Текст книги "Жизнь за Родину. Вокруг Владимира Маяковского. В двух томах"

Автор книги: Вадим Солод

– все бывшие члены монархических союзов и организаций;

– все бывшие представители старой аристократии и дворянства;

– все бывшие члены молодёжных организаций (бойскауты и др.);

– все националисты любых оттенков.

2. Сотрудники царских учреждений:

– все сотрудники бывшего МВД, секретные агенты охранки и полиции, все чины пограничной стражи и т. д.;

– все сотрудники бывшего Минюста, все члены окружных и уездных судов, судьи, прокуроры всех рангов, мировые судьи, судебные следователи и исполнители;

– все без исключения офицеры и унтер-офицеры царских армии и флота.

3. Тайные враги Советской власти:

– все офицеры, унтер-офицеры и рядовые Белой Армии, других белогвардейских формирований, различных повстанческих отрядов и банд, в том числе и амнистированные Советской властью;

– все гражданские сотрудники центральных и местных органов белогвардейских правительств;

– все религиозные деятели;

– все бывшие купцы, владельцы магазинов и лавок, а также «нэпманы»;

– все бывшие землевладельцы, крупные арендаторы, богатые крестьяне, использовавшие в прошлом наёмный труд;

– все бывшие владельцы промышленных предприятий и мастерских;

– все лица, чьи близкие родственники находятся на нелегальном положении или продолжают вооружённую борьбу в рядах антисоветских банд;

– все иностранцы независимо от национальности;

– все лица, имеющие родственников или знакомых за границей[92]92
  Под эту категорию попадает председатель ОГПУ СССР при СНК СССР Ф. Э. Дзержинский. В 1922 году его родной брат Владислав Дзержинский эмигрировал в Польшу, где был призван на военную службу в качестве врача, в 1931 году стал полковником медицинской службы в польской армии.


[Закрыть];

– все члены религиозных сект и общин;

– все учёные и специалисты старой школы, особенно те, чья политическая ориентация не выяснена до сего Дня;

– все лица, ранее подозреваемые или осуждённые за контрабанду, шпионаж и т. д.

Понятно, что такой творческий подход не мог не спровоцировать массовых обвинений представителей научной и культурной интеллигенции в контрреволюционной деятельности. Только по одному делу Трудовой крестьянской партии было арестовано 1296 человек, включая выдающихся учёных-экономистов: Н. Д. Кондратьева, возглавлявшего Конъюнктурный институт Наркомата финансов (когда-то он был заместителем министра продовольствия во Временном правительстве), профессоров Н. П. Макарова, А. В. Чаянова[93]93
  В июле 1930 года А. В. Чаянов был арестован по делу вымышленной «кулацко-эсеровской группы Кондратьева – Чаянова», входившей в Трудовую крестьянскую партию, которую обвинили в намерении организовать кулацкие восстания. Допросы профессора вели начальник секретного отдела ОГПУ Я. Агранов и начальник 3-го отделения СО ОГПУ А. Славатинский.


[Закрыть], всемирно известного генетика Николая Ивановича Вавилова. Подозреваемым по этому делу проходил М. И. Калинин. Ему повезло больше остальных, однако протоколы с показаниями обвиняемых против «всесоюзного старосты» по распоряжению И. В. Сталина разосланы всем членам ЦК и ЦИК «для сведения».

Когда 10 марта 1928 года газета «Правда» вышла с передовицей «Об экономической контрреволюции в угольной промышленности», в этом же номере было опубликовано заявление прокурора Верховного суда СССР «О раскрытии контрреволюционного экономического заговора». Так начинается первый инсценированный процесс по делу об экономической контрреволюции в Донбассе. За день до этого председатель Совета народных комиссаров СССР и одновременно – Совета по труду и обороне СССР А. И. Рыков выступает с речью «Хозяйственное положение СССР» на пленуме Московского совета, в которой обвиняет в саботаже и вредительстве большую группу руководителей угольной отрасли Украины. Расследование дела осложняется тем, что незадолго до процесса в посёлке Шахты местные шахтёры устроили манифестацию, её 10 000 участников выдвигали не только экономические, но и политические требования. После митинга перед зданием местного ОГПУ начиналась забастовка. Расследование происшествия вёл секретный отдел Харьковского ОГПУ, который возглавлял В. М. Горожанин. Прокуратура РСФСР посчитает работу харьковских чекистов недостаточно эффективной – этот эпизод Горожанину вспомнят при его аресте в 1938 году. Следователь по важнейшим делам при прокуроре РСФСР Эммануил Левентон, который ведёт предварительное следствие, написал специальный рапорт по этому поводу. 82 человека, которые проходили по делу, были осуждены во внесудебном порядке, 53 обвиняемых участвовали в публичном процессе, который впервые проходил в Колонном зале Дома Союзов.

