290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Лицо войны (Современная орфография) » Текст книги (страница 6)
Лицо войны (Современная орфография)
  • Текст добавлен: 6 декабря 2019, 15:30

Текст книги "Лицо войны (Современная орфография)"


Автор книги: Вадим Белов




Жанр:

   

Военная проза



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

Заступница

Постигла Марьяну эта беда в конце ноября месяца.

Мужа взяли на войну еще в августе, а едва выпал первый снег – поздний снег в эту зиму, – сбежал сын Семка…

Семке всего 15 лет, но мальчишка он бойкий, разбитной, в школе хорошо учился. Давно уже тянуло его туда, куда уехал отец и откуда приходили такие интересные вести. Семка каждый день бегал к учителю, прочитывал газету и возвращался с горящими глазами, весь поглощенный мыслями о войне, глухой к словам матери и невнимательный к ее приказаниям…

И вот Семка сбежал. Ночью надел полушубок, осторожно вышел в сени, притворил за собой неслышно дверь, ничего из вещей не взял и «навострил лыжи»… И вот с тех пор о нем ни слуху ни духу.

Марьяна примирилась со всем. Сперва с тем, что мужа угнали, а теперь, когда, убежал Семка, – тоже не роптала, только лишняя складка легла между бровей, да морщины стали глубже, как промытые дождевой водой ручейки на склонах песчаных холмов…

Село бедное, церковь маленькая, словно вросшая в землю, снегу сразу выпало много и одел он, как белыми шапками, избы и невысокий ветхий храм…

Сегодня сочельник. У Марьяны в избе прибрано к опрятно, но скучно одной; она оделась, вышла на улицу, миновала мостик через замерзшую речонку, на льду которой возятся, как черные букашки, мальчуганы, и вот теперь стоит около тускло-освещенного иконостаса церкви перед иконой Божией Матери.

Марьяна молится: за мужа, – горячо и искренно, а за сына, за беспутного Семку, «навострившего лыжи», – как то особенно пылко; какие-то особенно трогательные слова идут прямо от сердца, и Марьяна не старается облечь их в форму молитвы: в темноте еще пустого храма она беседует с Богородицей, как с доброй подругой, просит Ее совета, поведывает Ей свои печали, и прекрасное продолговатое лицо с ясными грустными голубыми глазами смотрит из рамы на склонившуюся женщину, как бы говоря ей: «Не страдай, Марьяна, Я твоя Заступница»…

А на дворе трещит мороз, тускло мерцают в окнах, засыпанных снегом изб красно-желтые огоньки и дрожат, мерцая переливаясь на темном бархате ночного неба, золотые и серебряные гирлянды бесчисленных звезд.

Между тем Семка уже пристроился.

Вот он стоит уже в солдатской шинели, слишком для него длинной, с рукавами, из которых не видно даже озябших кистей его рук, в нахлобученной на уши чужой фуражке, стоит с «настоящей» винтовкой в руках у опушки перелеска, засыпанного снегом, кажущимся при лунном свете легкой ватой, усыпанной осколками драгоценных алмазов… Семка – на разведке.

Бог весть какими путями удалось ему добраться до позиций… Чего только не перенес он по дороге, но, так или иначе, Семка пристал к полку, умолил полкового командира не прогонять его, взять с собой, участвовал уже в двух стычках и вот сегодня, как раз в сочельник, попал в разведку.

Шли они вчетвером, да трое его спутников пошли влево осмотреть кругом лесок, а Семку оставили сторожить и в случае чего наказали свистать в костяной свисток, болтающийся у него на шее.

Семка счастлив и горд. Он уже привык к новой жизни, новым товарищам, новым лишениям и опасностям, но это – первое самостоятельное поручение, первое доверие, оказанное мальчику, и сознание это наполняет его душу невыразимым счастьем.

Он важно похаживает из стороны в сторону, неся у ноги тяжелую винтовку, иногда останавливается, засовывает рукав в рукав и поглядывает во все стороны, не видно ли в поле чего подозрительного…

И странно, как это Семка, такой уже опытный и такой внимательный к своим обязанностям, не замечает, как вдоль темного кустарника, что тянется направо, крадутся две фигуры солдат в остроконечных касках, как одна из них становится на колено, вскидывает винтовку и прикладывается?.. Семка спохватывается только в ту минуту, когда пламя выстрела разрывает ночную мглу, и какая-то сила хватает его за плечо и бросает прямо лицом в сухой холодный снег.

