Текст книги "Жизнь за Родину. Вокруг Владимира Маяковского. В двух томах"

Автор книги: Вадим Солод

Число советских сотрудников, которые «выбрали свободу», становилось неприлично большим. Только за период с октября 1928 по август 1930 года не вернулись из заграничных командировок:

90 – в Германии;

31 – во Франции;

21 – в Персии;

14 – в Великобритании;

6 – в Турции;

6 – в Китае;

5 – в Латвии;

4 – в Италии;

3 – в США;

3 – в Финляндии;

2 – в Польше.

И здесь риски для Якова Агранова и его подчинённых были смертельные, и это даже несмотря на то, что советская нелегальная разведка чувствовала себя в той же Франции как дома и с ней активно сотрудничали сотни агентов из числа эмигрантов и местных «левых»: кто ради идеи, а кто и за кусок хлеба, в прямом смысле этого слова.

Одним из таких был поэт Александр Кусиков[105]105
  Александр Кусиков был известен как автор слов популярной песни «Бубенцы» («Слышен звон бубенцов издалёка…»), автором музыки был его шурин Владимир Бакалейников.


[Закрыть] (Кусикян) – участник группы имажинистов. В начале 1922 году при непосредственном содействии Луначарского он выехал в Ревель, оттуда по поручению Наркомпроса в командировку в Берлин, с 1925 года постоянно проживал в Париже, практически отойдя от литературной деятельности и сосредоточившись на для него более доходной – осведомительской.

В воспоминаниях современников сохранилась эпиграмма В. Маяковского, посвящённая коллеге, – он её написал, когда подарил ему книгу своих стихов:

 
Есть люди разных вкусов и вкусиков:
Одним нравлюсь я, а другим – Кусиков.
 

Александр Кусиков неоднократно встречался с Сергеем Есениным в Берлине и Париже. В последние годы жизни отношения между ними испортились. Поэт-эмигрант писал об этом в письме к М. Д. Ройзману из Парижа в марте 1924 года, не особо скрывая свою связь с ИНО: «О Есенине я не говорю только потому, что он слишком много говорит обо мне невероятного, небывалого и до ногтей предательски лукавого. Проще говоря, этот озлобленный человек делает специфически есенинские штучки. Мне обо многом писали друзья – я же просил всех и прошу опять: ни одному слову этого человека не верить. (…) Ты же знаешь, что я не тот, который даст себя обидеть. Время моё подходит. Посмотрим, мало осталось. Теперь о себе. Живу я сейчас в Париже. Официально „по государственным делам“. Надо же послужить на пользу социалистического отечества. В нашу эпоху нельзя быть „беспартейщиком“» (РГАЛИ. Ф. 2809, on. 1, ед. хр. 127).

После признания СССР официальным Парижем и восстановления дипотношений в полном объёме ситуация для Иностранного отдела становится просто комфортной.

При непосредственном участии ОГПУ с большой помпой обставлено прибытие в Париж полномочного представителя СССР Леонида Борисовича Красина. На перроне Северного вокзала и у здания полпредства на улице Гринель его ожидала толпа корреспондентов вместе с официальными представителями Французской республики, эмигрантских кругов, деятелями культуры.

В числе встречающих и сам Владимир Маяковский – его тоже попросил поучаствовать в церемонии организатор торжественного мероприятия некий товарищ Волин. Поднявшись по лестнице, ведущей к входу в полпредство, советский дипломат Л. Красин обратился к собравшимся: «Милостивые государыни и милостивые государи! С моим приездом во Францию здесь водворяется социальная революция!» А вы говорите: «М. Захарова»…

Кроме того, не будем забывать и о том, что Маяковский поддерживал отношения со многими известными деятелями западной культуры: с Диего Риверой, Теодором Драйзером, Луи Арагоном, Пабло Пикассо, Жаном Кокто, которые не скрывали своих симпатий к СССР; он много общается с Сергеем Рахманиновым и Игорем Стравинским, Константином Коровиным – с ним они знакомы ещё по 1917 году, когда вместе участвовали в качестве представителей художников в Петроградском союзе деятелей искусств, – с Юрием Анненковым, Марком Шагалом и др.