 
Твердь, твердь за вихры зыбим,
Святость хлещем свистящей нагайкой
И хилое тело Христа на дыбе
Вздыбливаем в Чрезвычайке[94]94
  Наиболее «жёсткие» стихи Мариенгофа из сборника «Явь» (1919) были охарактеризованы в «Правде» как «оглушающий визг, чуждый пролетариату». В свою очередь его же имажинистский сборник «Золотой кипяток», написанный через два года, нарком просвещения А. В. Луначарский назвал на страницах «Известий» «проституцией таланта, выпачканной… в вонючих отбросах».


[Закрыть].
 

(Мариенгоф А. Б.)

Надо сказать, что политические кампании и судебные процессы, в качестве их апофеоза, представляли собой полноценный классический спектакль с его «назидательностью, патетикой, сюжетной последовательностью, языковым каноном и строгим распределением ролей».

Сценарному замыслу судебного процесса по делу контрреволюционной организации Союза инженерных организаций («Промышленной партии») мог бы позавидовать любой гениальный театральный режиссёр XX века. Алгоритм проведения этой масштабной политической акции (к правосудию она никакого отношения не имела) был просчитан и включал в себя не только широкое PR-co-провождение, в центре которого сам факт признания подсудимыми своей вины, участие в судебных заседаниях знаменитых адвокатов, в том числе иностранных, но и абсолютную вовлечённость первых лиц государства в правовое конструирование приговора и его аргументацию. В этой связи приведу два документа. Первый – это письмо тов. И. В. Сталина председателю ОГПУ В. Р. Менжинскому по поводу прочитанных им показаний «вредителей»:

«Тов. Менжинский!

Письмо от 2/Х и материалы получил. Показания Рамзина очень интересны. По-моему, самое интересное в его показаниях – это вопрос об интервенции вообще и особенно вопрос о сроке интервенции. Выходит, что предполагали интервенцию в 1930 г., но отложили на 1931 или даже на 1932 г. Это очень вероятно и важно. Это тем более важно, что исходит от первоисточника, т. е. от группы Рябушинского, Гукасова, Денисова, Нобеля, представляющей самую сильную социально-экономическую группу из всех существующих в СССР и эмиграции группировок, самую сильную как в смысле капитала, так и в смысле связей с французским и английским правительствами. Может показаться, что ТКП (Трудовая крестьянская партия. – Ред.) или „Промпартия“ или „партия“ Милюкова представляют главную силу. Но это неверно. Главная сила – группа Рябушинского – Денисова – Нобеля и т. п., т. е. „Торгпром“. ТКП, „Промпартия“, „партия“ Милюкова – мальчики на побегушках у „Торгпрома“. Тем более интересны сведения о сроке интервенции, исходящие от „Торгпрома“. А вопрос об интервенции вообще, о сроке интервенции в особенности представляет, как известно, для нас первостепенный интерес.

Отсюда мои предложения.

а) Сделать одним из самых важных узловых пунктов новых (будущих) показаний верхушки ТКП, „Промпартии“ и особенно Рамзина вопрос об интервенции и сроке интервенции (1. Почему отложили интервенцию в 1930 г. 2) Не потому ли, что Польша ещё не готова? 3) Может быть, потому, что Румыния не готова? 4) Может быть, потому, что лимитрофы ещё не сомкнулись с Польшей? 5) Почему отложили интервенцию на 1931 г.? 6) Почему „могут“ отложить на 1932 г.? 7) И т. д. и т. п.).

б) Привлечь к делу Ларичева и других членов „ЦК Промпартии“ и допросить их строжайше о том же, дав им прочесть показания Рамзина.