«Что такое?..» – думает Семка и чувствует, как что-то теплое и липкое струится по груди, обрывки мыслей, самых неожиданных, наполняют его голову, смешиваются в какой-то хаос, сбиваются в клубок, и Семка, вспоминая в одно время и деревню, и троих товарищей, ушедших влево, и отца, и свою шинель с непомерно длинными рукавами, теряет сознание, погружается в какой-то тяжелый бесчувственный сон…

До Семки кто-то дотронулся, чья-то рука, легкая и нежная коснулась его лба, и он открыл глаза. Та же ночь, то же темное небо, тот же безбрежный белый океан вокруг, только грудь что-то давит как-то жжет, и мучительно хочется пить… Семка хочет вскрикнуть, хочет позвать, но в эту минуту видит лицо склонившейся над ним женщины. Это – «сестрица»… Семка сразу видит красный крест на ее рукаве, глаза его скользят по черному широкому платью, скрывающему ее фигуру, и останавливаются, словно привороженные, на ее лице прекрасном, продолговатом лице, освещенном ясными, грустными голубыми глазами…

«Откуда бы здесь быть сестрице?» – приходит в голову Семке отлично знающему, что перевязочный пункт сейчас находится позади, верстах в 4-х, но он не успевает размышлять еще о чем-нибудь, так кстати появившаяся сестрица достает из складок платья фляжку и прикладывает ее к пересохшим пылающим губам Семки…

Она становится на колени около раненого, проводит рукой по его волосам, и Семка вдруг чувствует, как затихает его боль в груди, не жжет больше, как каленым железом, застрявшая пуля, и мальчик смотрит на нее благодарными, полными слез, глазами…

Немножко странным кажется ему, что сестрица сидит около него и не делает ему перевязки, но боль утихла, голова больше не шумит, жажда перестала мучить, и Семке так хорошо, так радостно, так покойно…

– Сестрица… – спрашивает он, – как же это вы меня нашли? Опасно вам тут ходить-то одной, немцев тут много шляется, вы бы, сестрица, на пункт пошли…

Ясные грустные глаза улыбаются ему…

– Лежи, Сема, лежи, тебе нельзя разговаривать, – говорит сестрица.

– Да откуда же знаете вы, что Семой меня зовут?

Сестрица молчит, а Семка продолжает волноваться.

– Никак невозможно вам, сестрица, здесь оставаться, – говорит он, – идите, идите, сестрица… Не то придут немцы, грех будет… И меня добьют и вас забидеть могут…

Но незнакомая сестра не спешит, она встает медленно и, наклонясь к Семке, целует его в лоб:

– Не бойся, Сема, – Я твоя Заступница…

Сема смотрит ей вслед и кажется ему, сестрица словно плывет по белому снежному полю, не касаясь его ногами.

Позади за перелеском протоптана в мягком снегу тропинка. Идут по ней два санитара, оба закутанные в башлыки, куцые, несут пустые носилки, только что освободившиеся из-под раненого, доставленного в дивизионный лазарет…

Тропинка поворачивает, и около самого изгиба внезапно вырастает перед ними черная женская фигура с красным крестом на рукаве.

– Сходи, братцы, за перелесок… там на опушке раненый лежит, подобрать надо. – говорит она и проходит мимо, но оба солдата успевают различить под черной косынкой незабвенные черты ее продолговатого лица, успевают окунуться в светлый взгляд ее грустных голубых глаз.

И когда она проходит дальше и сливается с мраком ночи, они несколько мгновений смотрят друг на друга молча, словно спрашивая друг у друга объяснения этой внезапной встречи.

– Не тутошняя, верно, сестрица-то… – как будто смущенно говорит один, берясь за носилки… – Не встречал я ее что-то…

– Нездешняя… – как эхо, отвечает другой, и оба они молчаливые, но покорные полученному приказанию, идут по глубокому хрустящему снегу к черной опушке перелеска, где на ватном, усыпанном алмазами, снежном ковре лежит раненый Семка.

«Сестру убили»

В овраге расположился санитарный отряд.

Справа и слева спускались крутые зеленые скаты, на дне расположились линейки, обтянутые парусиной с нарисованным красным крестом, белела большая восьмиугольная палатка, а вокруг нее на носилках, на подостланных шинелях и прямо на траве копошились десятки раненых…

Далеко вокруг валялись повсюду окровавленные бинты и обрывки марли, среди этих людей, лежавших прямо на земле, во всех направлениях сновали два доктора, санитары и несколько сестер в белых косынках…

Линия огня была невдалеке.