В марте 1930[106]106
  Лев Эльберт в 1921–1922 годах – особоуполномоченный ИНО, работал под дипломатическим прикрытием в Риге и Стамбуле, где был арестован французскими оккупационными властями, затем, непродолжительный период, сотрудник Главлита и Сельскохозяйственной выставки. В 1923–1924 годах на подпольной работе в «некоторых странах Средиземноморского побережья». О чём сам написал в автобиографии. Резидент ИНО под дипломатическим прикрытием в Греции (февраль – май 1926), в Швеции под именем корреспондента ТАСС Юрашевского, в Норвегии, Палестине (под оперативным псевдонимом Геллер), Польше («Орлов»), во Франции. В января 1930 года назначен начальником 1-го отделения ИНО ОГПУ.


[Закрыть] года Яков Агранов неожиданно попросил Маяковского о том, чтобы Лев Эльберт погостил несколько дней в его квартире на Гендриковом переулке, тем более что Брики, по случайному совпадению, в это же время уехали за границу.

Своим друзьям Сноб (это прозвище Эльберту придумал сам Маяковский) был известен своими периодическими исчезновениями из Москвы, иногда на 2–3 года, по возвращении из командировок он всегда навещал поэта, так что в этой товарищеской просьбе ничего необычного не было.

В этой связи не могу не привести цитату из показаний журналиста Михаила Кольцова, арестованного в декабре 1938 года, где тот даёт собственную характеристику выдающемуся советскому разведчику: «Эльберт Лев Гилярович, литературный работник, член ВКП(б). До 1930 года работал за границей. Затем в Москве, в „Правде“, в ТАСС, в „Огоньке“ (в прошлом – работник ЧК). Человек ленивый и бездеятельный, и из-за своего лодырничества постоянно увольняемый из разных учреждений. Любитель всякого рода слухов, сплетен, которые иногда сам создаёт и распускает. Отличается крайней лживостью, из-за чего имел столкновения на работе. Был дружен с Маяковским и сохранил связи с семьёй Бриков. Был также дружен с Фанни Волович» (Материалы уголовного дела № 21620).

В тюремной камере, особенно если тебя допрашивают в течение 14 месяцев, и не такого наговоришь, но по всей видимости, знаменитый советский журналист-международник, в отличие от Владимира Маяковского, был не особо в курсе основной деятельности Сноба.

Первое знакомство Эльберта с Маяковским состоялось, когда будущий разведчик ещё в качестве сотрудника Главполитпути заказывал агитационные плакаты для Дорпрофсоюза. Для чего профессиональный и очень талантливый «нелегал» с огромным опытом вербовки живёт в доме у поэта и проводит с ним время в многочасовых беседах, неизвестно до сих пор. Владимир Владимирович, который тщательно фиксировал для себя важные разговоры, для чего делал заметки в многочисленных записных книжках, в этот раз содержание дружеского общения обошёл стороной.

Хотя сам Сноб всё-таки оставил несколько строк об этих днях в собственных воспоминаниях: «Маяковский круто водит горячим и зорким глазом. Глаз занимает видное место в крохотной, светлой и неустойчивой комнатке. Место над переносьем безостановочно работает. Маяковский стеснён обстановкой геометрически. Огромный радиус его жестов задевает разные предметы:

– Учиться у классиков? Тратить валюту на Пушкина? Вы ж Сноб, идеалист сороковых годов. Молодые в массе ничего не извлекут из него, кроме любви к Большому театру. Строить социализм по Пушкину? Его строят по Пенину, по чертежам и окружающим условиям…»

Агранов иногда по-товарищески подсказывал Маяковскому правильные, с его точки зрения, поступки в различных жизненных ситуациях. Например, посоветовал написать и опубликовать открытое письмо об окончательном разрыве с Левым фронтом искусств после необдуманного принятия его членами антипартийной декларации. Поэт этими дружескими пожеланиями опрометчиво пренебрёг, правда, из ЛЕФ вышел и в РАПП вступил.

Знал ли Владимир Владимирович о роли «Агранчика» в деле Николая Гумилёва? Этот странный вопрос почему-то терзает многих исследователей. Думаю, что имел о ней представление, но в самых общих чертах. Только хочу ещё раз напомнить, что для ВЧК-ОГПУ офицер русской военной разведки Николай Гумилёв, который не скрывал своего отношения к большевикам и собственного участия в подпольной военной офицерской организации, был прежде всего классовым врагом – идейным и потому особо опасным, а не только популярным поэтом Серебряного века.