в) Строжайше допросить Громана, который, по показанию Рамзина, заявил как-то в „Объединённом центре“, что „интервенция отложена на 1932 г“

г) Провести сквозь строй гг. Кондратьева, Юровского, Чаянова и т. д., хитро увиливающих от „тенденции к интервенции“, но являющихся (бесспорно!) интервенционистами, и строжайше допросить их о сроках интервенции (Кондратьев, Юровский и Чаянов должны знать об этом так же, как знает об этом Милюков, к которому они ездили на „беседу“).

Если показания Рамзина получат подтверждение и конкретизацию в показаниях других обвиняемых (Громан, Ларичев, Кондратьев и К° и т. д.), то это будет серьёзным успехом ОГПУ Так как полученный таким образом материал мы сделаем в той или иной форме достоянием секций КИ и рабочих всех стран, проведём широчайшую кампанию против интервенционистов и добьёмся того, что парализуем, подорвём попытки интервенции на ближайшие 1–2 года, что для нас немаловажно. Понятно?

Привет! И. Сталин».

Второй – обращение прокурора Верховного Суда СССР П. А. Красикова тоже к И. В. Сталину, и касалось оно не только определения подсудности, но и просьбы прокуратуры определить партийный орган, который будет осуществлять непосредственное руководство процессом:

«30 октября 1930 г. Совершенно секретно

Лично Генеральному Секретарю Ц. К. ВКП(б)

Уважаемый Иосиф Виссарионович!

По информации ТАСС от 27/Х-с. г. дело Рамзина и др.[>] имеющее исключительное значение, передаётся Верховному Суду без точного указания, какому Верховному Суду поручено будет это дело слушать. Как по существу – дело это по своей значимости для широких кругов С. С. С. Р. и за границей, так и формально – по Конституции, необходимо подразумевать Верховный Суд С. С. С.Р, независимо от вопроса о составе присутствия и государств [енного] обвинения] на процессе, подобно тому, как это было на Шахтинском процессе.

Если находите моё мнение правильным, прошу сделать распоряжение выслать мне относящиеся к этому вопросу необходимые для ориентации Прокуратуры материалы и постановления Ц. К., а также найти целесообразным установить мою постоянную связь, поскольку это требуется интересами дела, с тем политическим органом, который будет руководить процессом.

С коммунистическим приветом П. Красиков»

(Д. 354. Л. 189. Машинописный подлинник на бланке Прокурора Верховного Суда СССР, подпись-автограф. Слова «Сов. секретно» «Лично» написаны вверху рукой Красикова. Дата «30/Х1930 г.» и номер «№ 00720517» документа – также от руки в графах бланка. На поле слева рукописная помета «Дать по составлении ответ <…>» (неразборчиво)).

Вы можете вполне резонно поинтересоваться, какую роль в судебной системе СССР Конституция страны отвела Генеральному Секретарю ЦК ВКП(б). Ответ нам с вами хорошо известен, но если император Всероссийский, в силу существовавшего закона, действительно мог пересмотреть постановленный приговор в сторону его смягчения, что происходило повсеместно, то высший партийный руководитель СССР в 1930 году действовал заметно скромнее – с фирменной улыбкой на усталом лице, попыхивая курительной трубкой, он просто по-товарищески советовал председателю Верховного Суда хорошо подумать о политических последствиях того или иного решения.

Практически сразу же за публикацией стенограммы судебного заседания по обвинению членов Промышленной партии в саботаже и диверсиях, завершившегося 13 декабря 1930 года, «Правда» опубликовала фельетон Бориса Пильняка «Слушайте поступь истории»: «Процесс закончен. Мертвецы сказали свои последние слова, когда их слушали – именно мертвецы, а не смертники. И надо сказать, как слушали эти последние слова мертвецов те полторы тысячи людей, которые были в зале суда в этот час последних слов. Мертвецы, убитые не пулей, но приговором истории, всё же были живыми, у них двигались руки, на глазах у них были слёзы, они говорили в смертной тоске. Каждый в зале, конечно, не мог не подумать о смерти. Лица слушавших были внимательны, только ощущения смерти не было в зале – иль было ощущение освобождения от тысяч, от миллионов смертей, которые стояли за спинами этих мертвецов. Зал слушал так, как слушают лекции, где требуется не ощущать, но понимать. Мертвецы клали себя на все, которые возможны, лопатки пощады».