Ясно доносилось громыхание орудийной пальбы и ружейная мелкая дробь, а иногда назойливо и продолжительно трещал пулемет.

А оттуда шли нескончаемой цепью раненые, шли к оврагу и, осторожно скользя, шли с помощью других, спускались на дно к палатке с красным крестом.

Работы было много.

Эвакуировали медленно, при помощи двух всего линеек и нескольких крестьянских фур, а раненые все прибывали и уже не было места для них, не хватало рук для перевязки их и для ухода.

Старший врач, всегда сохранявший спокойствие и хладнокровие, даже он теперь волновался, слишком нервно отдавал приказания и часто оглядывался на дорогу, не возвращаются ли крестьянские фуры… Справа и впереди рвалась шрапнель…

Белые дымки вспыхивали совсем низко над землей в голубой лазури неба и слышно было, как лязгали, разрываясь, стаканы и жужжали разлетавшиеся дождем пули.

Иногда немцы пускали одну, другую гранату, тогда из оврага можно было видеть, как взметывался снопик огня в клубах серого грязного дыма, а в земле оставалась глубокая воронкообразная яма.

Но треск и грохот взрывов гул орудий и ежеминутная опасность попасть под огонь, не уменьшала быстроты работы и не прерывала ни на минуту деятельности отряда… Доктора в белых халатах и сестры, казалось, не знали утомления.

Санитары уходили на позиции: там оставалось много раненых, много искалеченных людей, которые падали на самом месте, где стояли, с винтовкой в руках и после уже не в силах были встать или даже просто доползти до пункта…

И к ним на помощь спешили санитары…

Сестра Изборская шла вместе с санитарами… Впереди нее по узкой тропинке тянулись гуськом люди с носилками еще пустыми пока, к далеким черным окопам, к опушке леса, где вспыхивали огоньки пушечных выстрелов и оттуда неслось рокотанье пулеметов.

Сестра Изборская только вчера догнала свой отряд, уже почти около позиций, и присоединилась, а сегодня она уже с раннего утра, едва занялся рассвет и загремела канонада, была за делом и успела четыре раза побывать «впереди», т. е. там, около окопов, где рвалась шрапнель и падали сраженные пулями люди.

Санитары остановились…

– В чем дело? – спросила сестра, нагоняя их…

– Надобно теперь расходиться… пули уже сюда залетают…

Пули, действительно, уже пели и били бесшумно в мягкую взрытую землю… Носилки пошли вправо и влево, сестра Изборская постояла с минуту одна среди широкого поля и, перекрестившись, пошла прямо к черной полосе окопов… Бой разгорелся. В окопах, наполненных людьми, лежащими, прислонившись к задней стенке спиной, с искаженными страданьем лицами, и солдатами, прильнувшими к брустверу, было тесно…

От треска поминутных выстрелов шумело в ушах, сквозь сизую сетку дыма виднелись вдали цепи неприятеля, а над головами то и дело с воем проносились немецкие чемоданы.

Рвались они далеко позади.

Сестра Изборская спустилась в окоп… Казалось, ее никто не заметил, но все те, которые лежали у задней стенки, страдающие и истомленные, устремили на нее молящие жалобные взгляды… Казалось, ангел Божий спустился в этот ад ужаса и смерти!..

– Сестрица… воды…

– Сестрица… помогите… – раздались голоса и Изборская успевала откликнуться на каждый зов, помочь каждому, облегчить страдания каждого.

И вдруг ужасное, неожиданное и непоправимое…

Ее убили!.. Рука какого-то варвара выпустила пулю, которая ударила сестру в висок и, уронив из рук марлевый бинт, которым она перевязывала солдата, молодая женщина упала без звука, без стона, вперед на руки подхвативших ее стрелков…

Жизнь кончилась. Тело осталось неподвижным, и глаза смотрели остановившимся, немигающим взглядом, куда-то в неведомую и непостижимую для живых даль…

– Убили окаянные! – произнес с досадой кто-то, но остальные промолчали, и их молчание говорило красноречивее слов…

Сестру подняли и бережно, под огнем, понесли в овраг, к лазарету…

Доктор засуетился, увидя приближающуюся процессию, он сразу понял, в чем дело!.. Доктор сам выбежал навстречу, приказал остановиться, прильнул к ее груди ухом, заглядывал в глаза… Напрасно! – жизнь покинула ее окончательно и безвозвратно…

Доктор встал, развел руками, перекрестился и закрыл ей глаза.