«Стальная женщина» – бывший комиссар разведотряда штаба 5-й армии, а позднее талантливый публицист Лариса Рейснер – уже после гибели Гумилёва сказала: «Если бы перед смертью его видела, – всё ему простила бы, сказала бы правду, что никого не любила с такой болью, с таким желанием за него умереть, как его, поэта, Гафиза, урода и мерзавца. Вот и всё».

Стоит ли удивляться тому, что написанная Маяковским в этом же году поэма «Хорошо» прозвучала как панегирик ВЧК:

 
А потом
топырили
глаза-тарелины
в длинную
фамилий
и званий тропу.
Ветер
сдирает
списки расстрелянных[107]107
  В архиве сохранился экземпляр газеты «Думы пахаря» № 17 от 4 сентября 1928 года со списком расстрелянных жителей г. Сергач Нижегородской губернии: «Вчера в Сергаче по постановлению Военно-Революционного Штаба расстреляны 5 человек в отмщение за покушение на наших вождей:
  1. Фертман А. Л. – спекулянт. 2. Приклонская – помещица. 3. Никольский – протоирей. 4. Рыбаков И. Г. – офицер. 5. Рудневский Н. – офицер. Да здравствует Красный террор! Смерть буржуазии!»


[Закрыть],
рвёт,
закручивает
и пускает в трубу.
 
 
Лапа
класса
лежит на хищнике —
Лубянская
лапа
Че-ка.
– Замрите, враги!
Отойдите, лишненькие!
Обыватели!
Смирно!
У очага!
 

И ещё одна цитата:

 
Юноше,
обдумывающему
житьё,
решающему,
сделать бы жизнь с кого, скажу
не задумываясь:
«Делай её
с товарища
Дзержинского».
 

Конечно, это не какие-то бездарные вiрши некой Ю. А. Липиной:

 
На груди чекиста – с правой стороны
видим знак заслуги. В нём отражены
доблесть и геройство, мужество и честь,
в нём его работа, бдительность и месть т
ем, кто в волчьей злобе подлости творил,
кто взрывал заводы, предавал, вредил.
Зоркий глаз чекиста всюду проникал,
маску диверсанта он распознавал…
 

Там дальше ещё было про овчарку с именем Пурга, что «навострялаушки в поисках врага»…

Но было же у Маяковского написанное в 1928 году стихотворение «Дачный случай»:

 
Обфренчились
формы
костюма ладного,
яркие,
прямо зря,
все
достают
из кармана
из заднего
браунинги
и маузера.
Ушедшие
подымались года,
и бровь
по-прежнему сжалась,
когда
разлетался пень
 
 
и когда
за пулей
пуля сажалась.
Поляна —
и ливень пуль на неё,
огонь
отзвенел и замер,
лишь
вздрагивало
газеты рваньё, как белое
рваное знамя.
Компания
дальше в кашках пошла,
револьвер
остыл давно,
пошла
беседа,
в меру пошла.
Но —
знаю:
революция
ещё не седа,
в быту
 
 
не ослепнет кротово, —
революция
всегда,
всегда
молода и готова. [1.49]
 

Литераторы и чекисты на даче В. В. Маяковского в подмосковном Пушкино

Рядовая ситуация для отдыхающих в летнем доме на Акуловой горе представителей творческой интеллигенции и сотрудников ОГПУ – потренироваться в меткости стрельбы из «благожелательных браунингов» на дачном участке. Правда, обычно для таких соревнований Маяковский использовал духовую винтовку. На одной из общих фотографий, сделанных на даче, с ней как-то позировал Агранов.

Согласитесь, что вывод о молодости Революции, которая ещё не умерла, а по-прежнему молода, сделанный на основе факта хулиганской стрельбы из табельного оружия, был довольно неожиданным.

Есть у Владимира Владимировича похожее, но более раннее стихотворение «Строители коммуны»:

 
…а чекист
стоит,
работой завален,
смотреть,
чтоб Коммуну
изнутри не взорвали…
 

и позднее – «Неразбериха», об уставшем «как вол» сотруднике ЧК, которого испугались мальчишки – продавцы папирос и марафета на Лубянской площади.