Пожалуй, один из самых знаменитых советских диссидентов А. Д. Синявский (Абрам Терц) вполне серьёзно обсуждал влияние классицизма на развитие принципа социалистического реализма в советской литературе: «Начиная с 30-х гг. окончательно берёт верх пристрастие к высокому слогу, и в моду входит напыщенная простота стиля, которая свойственна классицизму. (…) Многие слова стали писаться с большой буквы, аллегорические фигуры, олицетворявшие абстракции, сошли в литературу, и мы заговорили с медлительной важностью и величественной жестикуляцией». Действо, которое разворачивалось на суде в Колонном зале Дома Союзов, и спектакль на сцене МХАТа, совсем рядом, мало чем отличались друг от друга. «Весь мир – театр, все люди в нём актёры…»

Во время показательных судебных процессов профессиональная игра на публику периодически дополнялась самодеятельными выступлениями политических назначенцев, затем уже перформанс воспроизводился на массовых митингах и собраниях, конференциях и партхозактивах. В зависимости от замысла «режиссёров-постановщиков» суда варьировались как формы публичности, так и количество участников и их состав. Постепенное превращение судебного процесса в политическое шоу способствовало развитию этого жанра: участники в ряде случаев могли смело отходить от написанных заранее текстов, позволяли себе импровизацию, демонстрировали высокое актёрское мастерство.

Прокурор РСФСР Н. В. Крыленко в заключение своей программной статьи «Классовая борьба путём вредительства» в феврале 1930 года подчеркнул: «Для буржуазной Европы и для широких кругов либеральствующей интеллигенции может показаться чудовищным, что советская власть не всегда расправляется с вредителями в порядке судебного процесса. Но всякий сознательный рабочий и крестьянин согласится с тем, что советская власть поступает правильно». [2.9]

Довольно скоро показательные судебные процессы в отношении «врагов народа» стали неотъемлемой частью советской системы правосудия. Будет исправлена и досадная «ошибка», допущенная в отношении самого товарища Н. В. Крыленко. По иронии судьбы старого большевика, наркома юстиции, доктора права и автора более 100 научных работ осудят за участие во вредительской организации с 1930 года. Во время предварительного следствия он содержался в Бутырской тюрьме в одной камере вместе с уголовниками, сокамерники определили бывшему прокурору место под нарами. Как «троцкист и вредитель» Николай Крыленко был приговорён к высшей мере наказания. Приговор в его отношении привёл в исполнение лично председатель Военной коллегии Верховного Суда СССР армвоенюрист В. В. Ульрих.

В качестве эпиграфа к своему роману «Мастер и Маргарита» Михаил Булгаков выбрал цитату из «Фауста» Гёте, в собственном переводе: «Так кто ж ты, наконец? – Я – часть силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Впрочем, есть на эту тему ещё одно, правда, не буквальное высказывание Николая Асеева в новелле «Охота на гиен»: «Желудок – их главный орган, ему они подчиняют все желания и стремления. Однако в удовлетворении его требований они вовсе не мирятся на простой пище. Их требования велики, и в душе они считают себя князьями мира, обойдёнными славой и властью лишь по воле несправедливой судьбы. (…) Их желудок разнежен и сладострастен, как скрипка, хотя в то же время приспособлен и к самой грубой еде. Но венцом их вкусовых ощущений остаётся всё-таки падаль, тронутая тлением. Это и утверждает их в необычайности их вкуса, в отличие его от простых аппетитов. Они считают это отличием, оставленным на них забывшей их судьбой. И они льстят этой судьбе, глотая придорожную пыль, ища горькое сладострастие в собственном унижении, пресмыкаясь так судорожно, что в самом пресмыкательстве этом видна вся острота их самовлюблённости, их высокой оценки самих себя, безудержного обожания каждого своего движения, которое они доводят до эпилептической напряжённости, до сведённости одержимого.

Они проходят среди обычных людских фигур почти что серыми тенями, стараясь не отличаться от окружающего, не выделяться из него, чтобы не заметил никто их щипцами стиснутых челюстей с клокочущей слюною сладострастия. Они опасны (…) вся их сложная, страшная и с виду такая безопасная структура, таящая острые зубы мелкого хищника, ворующего без риска, вредящего с оглядкой, осмотрительно, но тем более гнусно и подло». (Асеев Н. Н. Собр. соч. в 5 томах. Т. 5. М.: Художественная литература, 1964).

