290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Лицо войны (Современная орфография) » Текст книги (страница 1)
Лицо войны (Современная орфография)
  • Текст добавлен: 6 декабря 2019, 15:30

Текст книги "Лицо войны (Современная орфография)"


Автор книги: Вадим Белов




Жанр:

   

Военная проза



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)

Вадим Белов
ЛИЦО ВОЙНЫ
Записки офицера


При лунном свете

I

Вытянувшиеся бесконечной вереницей по обе стороны дороги деревья уже давно потеряли свою золотую листву, которая опала на землю шелестящим, мягким ковром, и теперь раскачиваемые холодным осенним ветром они только шумели своими черными, голыми сучьями…

Шоссе было гладкое, как паркетный пол, и гулко звучали мерные шаги трех людей, направляющихся к реке, берег которой различался в темноте по черной полосе окаймлявшего его кустарника.

Ночь была холодная, ясная, и небо, черное и безоблачное, сияло серебряными точками мерцающих звезд…

Поля молчали…

Где-то в них таились секреты, сидели или лежали, согнувшись и прильнув к земле, люди в куцых шинелях с винтовками в руках, но отсюда в черной дали безбрежных полей, шумящих, как море, ничего не было видно даже при луне, полной и яркой.

По дороге шли мы втроем…

Два офицера и ефрейтор второго взвода Сормин. Надо было проверить вновь расставленные посты и секреты на берегу реки, по течению которой несколько выше целые два дня кипел бой… Целые два дня массы немцев пытались переброситься на этот берег, делали множество попыток навести мосты, гибли вместе с осыпаемыми нашими снарядами понтонами, и, наконец, обессиленные, потерявшие надежду, сперва начали отступать, а после побежали, увлекаемые задними рядами, побежали, теряя обозы, бросая орудия и раненых…

И бой закончился к ночи… Тишина спустилась на поля вместе с сумерками, вместе с холодом осеннего сырого вечера.

Противоположный берег был чист… Казаки переправились на него, но не нащупали неприятеля: он продолжал поспешно отступать и даже прикрывающие его части вышли из соприкосновения с нашими разъездами…

II

Мы подвинулись вниз по течению, все же опасаясь новых попыток переправиться со стороны немцев…

Но все было тихо!..

Расставили секреты и посты, едва сгустились сумерки и зашумел в полях холодный ночной ветер.

Река, весь день катившая свои волны, как казалось, бесшумно, теперь вдруг забурлила, загудела в прибрежных камышах и кустарниках…

Мы шли молча, невольно стараясь шагать «в ногу» так, чтобы звук наших шагов сливался в одно мерное постукиванье по гладкому твердому, как асфальт шоссе.

Сормин шел впереди. Он знал расположение секретов и постов и вел нас, взяв винтовку сна ремень, поставив воротник шинели и глубоко запрятав руки в рукава.

– Сейчас налево пойдем! – произнес он вдруг, останавливаясь, но не поворачивая к нам головы.

Влево шла узкая, почти незаметная тропинка между двух стен оголенного, колючего кустарника, и Сормин быстро пошел вперед, раздвигая ветки и не оборачиваясь: он слышал по шуршанью кустов, что мы следуем за ним.

Усталость дня сказалась теперь. После боя удалось только прилечь часа на два прямо на траве в ожидании, приказания о перемене позиции, но даже заснуть не удалось, как следует: мозг воспаленный, измученный переживаниями дня, лихорадочно работал, воспроизводя картины, действительно пережитые и ужасные, кошмарные, фантастические…

А после снова пришлось встать, идти вместе с батальоном по полю вспаханному и изрытому, утомлявшему немилосердно ноги, до нового бивуака, и только успели снять амуницию и составить ружье, как полковник послал проверить посты и секреты.

Когда вышли, была уже совсем ночь лунная и холодная.

III

Сормин внезапно остановился… Его темная, неуклюжая фигура наклонилась над землей и подняла что-то, что именно мы сразу не могли разобрать…

– Никак фуражка ваше бл-дие, – произнес он, протягивая нам действительно австрийское кепи, опоясанное золотым галуном.

«Как оно могло сюда попасть?» – задали мы сами себе безмолвный вопрос, неприятель на этом берегу не был и не мог быть, а тем более не могло оказаться в этих кустарниках австрийское кепи?

Это было необъяснимо…

Кепи было офицерское с золотой узенькой каемкой крутом, с клеймом «Вена», и буквами I. Ф. на околыше.