Владимир Маяковский – один из многих советских поэтов, кто искренне считает насилие осознанной необходимостью, объективной реальностью беспощадной борьбы с классовым врагом. Таких строчек, как:

 
Пули, погуще!
По оробелым!
В гущу бегущим,
грянь парабеллум!
Самое это!
С донышка душ!
Жаром,
жженьем,
железом,
светом,
жарь,
жги,
режь,
рушь!
 

(Маяковский В. В. 150 000 000. Поэма)

или:

 
Плюнем в лицо
той белой слякоти,
сюсюкающей
о жертвах Чека!
 

(Маяковский В. В. Владимир Ильич Ленин. Поэма)

 
…сдайся, враг!
замри
и ляг!
 

там же, есть ещё совсем позднее:

 
Если глаз твой
врага не видит,
пыл твой выпили
нэп и торг,
если ты
отвык ненавидеть, —
приезжай
сюда,
в Нью-Йорк,
 

не у каждого советского поэта в ту сумеречную эпоху найдёшь.

Даже в прекрасно-лирическом «Письме товарищу Кострову из Парижа о сущности любви» можно прочитать:

 
Чтоб подымать,
и вести,
и влечь,
которые глазом ослабли,
Чтоб вражьи
головы
спиливать с плеч
хвостатой
сияющей саблей…
 

У Владимира Маяковского это выглядит уже не как показное позёрство молодого футуриста: «окровавленные туши», «окровавленный сердца лоскут», «жевал невкусных людей», «душу окровавленную», «сочными клочьями человеческого мяса», написанных исключительно на публику… Это прямо Редьярд Киплинг какой-то… Да и с литературной точки зрения приведённые строфы как-то не очень соотносились с реальным дарованием поэта.

Впрочем, персональное отношение к «солдатам Дзержинского» у него по-прежнему искреннее и восторженно-позитивное, тем более что встречи с рядовыми сотрудниками ОГПУ на различных поэтических и не очень вечерах были достаточно регулярными – поэт и аудитория друг другу очевидно симпатизировали.

В доме у Маяковского Яков Агранов – в числе самых близких друзей и частых гостей. Его настоящее имя Янкель, фамилия – Шевелёв-Шмаев, друзья зовут его Яней или Агранычем, Лили Брик – милым Янечкой. Янкель – сын бакалейщика из еврейского местечка Чечерск Могилёвской губернии (точнее, лавка принадлежала его матери), успешно окончил четыре класса городского училища, в 1912 году вступил в члены партии социалистов-революционеров (эсеров). Призыва, объявленного с началом Первой мировой войны, ему счастливо удалось избежать по причине слабого здоровья. Впоследствии его, судя по всему, удалось существенно укрепить. С 1915-го Агранов переходит от эсеров в РСДРП, затем был арестован за проведение марксистской пропаганды среди солдат и сослан в Туруханский край Енисейской губернии. Иногда некоторые случайные моменты в жизни позволяют существенно её изменить. Кому-то для этого достаточно оказаться на некоторое время в не самом высоком кабинете администрации одного северного города, для Агранова звёздный час оказался связан со случайным знакомством в месте отбывания наказания с Иосифом Джугашвили и Львом Каменевым. Вместе с «Кобой» в течение месяца возвращался из Ачинска в Петроград, а уже начиная с 1919 года сделает стремительную карьеру в секретариате Совнаркома РСФСР у В. И. Ленина, совмещая эту деятельность с работой в ВЧК. Как особоуполномоченный по важнейшим делам при начальнике секретно-оперативного управления (должность особоуполномоченного имели только руководители спецслужбы В. Р. Менжинский, А. Х. Артузов, В. Д. Фельдман и К. И. Ландер), Агранов был активным участником расследования обстоятельств Кронштадтского мятежа, Антоновского крестьянского восстания в Тамбовской губернии, дела «Петроградской боевой организации В. Н. Таганцева», позднее – «злодейского» убийства С. М. Кирова.

При проведении допросов профессора Таганцева (ПБР) он взял на себя личные (письменные) обязательства, что в случае признания вины учёным тому будет сохранена жизнь. Наивный интеллигент поверил следователю, который таких полномочий, конечно же, не имел.