– Сестра Изборская убита! – сказал он подошедшему младшему врачу. И оба молча остановились над трупом…

Очнулся первым старший:

– Отнесите покойницу к линейкам! Сестра Михеева! – позвал он, – сообщите мне адрес родителей Изборской… надо их известить…

Сестра Михеева развела руками:

– Она не сказала своего адреса… не успела… она только вчера приехала… я не знаю…

– Неужели никто не знает? – заволновался доктор, но никто не мог сообщить адрес убитой…

И вдруг раздался голос слабый, едва слышный, голос умирающего. Все оглянулись: это говорил молодой офицер в залитой кровью рубахе, раненый в грудь… Приподнявшись на локте, он пристально смотрел в лицо убитой…

– Я знаю… дайте карандаш, я напишу…

Без вопросов, подчинясь минуте, доктор подал раненому бумагу и карандаш, но после, когда офицер возвратил записку с адресом, невольно вырвалось:

– Откуда вы ее знаете?..

Молодой человек поднял глаза на врача и негромко ответил:

– Я брат сестры Изборской…

Голос его не дрогнул, и только из глаз выкатились две крупные, прозрачные, как два алмаза, слезы…

Кровавое озеро

С вечера неожиданно повалил крупными, мягкими хлопьями первый противный мокрый снег и шел всю ночь, не переставая, точно спеша отстоять свое право перед предыдущими осенними ливнями. Но к утру потянуло с севера холодным ветерком, небо прояснилось, поредела подвижная, белая, слепящая завеса, и под ногами захрустел слабый ледок, затянувший грязные лужицы.

Рота ободрилась и повеселела, радуясь родному русскому морозцу, сменившему беспрерывные двухнедельные дожди, слякоть размокших и раскисших дорог и безотрадное ненастье.

Раскрасневшиеся лица улыбались, послышались веселые голоса и первые неприятельские выстрелы были встречены охотно и почти радостно.

– Пожалуйте, ваши степенства, прокатим по первопутку.

– По нонешнему времени и погреться не мешает.

– Вишь, как скоро заместо белых, черные мухи залетали! – оживленно перекидывались солдаты, быстро и точно исполняя полученное приказанье, рассыпаясь в цепь, заряжая винтовки, подкладывая под локоть скатки для опоры.

Подпоручику Алексею Сергеевичу Ельцову нездоровилось со вчерашнего дня.

Лежа во фланге цепи, нервно и порывисто распоряжаясь действиями солдат, он чувствовал, как легкая лихорадочная дрожь с каждой минутой сильнее сотрясает его тело, поднимается выше и выше и подступает к горлу и вискам.

– Фу ты, гадость этакая, – с досадой думал он, тщетно стараясь побороть мучительное состояние, – расхвораюсь я что ли, этого только не доставало. Все эта сырость проклятая виновата…

В грудь и живот проникал сквозь шинель леденящий холод подмерзшей земли, голова пылала.

– Хоть бы в атаку, что ли, только бы двигаться, только бы встать.

Ему казалось, что он примерзает.

Сознание странно двоилось.

Одна часть мозга контролировала произносимые командные и ободряющие слова, а другая работала с болезненной быстротой и напряжением, с неестественной яркостью сновиденья, рисовала странные, фантастические и полузабытые картины.

В двух шагах от Ельцова со стоном вскочил и завертелся на месте раненый в лоб навылет рядовой.

– Что ты, Кончиков, больно тебе? – сам не зная зачем, спросил офицер, содрогнувшись.

– Никак нет, ваше благородие, только все кругом зелено, а до пункта дойтить смогу, – обстоятельно ответил раненый. И вдруг Алексею Сергеевичу и самому показалось зеленым все окружающее: небо, и разрытое снарядами поле, и дымки разрывающейся шрапнели, и лица людей. Горло сдавила спазма тошноты.

Потом люди, сновавшие согнувшись от скрытых кустами патронных двуколок и обратно, представились больному воображению какими-то странными, невиданными доселе животными, разбрасывающими не пачки патронов, а что – то другое, что было трудно разглядеть.

– Папиросы, – догадался вдруг подпоручик, – покурить бы, наверное стало легче, – тоскливо докончил он и тут же с удивлением услышал словно издалека собственный голос, выкрикнувший короткое и властное слово и почувствовал, как сам он и все вокруг уже не лежат, а бегут с возбужденным криком «ура», кое-кто падает, кое-кто отстает, другие перегоняют.