Мы все трое долго шарили в кустах, вокруг этого места, обыскивали все углубления и черные чащи, но не нашли и признака неприятеля…

– Одно, разве, что с аэроплана уронил! – проворчал недовольно Сормин и нас мгновенно осенила мысль: конечно, кэпи упало с пролетевшего над рекой и над нашими позициями аэроплана!..

Все тревожные сомнения вмиг рассеялись, стало даже смешно, когда представили себе офицера австрийского генерального штаба, с которого ледяные порывы ветра сорвали головной убор и насмешливо бросили в самый центр неприятельского расположения…

Но Сормин уже шагал дальше!..

Справа и слева обступавшие нас кусты, делались все выше и выше, все теснее и гуще наступали черные стены ветвей, а тропинка между тем начала круто спускаться вниз к реке…

Сквозь сучья уже блеснуло ее черное зеркало, кажущееся сперва неподвижным, но на самом деле быстро несущееся мимо безмолвных берегов; мы миновали последние кустарники и вышли на узкую полосу прибрежного песка…

Невдалеке располагался первый пост.

Часовой и подчасок сидели у самого берега, как-то странно сжавшиеся, словно охватив колени руками; около них торчали штыки винтовок; оба они слились в одно пятно и не различались на фоне берега и кустов.

Сормин хотел было их окрикнуть, но, вероятно, заслышав хрустение песку под нашими ногами, оба солдата вдруг вскочили – сделались неподвижные, как две черные статуи, у самой воды, пока мы не прошли мимо…

– Место скушное, ваше б-дие, – промолвил Сормин, как бы извиняясь за присевших часовых, – особливо ночью…

Никто не ответил ему и мы продолжали пробираться по краю берега, вниз по течению, по направлению на шум, далекий, непрерывный и непонятный…

– Что это?.. – спросил Сормина мой спутник, – что это шумит?..

– Это, должно мельница ваше б-дие, – ответил, прислушиваясь, ефрейтор, – там и пост второй поставлен… минут за десять дойдем…

IV

Снова тронулись в путь…

Тишина ночи и этих полей, после грохота боя, рева орудий и трескотни пулеметов, теперь казалась еще более непробудной и ненарушимой… Не представлялось, что может наступить опять утро, сдернуть черный покров с берегов и заиграть светлыми бликами на глади реки, казалось, что эта ночь, пустившаяся и заставившая людей прекратить кровопролитие, будет вечная, что она сошла для того, чтобы навсегда скрыть под своим покровом ужасные следы закончившегося дня…

Между тем, шум мельницы делался все явственнее… Теперь уже отчетливо слышался скрип и тяжкие вздохи мельничных колес и однообразное клокотанье воды бегущей сквозь плотину.

За поворотом реки, показалась, наконец, сама мельница, темная и таинственная, крутящая своими колесами в белом пенистом потоке реки.

Она словно висела, над этим потоком, разбивающимся об ее сваи, поросшие длинной зеленой бахромой, она словно отделилась от земли и, вертя своим черным колесом, плыла вверх по реке, но стремительное течение удерживало ее на прежнем месте…

С одной стороны, черный корпус мельницы огибали мостики доходившие до самого колеса и постоянно орошаемые алмазным дождем медленных брызг, с другой к мельнице вплотную подступал низкий прибрежный кустарник…

V

Пост был расположен на берегу под прикрытием мельничного здания и, когда мы подошли, часовой стоял у самой воды, прижавшись спиной к серым, мокрым балкам стены.

– Ну, что!.. – окликнул его Сормин, – все благополучно?..

Часовой молчал…

Мы приблизились и ефрейтор еще раз окликнул неподвижного, темневшего на фоне стены, солдата…

– Так точно!.. – ответил на этот раз, слабый дрожащий голос, казалось, голос человека или тяжело раненого или чем-то потрясенного.

– Что с тобой? – спросили мы подходя, – может быть болен ты или ранен…

– Не-ет… пролепетал он, – страшно очень… спаси Господи, как страшно…

Мы недоумевали.

– Чего же страшного? – спросил Сормин.