В практическом пособии по проведению допросов для следователей НКВД специально указывалось, что «прежде всего не следует при допросах прибегать ко лжи и обману (напр., к прочтению несуществующего показания или документа, к показу одной только подписи под протоколом без предъявления его целиком), к заведомо неправильным утверждениям, к лицемерию и хитрости, утверждать о неизвестном как об известном и доказанном, вызывать на спор в надежде, что допрашиваемый проговорится. Это всё старые „сыскные“ приёмы, свойственные скорее инквизиционному процессу, нежели современному допросу» (Якимов И. Н., Михеев П. П. Допрос. Практическое пособие для допрашивающих. Изд. 2-е. Изд. НКВД. М. 1930).

Авторами этого пособия были ведущие специалисты «старой школы» – профессор Московского университета И. Н. Якимов и П. П. Михеев, написавший самый популярный учебник по криминалистике, – где им было до «стахановцев» с Лубянки!

В ответ на обвинения в безнравственности подобных методов Агранов возражал: «Морально то, что полезно в данный момент международному пролетариату, то есть большевикам».

Протоколы допросов В. Н. Таганцева В. Р. Менжинский направил для ознакомления В. И. Ленину, в сопроводительном письме обращал особое внимание Председателя СНК на показания арестованного профессора в отношении А. М. Горького. При этом за политическим обвинением профессора и его единомышленников несколько потерялась их экономическая деятельность. Одним из близких соратников арестованного считался князь Д. Н. Шаховской – старший брат последнего царского министра торговли и промышленности, подполковник, директор Торгово-промышленного банка. Князь неоднократно задерживался ВЧК, но каждый раз избегал ареста.

Два его сына были взяты чекистами в заложники, после чего старший из них в 1920 году был расстрелян.

Вместе с В. Н. Таганцевым Д. Н. Шаховской организовал сеть подпольных банковских контор в Петрограде и Москве для сбыта валюты и драгоценностей с целью финансирования борьбы против большевистского режима, которые почему-то обанкротились. Сам банкир попал под наблюдение после неочевидной по конечному коммерческому результату операции по нелегальному приобретению крупной партии шведских крон, а летом 1920 года был арестован Петроградской Губ. ЧК за попытку дать крупную взятку следователю, но был освобождён. Находясь в эмиграции во Франции, постоянно поддерживал связь со своим деловым партнёром.

Сама «Петроградская боевая организация» исключительно благодаря внутрикамерной разработке, когда провокатор Э. О. Опперпут был использован ЧК в качестве подсадного в камере В. Н. Таганцева, да ещё нескольким случайным арестам, была разгромлена.

Основной обвиняемый – профессор В. Н. Таганцев – был расстрелян 29 августа 1921 года, вместе с ним к ВМН были приговорены ещё 87 человек, в том числе бывший министр юстиции, генерал-прокурор империи С. С. Манухин, геолог В. М. Козловский, основоположник российской урологии профессор С. П. Фёдоров, известный учёный-химик М. М. Тихвинский. В числе арестованных и осуждённых оказалось немало людей, совершенно не причастных к какой бы то ни было контрреволюционной деятельности.

В связи с чем Президент Российской АН академик А. П. Карпинский 21 сентября направил В. И. Ленину возмущённое письмо: «Расстрел учёных граждан, которыми слишком бедна наша страна, например проф. Лазаревского или проф. Тихвинского, по удостоверению его товарищей по профессуре, совершенно не причастного к активной политической деятельности, наносит непоправимый удар не только близким ему лицам, но и многочисленным настоящим и бывшим его ученикам и тем неизбежно создаёт враждебное отношение к современному порядку, при котором безответственная перед высшею властью группа лиц решает судьбу многих очень нужных, необходимых государству граждан без соблюдения элементарных гарантий справедливости приговоров». В знак протеста А. П. Карпинский подал в отставку, но С. Ф. Ольденбург уговорил его остаться на посту президента АН СССР. Яков Агранов впоследствии объяснял жестокость расправы со случайными людьми: «В 1921 году 70 % петроградской интеллигенции были одной ногой в стане врага. Мы должны были эту ногу ожечь».