Резкий толчок заставил Алексея Сергеевича сесть на землю. Ему показалось, что кто-то схватил его за плечо и он сделал сердитое усилие сбросить дерзкую руку.

Пальцы окрасились теплой кровью.

– Ранен, – подумал он, – ну, ничего. Надо до пункта добраться. Дойду ли? Ну, понятно, дойду, раз собирался дойти тот солдат с дырой во лбу.

Он поднялся на ноги и пошел, с трудом переступая между обмерзшими выбоинами, разбросанными предметами амуниции, стонущими людьми, разбитыми двуколками, спотыкаясь о кочки и твердые комки глины, в том направлении, в каком, ему помнилось, шел раненый солдат.

– В плен не дамся, – решил он последним, вполне сознательным, движением мысли. Все, происходившее дальше, прошло, как во сне.

Наступал вечер.

Холодное, невеселое солнце медленно, в виде красного диска, склонялось к горизонту.

Впереди шумел обнаженными ветвями большой, отделенный от поля неглубокой канавой, поросшей кучками жесткой седой травы, лес.

Ельцов, выбрав удобное место, перепрыгнул на ту сторону и медленно пошел лесной тропинкой.

Под ногами был сырой ковер пушистого темного мха и похрустывали обломанные сучья и сухие промерзшие листья.

Движение несколько успокоило и обогрело офицера, он больше почти не чувствовал лихорадки, смутно вспомнил, что с утра ничего не ел и, опустив руку в карман и нащупав забытую плитку шоколада, на ходу откусил от нее кусок, но шоколад показался горьким, рот наполнился приторной липкой слюной и, выбросив плитку в траву, Алексей Сергеевич зашагал дальше.

В лесу было еще довольно светло, но в воображении Ельцова предметы принимали сказочные, то чудовищные, то смешные, то страшные, формы.

Он часто останавливался, подходил, ощупывал и осматривал, с улыбкой покачивая головой, какой-нибудь куст, пень или дерево.

– Ишь, ведь, что померещилось…

– Придет же в голову что-нибудь подобное, – недоверчиво бормотал он при этом.

В одну из таких остановок Ельцову пришло в голову перевязать плечо, из которого продолжала потихоньку просачиваться на шинель кровь.

Он достал бинт и наложил на рану повязку.

Потрогал, поправил и остался доволен.

Вообще он чувствовал себя теперь совсем хорошо, сверлила только тяжелая, сушившая язык и небо, жажда, еще усилившаяся после съеденного кусочка шоколада.

Между тем тропинка постепенно склонялась. Воздух становился сырее, белые болотные метелки, ивы и группа осоки указывали на близость воды.

Ельцов ускорил шаги и скоро радостно увидел, сквозь поредевшие ветви, блеснувшую поверхность большого озера.

Видимо, здесь недавно, может быть накануне, разыгралось сражение. Весь глинистый берег был изрыт и истоптан, тут и там валялось оружие, каски, какие-то колеса и оглобли, в вязкую прибрежную почву врезались нелепо расползавшиеся, поднявшиеся, торчащие вверх и в стороны обломки громадного плота, по воде плавали маленькие круглые предметы, оказавшиеся при ближайшем рассмотрении неприятельскими касками.

Ельцов, ухватившись ногой за ствол склонившейся к озеру старой, печальной ивы и придерживаясь за ветку больной рукой, наклонился, зачерпнул ладонью благодетельной влаги, помочил горящий лоб и виски, и поднес другую пригоршню ко рту.

Необычайный-солоноватый вкус и слабый посторонний запах поразил его.

Он взглянул на свою ладонь и мгновенно разжал ее в ужасе, взглянул перед собой, и одинокий растерянный, отчаянный крик потряс безмолвие старого леса.

Между ветвей дерев, более редких в этом месте прорывались медные косые прощальные лучи солнца. Они скользили по медлительной будто маслянистой ряби обширного озера, в котором вода была алого цвета.

Потрясенные нервы и ослабленное болезнью тело не выдержало.

Ельцов потерял сознание.

* * *

– Стой, ребята, никак наш.

– Наш и есть, подпоручик, раненый.

Это раздались часа через два голоса проезжавшего казачьего разъезда.

– Подсоби-кось в седло посадить.

– Слышь-ка, никак бредит, бедняга.

– Да и место, не дай Господи. Здорового жуть берет.

Ельцов не слышал родных голосов.

Он метался и горел в злой лихорадке и когда лес с его тайнами давно остался далеко позади, он еще бредил кровавым озером и осклабившейся со дна его смертью.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю