруги Брик приложили большие усилия к тому, чтобы закрепить за собой редакторство сочинений Маяковского, и удерживали его в течение восьми лет. Хотя выпуск сочинений затормозился, но Брики предпочитали не привлекать посторонней помощи, так как это повредило бы их материальным интересам и литературному влиянию. Брики крайне презрительно относились к современной советской литературе и всегда её яростно критиковали. В отношении Маяковского Л. Ю. и О. М. Брики около двадцати лет (при жизни и после смерти его) являлись паразитами, полностью базируя на нём своё материальное и социальное положение. Триоле Эльза Юрьевна, сестра Л. Ю. Брик, – человек аполитичный, занятый своей лично-семейной жизнью. Лет двадцать пять тому назад переселилась с матерью за границу. Последние лет 10 – замужем за французским поэтом Арагоном, коммунистом. Ведёт чисто домашний образ жизни, изредка занимается переводами. Волович Фанни – жена работника НКВД Воловича. Вела „великосветский“ образ жизни, стремясь устроить в своём доме „салон“ ответственных работников и популярных лиц, щеголяла туалетами, богатой обстановкой, заграничными вещами. В гостях у Волович бывали Киршон, Фадеев, Поскрёбышев, Межлаук, Стаханов, Макс Гельц. Она очень кичилась своими связями и подчёркивала, что дом её относится к числу тех, где бывают избранные и ценные советские люди. На самом же деле она и её дом пользовались репутацией чванства и разложения, присущего верхушке НКВД периода Ягоды. Вайскопф Франц, немецкий писатель, коммунист. Жил во Франции и Чехословакии. Приезжая в Москву, посещал дома Лили Брик и Фанни Волович, с которыми он, по его словам, состоял в дружбе».

Об этих показаниях человека, которого Лили Юрьевна считала если не другом, то хорошим приятелем точно, она даже не узнала. Позднее как-то обронила в разговоре: «Ужасно то, что я одно время верила, что заговор действительно был, что была какая-то высокая интрига и Виталий к этому причастен. Ведь я постоянно слышала: „Этот безграмотный Ворошилов“ или „Этот дурак Будённый ничего не понимает!“ До меня доходили разговоры о Сталине и Кирове, о том, насколько Киров выше, и я подумала, вдруг и вправду что-то затевается, но в разговор не вмешивалась. Я была в обиде на Виталия, что он скрыл это от меня, – ведь никто из моих мужчин ничего от меня никогда не скрывал. И я часто потом плакала, что была несправедлива и могла его в чём-то подозревать». [1.96]

Сотрудники Государственного музея В. В. Маяковского рассказывали мне о том, что когда И. В. Сталину доложили о содержании протоколов допросов В. М. Примакова, в которых он разоблачал свою жену как агента троцкистского центра и немецкую шпионку, вождь высказался по этому поводу вполне определённым образом: «Не будем трогать жену Владимира Маяковского!»

Как известно, время от времени Иосиф Виссарионович любил сам определять, кто кому жена, а кто кому муж. Так, состоящая в законном браке Брик стала «женой Маяковского»; актриса Андреева – женой Горького, находившегося в это время в другом, официальном браке; Надежда Константиновна Крупская, сама того не желая, чуть было не развелась с В. И. Лениным по причине своего участия в партийной оппозиции – о таком возможном варианте развития событий товарищ И. В. Сталин предупредил её однажды в телефонном разговоре.

Особое мнение вождя о необходимости бережного отношения к «жене Маяковского» в очередной раз спасло Лили Брик жизнь, когда в 1938 году украинские чекисты раскрыли заговор английской разведки с непосредственным участием известных советских граждан, имевших широкие связи в столице. Следствие определило центральными фигурами шпионской ячейки саму Брик и её хорошего знакомого ещё с 1920-х – сотрудника Всероссийского кооперативного акционерного общества (АКРОС[116]116
  All Russian Cooperative Society Limited – АКРОС.


[Закрыть]) Льва Герцмана, который был срочно отозван на Родину, переведён на хозяйственную работу в Украину, после чего был арестован в Киеве сотрудниками НКВД.

АКРОС действительно оказался вовлечённым в шпионский скандал, когда в результате провокации полиции в лондонском офисе фирмы был проведён обыск с целью обнаружения компрометирующих документов. В качестве ответной меры в мае 1927 года НКИД объявил о разрыве дипломатических отношений с Великобританией.