Иногда «железный следователь» совершенно неожиданным образом вступался за своих «клиентов», добиваясь смягчения их участи. Одним из арестованных по делу был консультант производственного отдела ВСНХ РСФСР инженер М. К. Названов. Председатель СНК В. И. Ленин по его поводу направил записку В. М. Молотову: «Со своей стороны предлагаю: отменить приговор Петрогубчека и применить приговор, предложенный Аграновым (есть в деле здесь), т. е. 2 года с допущением условного освобождения». То есть Президиум Петроградской губернской комиссии 03.10.1921 приговорил основного специалиста в производстве сахара технолога Михаила Названова к расстрелу, и только благодаря настойчивости Я. Агранова, для этого обратившегося к Ленину, смертный приговор заменили на два года лишения свободы условно.

Эпизод, конечно, не характерный.

Проверенную тактику «лепить горбатого» Я. Агранов выбрал и по отношению к содержавшемуся под стражей в Бутырке бывшему генералу от инфантерии В. Н. Клем-бовскому, который с мая 1920 года являлся членом Особого совещания при Главкоме РККА под председательством своего бывшего командира А. А. Брусилова, а 30 июня 1920 года был арестован в Ростове-на-Дону сотрудниками ВЧК по обвинению в связях с контрреволюционными организациями за рубежом. Содержался в Бутырской тюрьме.

«В одиночной камере Особ [ого] отд [ела] ВЧК содержался 5У1 месяцев, затем переведён в общую камеру, а 10 марта в Бутырск[ую] тюрьму. Первый допрос сделан 26 окт[ября], причём судебный следователь тов. Агранов, объявив мне, что я был в сношениях с заграничными военными организациями, предложил, чтобы я изложил их сущность, обещав значительное смягчение участи, до выпуска на волю включительно и пригрозив, обратно, тяжким наказанием, если я не сознаюсь», – писал арестованный в жалобе на условия содержания.

Жалоба бывшего командующего армией фронта, признанного авторитета в военной разведке, генерала от инфантерии, георгиевского кавалера В. Н. Клембовского рассмотрена не была – после 14-дневной голодовки он умер в общей камере Бутырской тюрьмы.

В 1922 году Верховный трибунал при ВЦИК по делу главного инспектора военно-учебных заведений РСФСР, бывшего эсера и военного министра Временного правительства, комбрига А. И. Верховского вынес специальное определение в отношении следователя ОГПУ Я. С. Агранова «за явную неправильность в деле допроса свидетелей».

Несмотря на явные пробелы в образовании, этот безусловно одарённый чекист считался признанным специалистом по работе с творческой интеллигенцией. Его ключевая роль в расследовании контрреволюционной деятельности Николая Гумилёва, в результате которого поэт был расстрелян, а также в организации высылки из РСФСР выдающихся философов, экономистов и литераторов по поручению В. И. Ленина и Ф. Э. Дзержинского, была широко известна. В московских творческих кругах Агранова («за глаза», естественно) называли «продавцом билетов на философский пароход».

Маяковский периодически вспоминал собственную строфу, специально переделанную в честь «искусствоведа с Лубянки»:

 
Я знаю: город будет,
Я знаю: саду цвесть,
Пока в стране Советской
Агранов Янкель есть!
 

«Милый Яня» близко общался не только с Владимиром Маяковским, Бриками, Есениным, Булгаковым, но и с руководителем РАПП Леопольдом Авербахом, председателем Всероссийского союза писателей Борисом Пильняком, Юрием Олешей, Осипом Мандельштамом, Всеволодом Мейерхольдом, курировал секретаря и новую гражданскую жену А. М. Горького Муру Закревскую-Бенкендорф, перспективную и очень одарённую сотрудницу секретного отдела ОГПУ

Секретная агентурная картотека ОГПУ

Обычно при агентурной разработке интеллигентов Агранов любил представляться профессором психологии, лично допрашивал патриарха Московского Тихона, позднее признанного Русской православной церковью новомучеником и исповедником, дочь Льва Толстого Александру Львовну, многих других известных людей, оказавшихся на Лубянке. Дела такой категории были на особом контроле Политбюро ЦК РКП(б). Об этом, в частности, свидетельствовало Постановление ЦК РКП(б) № 10 от 15 мая 1920 года «Об аресте дочери писателя Л. Н. Толстого А. Л. Толстой»:

№ 10. п. 26 – Об аресте А. Л. Толстой.