– Вона… глянь-ка… – кивнул часовой по направлению реки и тотчас же отвел глаза…

Сперва я ничего не заметил, но, приблизившись к воде и всмотревшись в темноту ее поверхности, мы все различили какой-то продолговатый, черный предмет, приставший к берегу и неподвижный…

Надо было присмотреться к его очертаниям так пристально, как мог присмотреться за четыре часа своего дежурства часовой, чтобы различить, что это было человеческое тело… На покойнике был изорванный австрийский мундир и даже виднелся пристегнутый штык и ранец…

Очевидно он был сброшен в реку русскими штыками, загнан в воду и упал в холодную могилу, быть может еще живой, истекающий кровью…

Мы в ужасе отступили назад…

Сормин снял шапку и перекрестился…

– Надо часового переместить, – распорядился мой спутник, – Сормин, толкни его штыком – пусть плывет…

Ефрейтор опасливо подошел к берегу и оттолкнул штыком от песка труп, но сколько он после ни старался заставить его выплыть на средину реки, утопленник, словно вцепившись в корни прибрежных кустов мертвыми пальцами, не выпускал их из рук и не отплывал…

– Оставь его! – с ужасом остановили, наконец, мы Сормина, – надо просто переставить часового…

– Не-ет… – застонал солдат. – Никак не-ет… не один он тут… много их…

Мы всмотрелись в белую, пенистую поверхность реки, набегающей на колесо…

В жемчужной кипящей полосе и выше по отсвечивающей сталью от лунного света поверхности реки плыли медленно десятки таких же черных предметов…

То ныряя, то снова выплывая, выглядывая из-под воды своими бескровными лицами и остекленевшими ужасными глазами, плыли вниз по течению побежденные австрийские солдаты…

Крутясь и наталкиваясь друг на друга, они словно спешили к черному крутящемуся колесу, перебрасывались через него и исчезали с глухим шумом в глубине реки…

Они плыли искать свои могилы!..

Мы все четверо, потрясенные и взволнованные ужасом только что увиденного, стояли на берегу, следя за этой мрачной процессией.

Они проходили перед нами, наши побежденные враги, в своем последнем шествии. Безмолвные и потрясенные мы долго стояли у самой воды, не имея сил оторвать глаз от плывущих трупов…

И после, когда мы вернулись на бивуак, даже после того, как нас развлекли рассказом об удачно захваченном в эту ночь австрийском авиаторе, вероятно, том самом, кепи которого мы нашли в чаще кустов, когда я примостился в углу палатки на сырой шинели, решив, во что бы то ни стало, вздремнуть хоть часа два, мне долго мерещились плывущие при лунном свете вниз по реке, к колесу водяной мельницы мертвые австрийцы, их искаженные бескровные лица и колышущиеся вокруг голов волосы…

Прекрасная смерть

Уже больше трех часов гудели батареи.

Черные, молчаливые и суровые пушки вдруг заговорили и со страшной злобой выплевывали, вместе с пламенем и дымом, ревущий поток стали… Где-то, далеко на скате зеленой горы, с едва слышным нам грохотом, рвались шрапнельные стаканы, над головами медленно сползавших вниз колонн австрийцев…

Эти колонны пехоты, казались нам длинными черными червями, сползавшими, извиваясь, по зеленому фону…

Скоро заговорили австрийские пушки…

Стреляли они откуда-то из-за возвышенности, орудий их не было видно, и только сыпались на поле разрывающиеся и воющие в воздухе снаряды…

Скоро увели куда-то в сторону, в лес, лошадей и передки, вспыхнул, как факел, случайно загоревшийся от снаряда стог сена и учащенно загрохотали наши пушки, отвечая на дождь шрапнели австрийцев.

Лежа в цепи вместе с ротой, прикрывавшей артиллерию, я увидел сразу эту громоздкую, неуклюжую фигуру на здоровенном «битюге», мчавшуюся отчаянным галопом, под дождем свинца к орудиям.

Когда он поравнялся с крайней пушкой, над ней вдруг взвился высокий столб белого дыма с пламенем и с оглушительным треском и грохотом взметнулось в сторону одно зелено-серое колесо, в шуме взрыва потонули одинокие вскрики и стоны изувеченной прислуги и только, когда дым рассеялся, я с ужасом увидел то, что осталось на месте пушек и передка; в яме свежеразвороченной земли валялись обожженные куски досок и колес и несколько фигур в серой, залитой кровью одежде. Но это было впечатление одной минуты, внимание тотчас же было отвлечено одинокой толстой фигурой всадника, теперь как-то странно сидящего около еще судорожно бившейся лошади… Толстый человек в серой солдатской рубахе с узенькими, серебряными погонами, – доктор Д., врач артиллерийской бригады каким-то чудом уцелел, разбилось только вдребезги его пенснэ, и, ошеломленный ударом, весь обрызганный кровью и песком, он сидел, как бы задумавшись над тем, что предпринять…

Через минуту, когда не осталось и следа происшедшего, когда так же равнодушно и твердо грохотали орудия, доктор уже бегал около ящиков, отыскивая батарейного командира.