Пожалуй, эти слова как нельзя точно характеризовали деятельность правоохранителей в то лихое время.

Осип Брик как-то поделился с друзьями воспоминаниями о совещании в ВЧК с участием Ф. Э. Дзержинского. «Железный Феликс» говорил об опасностях разлагающей бесконтрольности в органах и о том, что каждого чекиста через год работы можно отдавать под суд, где он и должен доказывать свою невиновность. В подтверждение его позиции 16 сентября 1919 года вся Москва с интересом читала очередной номер газеты «Вечерние Известия Московского совета рабочих и красноармейских депутатов», где были опубликованы стенограммы заседаний Московского Революционного Трибунала: слушалось дело 27 сотрудников уголовного розыска, которые во главе с начальником Центррозыска К. В. Розенталем, начальником управления уголовного розыска И. В. Потаповским – бывшим сотрудником охранного отделения, – с участием агентов Берёзкина, Земского, Рогова и др. организовали работу нелегального игрового притона «Треф» в центре города, где промышляли продажей самогона, обчищали проворовавшихся служащих, которые проигрывали казённые деньги, и т. д. Народные милиционеры объясняли наличие игорного дома сложившейся оперативной необходимостью, а присвоение сотен тысяч рублей – расходами на содержание осведомителей. «Они рисуют в целом довольно яркую картину той явно нездоровой обстановки в отделении уголовного розыска, в которой ткалась паутина преступлений, в конце запутавшая громадное число ответственных работников уголовного розыска», – писала газета «Вечерние новости» в 1919 году.

В итоге по приговору трибунала В. Дмитриев, В. Филиппов и Ф. Тюрин были расстреляны, их подельник И. Потаповский был приговорён к 20 годам лишения свободы с конфискацией его капиталов, «в чём бы они ни выражались». Трибунал также постановил, что на основании экспертизы, установившей психическую ненормальность начальника угро Розенталя, «дело о нём прекратить; дела по обвинению Васильева и Генрихсона, находящихся на испытании в психиатрической лечебнице, отложить до выяснения их психического состояния, а дело Шеварнадзе отложить до его розыска». Остальные «оборотни» получили различные сроки наказания: от 1 года до 10 лет лишения свободы. Показательным в приговоре был индивидуальный подход к каждому сидевшему на скамье подсудимых (все приговоры были разные), а также то, что осуждённым на срок 1–2 года предлагалось выбрать между лагерем и высылкой за переделы Советской России. Для кассации был определён срок 48 часов.

В декабре 1922 года Военная коллегия Верховного Трибунала слушала дело по обвинению бывших коменданта трибунала Петроградского военного округа Тарабукина, начальника комендантской команды Боровкова, следователя трибунала Мейселя, красноармейца комендантской команды Ефимова и граждан Нарета и Шустера, ранее служивших в ВЧК и занимавших в трибунале ответственные должности, «в производстве незаконных обысков в квартире гражданина Арнольда и в убийстве, с целью ограбления, московского ювелира В. Гитмана». Защитниками по делу выступали Коммодов, Бобрищев-Пушкин, Кац и Михайлов.

Как установило предварительное следствие, организованная группа сотрудников трибунала сфальсифицировала документы, на основании которых в квартире гр. Арнольда неоднократно производились обыски.

Часть ценностей, которые хранились в трибунале в качестве вещественных доказательств, комендант Тарабукин заложил в ломбарде. Однако неожиданная ревизия ТПВО заставила его реализовать очередной преступный план по завладению имуществом и денежными средствами, принадлежавшими гражданину Гитману, для чего его вызвали в Петроград якобы для проведения следственных действий. Ювелира под конвоем «для проведения очной ставки» доставили на квартиру Шустера, где Тарабукин застрелил задержанного из служебного револьвера. Деньги и драгоценности на сумму 20 000 000 000 дореформенных рублей, обнаруженные у Гитмана, были поделены между участниками банды. Труп убитого сбросили в Неву.

После трёхчасового совещания трибунал приговорил Тарабукина, Шустера, Мейселя и Боровкова к ВМН – расстрелу, – при этом было решено не применять к подсудимым амнистию, объявленную ВЦИК к пятой годовщине Октябрьской революции.