Поручить т. Агранову закончить дело А. Л. Толстой не позже недельного срока и о результатах доложить в Оргбюро (РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 78. Л. 4. Копия на правах подлинника. Машинопись).

Таким образом, именно высший партийный орган не только осуществлял надзор за ходом следствия, но и определял процессуальные сроки, а также утверждал меру наказания.

Аграновым был разработан свой, «авторский» метод проведения допросов, который заключался не в популярном среди его коллег «выбивании» показаний в прямом и переносном смысле, а в «сталкивании» позиций подозреваемых в процессе следствия, противопоставлении их показаний друг на друга, использовании в них противоречий для доказывания участия в совершённых или только планировавшихся преступлениях. На допросах с участием Якова Сауловича арестованных если и били, то редко, в основном старались убеждать.

Знатный чекист мог блеснуть в интеллектуальной среде остроумным афоризмом или парадоксальным суждением, как, например, удивившее его коллег:«…мы обязаны противопоставить чёрной и белой, а проще говоря, белогвардейской магии – нашу красную магию».

3 февраля 1935 года на оперативном совещании руководящего состава НКВД «стахановец» Агранов поделился передовым опытом расследования «Ленинградского дела»: «Наша тактика сокрушения врага заключалась в том, чтобы столкнуть лбами всех этих негодяев и их перессорить. А задача была трудная. Перессорить их необходимо было потому, что все эти предатели были тесно спаяны между собой десятилетней борьбой с нашей партией… В ходе следствия нам удалось добиться того, что Зиновьев, Каменев, Евдокимов, Сафаров, Горшенин и другие действительно столкнулись лбами». «Убеждение врагов народа» – дело, конечно, муторное, зато полученные в результате показания не «рассыпались» в судебном заседании.

Эти, зарекомендовавшие себя как эффективные методы дознания до сих пор на вооружении и по-прежнему присутствуют в качестве примеров во всех методических пособиях и учебниках современной полиции, нечто подобное есть и в рассекреченных методиках ЦРУ – KUBARK Counterintelligence Interrogation.

Супруги Аграновы присутствовали практически на всех заседаниях ЛЕФа, как и на собраниях художественного совета Театра Мейерхольда (ГосТиМе), членом которого являлся комиссар государственной безопасности, в том числе и на том, где сам Владимир Маяковский читал «в лицах» свою комедию «Баня». Очевидцы вспоминали, что хохот в зале стоял гомерический. Яков Саулович громко смеялся вместе со всеми, при этом никогда не позволял себе вмешиваться в дискуссию, а просто сидел и внимательно слушал. Выводы из услышанного им делались позднее в резолюциях, оперативных справках или постановлениях на аресты.

С Валентиной Кухаревой, роскошной и невероятно обаятельной брюнеткой, Агранов познакомится, что было для людей его профессии совсем не удивительно, во время её допроса в качестве свидетеля по делу одного из коррупционеров – сотрудника треста «Цветметзолото», в котором она работала. 27-летняя девушка была в то время женой заместителя наркома земледелия, вскоре стала супругой всесильного чекиста и ближайшей подругой Л. Ю. Брик. Лили Юрьевна, в свою очередь, возьмёт на себя опеку над Норой – дочерью Агранова от первого брака.

После ареста высокопоставленного чекиста в одиночной камере внутренней тюрьмы на Лубянке никто психологически не обрабатывал, следователи не выстраивали сложных сценариев вербальных игр по его же оригинальной методике.

На первом же допросе бывшего 1-го заместителя наркома НКВД СССР избили до полусмерти, выбили ему передние зубы, после чего он дал признательные показания не только о собственном участии в троцкистском заговоре, но и о сотрудничестве с царской «охранкой» в период своего недолгого членства в партии социалистов-революционеров.

Комиссара государственной безопасности 1 ранга Я. С. Агранова расстреляли по приговору Военной Коллегии Верховного Суда (ВКВС) СССР 1 августа 1938 года, а 26 августа этого же года на специальном объекте «Коммунарка», расположенном рядом со служебной дачей Г. Ягоды, будет казнена его жена – шикарная Валентина Агранова.