– Полковник, – кричал он, стараясь перекричать гул канонады, – полковник, будете менять позицию? – Да? У меня 500 человек, куда же мне ехать?.. За лесом разве?! Вы будете впереди, на опушке?!. Ага!.. Ну, отлично, отлично, желаю успеха!

Доктор уже катился обратно, закинув назад апоплексическую голову в съехавшей на ухо фуражке…

Откуда-то он достал другую лошадь, при помощи трех артиллеристов вскарабкался в седло и, распустив поводья, под огнем помчался обратно к далеким повозкам, над которыми развивался флаг с красным крестом…

А батареи все гремели и резко звучали краткие командные выкрики: «Первая»… «Вторая»…

За два часа было пережито и перечувствовано страшно много… Артиллерия давно переменила позицию, отбивали налетавших венгерских гусаров, сами ходили два раза в штыки и, запыленные, обрызганные кровью и обожженные пламенем пылающих построек, солдаты нашей роты временно были отведены в овраг, в прикрытие.

Капитан только что занес ногу в стремя и готовился перекинуть другую, как вдруг словно задумался, медленно слез на землю, сел и, держась за мякоть ноги выше колена, досадливо промолвил:

– Проклятая!..

Пуля пробила ногу навылет и оставила только две маленькие дырочки в рейтузах с расплывающимися пятнами крови.

– Ну, теперь я больше не кавалерист, – добродушно промолвил капитан, вообще не охотник верховой езды, – придется вам, подпрапорщик, поехать за лес отыскать вторую полуроту… Они там в прикрытии… Приведите их сюда…

На поле рвались шрапнели…

Войск здесь не было, и австрийцы напрасно тратили снаряды…

Лошадь моя пугливо шарахалась в сторону от взрывов и храпела…

Невольно глазами измерял я расстояние до леса, манил к себе эту черную сплошную полосу, где казалось так безопасно, где не выла шрапнель и не жужжали пули… Но, как назло, в момент, когда мой конь достиг леса, совсем близко взметнулось пламя и с треском посыпался целый фейерверк и кусков разбитого снарядом дерева… На полянке за лесом расположился пункт…

Доктор Д. скакал посреди повозок с ранеными и носилок и отдавал какие-то приказания, ругал кого-то не злобно, но тяжелой, вразумляющей руганью и делал все это относительно хладнокровно, не отвлекаясь посторонними обстоятельствами…

Завидев меня, он подъехал и быстро заговорил:

– …У меня 500 человек… Вы знаете какая это «команда»? Один без руки, другой без ноги, куда я их всех уберу… артиллерия, вероятно, переехала, а к нам шрапнель сыплется…

И в ту же минуту, как-бы в подтверждение его слов, взметнулся столб пламени и земли совсем близко, разбросав валяющиеся кругом, окровавленные обрывки бинтов и ваты…

– Видите… – продолжал доктор… – видите… это они по флагу с крестом прицеливаются…

И тотчас же, отскочив от меня, продолжал распоряжаться.

– Иванов, перевяжите этого… у тебя что?.. нога?.. на вылет… покажи… кость цела!.. танцевать будешь… следующий… пальцев нет?.. скольких?.. двух!.. ну, брат, еще тебе три остались… Барчуков, бинт сюда… санитары отправить этого в дивизионный госпиталь… Ампутация ноги… у тебя что, палец? стой, чего ему болтаться здесь… Иванов ланцет…

Доктор быстро соскочил с коня, одним взмахом отхватил болтающийся, почти оторванный палец и помчался дальше…

– Доктор… да вы бы уехали подальше, тут под огнем вам опасно… – попробовал посоветовать я, но Д. посмотрел на меня строгим вопрошающим взглядом:

– Мне? – переспросил он, – «Им» – опасно, это верно!.. – махнул он рукой на раненых. – Я их и отправлю, а мне место здесь – ведь не идти же раненым искать меня за пять верст?..

Я не смел ему возражать…

Надо было спешить, а лес все гудел от грохота снарядов…

* * *

Поздно вечером, когда уже мы продвинулись вперед, мне пришлось ехать обратно…

Навстречу мне попались носилки. Из-под солдатской шинели болталась рука с бриллиантом на мизинце.

– Кого несете! – остановил я санитаров…

– Доктора Д!..