М. П. Шрейдер в своих мемуарах вспоминал о том, как расходование сумм по так называемому 9-му параграфу (на содержание агентуры) приобрело фактически бесконтрольный характер. «Доступ к средствам на секретно-оперативные нужды имели как руководители региональных органов ОГПУ-НКВД, так и начальники отделов этих подразделений, причем, „по существующему положению [полпред ОГПУ] ни перед кем не отчитывался… документы о расходах таких средств ежемесячно сжигались спецкомиссией по выбору самого полномочного представителя ГПУ, а в отделах – по выбору начальников отделов, о чём составлялся соответствующий акт“. Такая система, разумеется, открывала пути для всевозможных финансовых злоупотреблений. Видные чекисты полпредства ОГПУ по Московской области, не довольствуясь отпуском средств по секретным статьям, без стеснений вымогали у православных священников крупные суммы на организацию постоянных попоек. [1.283]

Получается, что состояние „чистоты рук“ у „солдат Дзержинского“ и тогда было „головной болью“.

Легендарная эсерка Екатерина Олицкая, проведшая в лагерях и ссылках половину жизни, в своих воспоминаниях приводила слова популярной в 1922 году песни про чекистов, неизвестного автора:

 
Прямо в окно от фонарика
Падают света пучки.
Жду я свово комиссарика
Из спецотдела Чеки.
Вышел на обыск он ночию
К очень богатым людям.
Пара мильончиков нонче,
Верно, отчислится нам.
Все спекулянты окрестные
Очень ко мне хороши,
Носят подарочки лестные,
Просят принять от души.
Пишут записочки: „Милая,
Что-то не сплю по ночам,
Мне Рабинович фамилия,
Нету ли ордера там?“
Не для меня трудповинности,
Мне ли работать… Пардон…
Тот, кто лишает невинности,
Тот содержать и должен.
 

Владимир Маяковский, помимо действительно тесной дружбы с начальником секретного отдела ОГПУ Яковом Аграновым и начальником секретного отдела ОГПУ Украины Владимиром Горожаниным, близко общался со старшим майором госбезопасности Михаилом Горбом (Моисеем Ройзманом) – заместителем начальника ИНО ГПУ, в ведении которого находились берлинская и парижская резидентуры, Захаром (Зорёй) Воловичем (он же Владимир Янович. – Авт.) – руководителем парижского отдела ОГПУ, и его женой Фаиной[95]95
  В 1930 году Фаина (Фаня) Волович была арестована французской полицией по делу об исчезновении белогвардейского генерала Александра Павловича Кутепова. Генерал похищен сотрудниками ИНО ОГПУ Я. Серебрянским и С. Пузицким в рамках операции «Трест» – французская полиция об этом знала, но доказать ничего не смогла. Зоре Воловичу удаётся выкрасть жену из тюрьмы и вывести из Франции. З. И. Волович имел звание старшего майора госбезопасности; в 1930-х годах – зам. нач. ОПЕРОДа НКВД, второй (после Паукера) человек в личной охране Сталина. Супруги были осуждены за участие в контрреволюционном троцкистском заговоре и расстреляны.


[Закрыть], отвечавшей за совершенно секретные картотеку и шифры.

В. М. Горожанин.

Фото из следственных материалов НКВД

Хорошими знакомыми, если не сказать друзьями поэта были ответственные сотрудники внешней разведки: начальник ИНО ОГПУ Станислав Мессинг, секретно-политического отдела Ефим Евдокимов, 1 – го отделения ИНО ОГПУ – Лев Эльберт (Эльберейн).

В числе довольно близких товарищей Маяковского были и советские кадровые разведчики, работавшие в зарубежных учреждениях СССР под различными „легендами“. Среди них – первый секретарь Полпредства СССР в Мексике Л. Я. Хайкис, Я. М. Магалиф – сотрудник Полпредства в Берлине и другие. Такое специфическое общение было явлением далеко не уникальным ни тогда, ни сейчас. Традиция беззаветно влюбляться в „силу и простоту“, „водить дружбу“ с чекистами у творческой интеллигенции родилась не сегодня.

Исаак Бабель, сам бывший сотрудник одесской ЧК, тоже тесно общался с руководителями спецслужбы различного ранга, поддерживал дружеские отношения с женой наркома Н. Ежова Евгенией Фейгенберг, по совету которой даже начал писать роман о „чрезвычайке“.

Владислав Ходасевич вспоминал: „Все известные поэты в те годы имели непосредственное отношение к ЧК“.

В своё время Сергей Есенин приглашал друзей поприсутствовать на расстреле врагов революции, квест обещал организовать Яша Блюмкин.

 
– Старуха, повернись назад.
– Даём в лоб, что ли,
Белому господину?
– Моему сыну?
– Рубаху снимай, она другому пригодится,
В могилу можно голяком.
И барышень в могиле нет.
Штаны долой
И всё долой! И поворачивайся, не спи —
Заснуть успеешь. Сейчас заснёшь, не просыпаясь!
– Прощай, мама,
Потуши свечу у меня на столе.
– Годок, унеси барахло. Готовься! Раз! Два!
– Прощай, дурак! Спасибо
За твой выстрел.
– А так!.. За народное благо,
Трах-тах-тах!
Трах!
 

(Хлебников В. Ночной обыск. Поэма. 1921)

Правда, совершенно непонятно, как он это планировал сделать. Процедура исполнения высшей меры наказания была строго регламентирована и не предусматривала участия в ней посторонних лиц, включая врачей и прокуроров. Если приговоры губернских и уездных ЧК часто исполнялись немедленно и без всяких апелляций, то военная юстиция оставляла осуждённому хоть какой-то минимум времени для подачи апелляции. В конце 1920 года вышел совместный приказ РВС Республики и НКВД № 2611, подписанный Ф. Э. Дзержинским и К. Х. Данишевским – председателем Революционного Военного Трибунала Республики, – который гласил, что вынесенный трибуналами приговор должен быть исполнен через 48 часов со времени отсылки ревтрибуналом округа уведомления о приговоре в вышестоящий орган – РВТ РСФСР.

Да и само исполнение смертного приговора в 1922–1924 годах осуществлялось на основании циркуляра Верховного трибунала РСФСР от 14 октября 1922 года, который, правда, на практике действительно постоянно нарушался.

Обобщение имевшейся „расстрельной практики“ вынудило руководство ОГПУ напоминать низовым подразделениям об их обязанности неукоснительно следовать установленному законом порядку. В начале 1924 года прокурорам, председателям трибуналов и губернских судов было разослано распоряжение НКЮ СССР „о порядке расстрелов“, из содержания которого были видны „типовые“ нарушения, которые допускались при казнях. В частности, Сибирская прокуратура 5 февраля 1924 года получила строгое предписание „не допускать публичности исполнения“, абсолютную недопустимость мучительного для осуждённого способа исполнения приговора, „а равно и снятия с тела одежды, обуви и т. п.“. Также существовавший регламент не допускал кому-либо выдачи тела казнённого, а хоронить его надлежало „без всякого ритуала и с тем, чтобы не оставалось следов могилы“. [1.242]

Да и сам порядок приведения ВМН в исполнение был секретным. В СМИ такая информация если и появлялась, то только исходя из постоянно менявшейся политической обстановки. Например, в период Гражданской войны „расстрельные“ списки печатали регулярно, со вполне определённой целью устрашения, позднее стали объявлять о казнях после приговоров на открытых процессах, в том числе не только по политическим, но и по уголовным делам.

Акт об исполнении приговора (при его наличии) составлялся в произвольной форме, что позволило, например, старшему судье Прапорщикову из города Бийска описывать в отчётах о состоявшихся казнях во всех их подробностях и деталях. Например, по поводу гражданина Е. М. Чурилина, расстрелянного 27 марта 1933 года за хищение социалистической собственности, „приговор в 23 часа 25 минут приведён в исполнение посредством произведения четырёх выстрелов из нагана в область затылочной части головы…“ или осуждённого по указу от 7 августа 1932 года А. М. Киреева, которого казнили 7 апреля 1933 года „через посредство выстрела двух пуль из нагана в голову“. То, что в исполнении смертных приговоров непосредственное участие принимали сами народные судьи, тоже никого не удивляло. В частности, в акте о приведении в исполнение приговора от 15 октября 1935 года указывалось: „Я, судья города Барнаула Веселовская, в присутствии п/прокурора Савельева и п/нач. тюрьмы Дементьева… привела в исполнение приговор от 28 июля 1935 года о расстреле Фролова Ивана Кондратьевича“. Старшая народная судья Кемеровского городского суда Т. К. Калашникова вместе с двумя сотрудниками ОГПУ и исполняющим обязанности прокурора города 28 мая 1935 года участвовала в расстреле двух уголовников, а 12 августа 1935 года – одного».