Очевидно, что богемный салон Лили Брик, организованный в отдельной квартире Владимира Маяковского, впрочем, как и аналогичные пятничные, правда, куда более шикарные, собрания у Зинаиды Райх и Всеволода Мейерхольда в двух специально объединённых для этого в одну квартирах на Брюсовом переулке, используются органами для сбора сведений о настроениях интеллигенции. Литературный салон для избранных, но с теми же прикладными задачами, был организован в кремлёвской квартире председателя ЦИК СССР Льва Каменева его женой Ольгой Бронштейн – родной сестрой Л. Д. Троцкого, как и актрисой Малого театра Натальей Розенель в большой квартире её мужа наркома А. В. Луначарского на Денежном переулке.

Жена наркома Н. И. Ежова Евгения Файгенберг (Хаютина) организовывала литературные вечера и светские приёмы в своей московской квартире и на служебной даче мужа. Кто-то из многочисленных «друзей» семьи вспоминал о ней: «Наконец-то она соизволила повернуться к нему лицом: короткая молодящаяся причёска, с чувственным блеском выпуклые глаза, яркая помадная улыбка. Как и Диля Брик, любезная сердцу московского изысканного бомонда, где ещё недавно задавал тон Бухарин, Евгения, прозванная между „своими“ Суламифью, была из тех избалованных манерных женщин, которые считали, что им позволено всё. Завзятые волокиты из театральной и литературной элиты находили, что эти женщины, изображающие аристократок, неотразимо прелестны, хотя, по правде говоря, они не отличались красотой, но зато у них не отнять было шарма, соблазнительности, опыта и умения привлекать деланной непринуждённостью, выставлять достоинства и скрывать пороки. Им привычно было завышать себе цену. Презирая на словах мещанство, они искали комфорта и, будучи полностью эмансипированными, заводили семью, совершенно не стыдясь демонстрировать свободную любовь. Двуличие стало у них образом жизни». [L47]

Фанни Волович – легенда ИНО, участница похищения в Париже генерала А. П. Кутепова – после побега из французской тюрьмы и возвращения в Москву, судя по всему, также предоставила по поручению коллег свою квартиру для светского времяпровождения московских знаменитостей.

Кстати, после замужества с комкором В. Примаковым Лили Брик салонную жизнь и не думала прекращать. В её окружении теперь появились новые действующие лица – соратники «червонного казака», легендарные герои Гражданской войны Тухачевский, Егоров, Уборевич, Якир… Она вспоминала, как встречала новый 1937 год в большой весёлой компании – для гостей хозяйка организовала маскарад, где Тухачевский стал бродячим музыкантом, естественно играющим на скрипке, Примаков – мушкетёром, Якир выступал королём треф. Сама Лили Юрьевна с распущенными рыжими волосами, в ночной рубашке, украшенной бумажными рыбками, изображала русалку. Подвыпившая компания не особо стеснялась в разговорах о безграмотных Ворошилове и Будённом, необоснованных претензиях «хозяина», вспоминала добрым словом времена Льва Троцкого. Для большинства участников костюмированного вечера он стал последним в их насыщенной событиями жизни. Полученная оперативным путём информация использовалась чекистами для составления ежегодного доклада «О положении в стране», который совершенно секретным порядком направлялся членам Политбюро, в Секретариат ЦК и руководителям ОГПУ.

В аналогичном документе секретно-политического отдела (СПО) ОГПУ об антисоветской деятельности интеллигенции в 1931 году (доклады были ежегодными) особое внимание уделялось наличию в этой специфической среде религиозно-мистических настроений. Благодаря информатору в Москве была вскрыта нелегальная организация антропософов, состоявшая из педагогов средней и низшей школы, идейным вдохновителем которой являлся писатель-мистик А. Белый. В записках Белого чекисты обнаруживают странные тексты: «Переутомление, злость, страх и недоверие друг к другу таят эти серые, измождённые и отчасти уже деформированные, зверовидные какие-то лица. Лица дрессированных зверей, а не людей. Ближе к друзьям, страдающим, горюющим, современным. Огромный ноготь раздавливает нас как клопов, с наслаждением щёлкая нашими жизнями, с тем различием, что мы не клопы. Мы – действительная соль земли, без которой народ – не народ…»