Из собственного любопытства ухитрился отметиться в «кровавом деле» пролетарский поэт Демьян Бедный (Ефим Придворов), который по своей инициативе присутствовал на казни Фанни Каплан и ликвидации улик внесудебной расправы над ней. Подозреваемая в покушении на вождя мирового пролетариата Фейга Ройтблат (Каплан) в своё время получила тяжёлое осколочное ранение головы после случайного подрыва СВУ в киевской гостинице «Купеческая», где, тяжело контуженная, была задержана полицией. Сохранилась её характеристика, написанная полицейскими: «Еврейка, 16 лет, без определённых занятий, личной собственности не имеет, при себе денег один рубль». Смертный приговор эсерке был заменён на бессрочную каторгу по причине её несовершеннолетия, но в Акатуйской каторжной тюрьме, где осуждённые за умышленное убийство пока ещё мирно уживались с политическими з/к и куда она была этапирована, выяснилось, что взрыв повредил здоровью эсерки гораздо сильнее, чем первоначально казалось обследовавшим её врачам. Тем не менее девушка, страдавшая глухотой и суставным ревматизмом, чудом сохранившая зрение, практически потерянное после 10-летней каторги, была лично застрелена бывшим балтийским матросом, комендантом Кремлевской комендатуры П. Д. Мальковым. Процедура была произведена за 9-м корпусом Кремля под шум автомобильных двигателей, без суда. Смерть террористка приняла через несколько часов после своего участия в очной ставке с главой специальной британской миссии при СНК РСФСР Робертом Брюсом Локкартом, обвинённым ВЧК в попытке государственного переворота.

Здесь необходимо сделать некоторое отступление.

Сотрудник британской секретной службы лейтенант Сидней Райли (он же уроженец Херсонской губернии Соломон Розенблюм) решил осуществить вербовочные мероприятия в отношении командира 1-го лёгкого артдивизиона Латышской стрелковой советской дивизии Эдуарда Берзина. На квартире у Р. Локкарта красному офицеру были обещаны 5–6 миллионов рублей для организации восстания латышских стрелков, при этом 1 200 000 рублей были переданы ему в качестве аванса. Мятеж планировался массовым и, по замыслу организаторов, должен был опираться на подпольные боевые группы эсеров и предусматривал физическое устранение высших партийных и советских руководителей республики, включая В. И. Ленина. Однако уже с первых шагов операция, казавшаяся на начальном этапе просто блестящей, находилась под контролем чекистов, непосредственное сопровождение контрразведывательных мероприятий осуществлял заместитель председателя ВЧК Яков Петерс[96]96
  Большая часть материалов этого дела до сих пор остаётся секретной.


[Закрыть].

Имея все доказательства, подтверждающие участие английских дипломатов в заговоре, руководство ВЧК приняло решение об аресте его главных фигурантов, не обращая внимания на их формальный дипломатический статус. Лейтенант Райли не стал дожидаться оперативников и скрылся, а вот Роберту Локкарту не повезло. Правительство Её Величества, как водится, ответило симметрично: в Лондоне был задержан уполномоченный НКИД РСФСР в Великобритании М. М. Литвинов. Поэтому английского представителя пришлось освободить, после чего он должен был быть депортирован из РСФСР, но тут в Кремле появилась перспективная идея представить всему миру доказательства подрывной деятельности иностранных дипломатических миссий против молодой Советской республики. В течение нескольких месяцев был организован судебный процесс по обвинению группы граждан в государственной измене. Следствие вела председатель следственного комитета Верховного трибунала (Ревтрибунала) при ВЦИК Е. Ф. Розмирович[97]97
  Розмирович Елена Фёдоровна была супругой председателя Ревтрибунала Н. В. Крыленко. Окончила юридический факультет Парижского университета. Здесь же учился, но не окончил обучения по причине активного участия в подпольной революционной деятельности РСДРП(б) её будущий муж.


[Закрыть].