Доктор был еще в сознании, он, вероятно, узнал меня, попытался улыбнуться и указал глазами на ноги… Я едва сдержал возглас ужаса: вместо ног были только клочья мяса и разорванного сукна…

Я понял, что доктор хочет что-то сказать и наклонился:

– Там за лесом… Вы знаете? – едва слышно произнес он, – там еще три солдатика остались… раненые, не выживут… пусть не забудут подобрать их…

Доктор Д. затих…

– Померли… – равнодушно произнес один из санитаров и перекрестился…

Доктора закрыли с головой шинелью и носилки тронулись.

Несколько минут я простоял на месте, пораженный последними словами доктора, потрясенный благородством его прекрасной смерти.

А кругом по полю и дорогам тянулись все новые колонны, спокойные, уверенные в себе и в своем успехе, неудержимые в своем стремлении, людей.

Три мельницы

В открытом поле, уже затянутом синеватой вуалью сумерек, стояли три черные мельницы, три таинственные, величественные исполина, размахивающие длинными черными руками…

На темнобагровом фоне неба, озаренного заревом далекого пожара, мельничные крылья, действительно, казались простираемыми к небу руками одиноких великанов, оставшихся теперь, каким-то чудом уцелевшими на поле, где целый день грозно переговаривались орудья и смертоносной скороговоркой трещали пулеметы.

Эти мельницы, действительно, уцелели каким-то чудом: вправо и немного впереди от них целые два дня шел жестокий бой и случайные снаряды, шальные пули иногда залетали и сюда, били в землю и в темные, покрытые плесенью, срубы мельниц.

Взметывались столбы пыли и комков земли, вздрагивали и разлетались в щепки толстые старые бревна, а три мельницы все продолжали стоять, бесстрастные, среди открытого поля, равнодушно махая своими черными, иззубренными осколками снарядов, крыльями.

Теперь бой уже окончился… Справа и впереди пылали громадными яркими кострами спаленные артиллерийским огнем, деревни, при тусклом, багровом, зловещем отблеске пожаров по полю ползли сливающиеся в одну черную массу колонны пехоты, на фоне волнующегося моря огня скакали черные фигурки кавалеристов и мчалась, с заглушенным расстоянием грохотом колес, меняющая позицию русская артиллерия.

Мы проезжали по полю втроем верхами, исполняя поручение начальника отряда осмотреть местность на левом фланге нашего расположения.

Лошади медленно ступали по промерзшей, твердой и гладкой, как паркет, дороге, осторожно обходя вырытые гранатами ямы и валяющиеся около канав трупы павших лошадей…

После исключительных переживаний догорающего дня, после ужаса отчаянных атак, стремительных кавалерийских набегов, двенадцатичасового рева орудий, хладнокровно громивших занятые австрийцами деревни, разносивших в куски и рвавших в клочья все, что попадало в стальной веер их губительных гранат и шрапнели, рассыпающейся металлическим дождем сотен пуль и осколков, теперь в холодных сумерках спускающейся ночи, в безмолвии полей, еще теплых от дымящейся человеческой крови, еще пахнущих пороховым дымом, мы ехали молча, уединившиеся каждый с самим собой.

Каждый думал, вероятно, о том же самом – о смерти, так близко стоявшей сегодня за спиной, о смерти, которая сегодня пройдя мимо, быть может, завтра коснется холодной рукой сердца и оно перестанет биться, как перестали биться сегодня сотни наших и вражеских сердец…

Позади нас ехал казак Никифор Патока, здоровенный чубастый парень, с лицом изрытым оспой настолько, что в сотне товарищи уверяли, что это «по ем австриец картечью палил».

Патока первый нарушил молчание:

– Ваше благородие, мельницы, кажись, не осматривали… надобно бы заглянуть…

Мы свернули с дороги прямо в поле к трем одиноким, размахивающих крыльями мельницам.

По мере того, как наш маленький отряд приближался к ним, уверенность в том, что все три черные башни покинуты, росла в нас: не было заметно ни одного огонька в окнах, тяжелые двери были наглухо закрыты, и мы уже начали раскаиваться, что свернули напрасно с дороги.

Наш спутник даже предложил, не задерживаясь понапрасну, продолжать свой путь, однако Патока настаивал, и мы согласились осмотреть мельницы.

Подъехав к крайней, мы спешились и приблизились к темным дверям, тяжелым и запертым снаружи железными болтами.

Сомнения быть не могло: запертая снаружи мельница не могла быть обитаемой… Тоже самое оказалось и с другой: она тоже была покинута людьми и продолжала махать – своими крыльями, никем не управляемая и никому не нужная…

– Теперича только третья и осталась! – сказал Патока, уже начинавший конфузиться за свою излишнюю подозрительность.

Третья дверь, к которой мы приблизились, когда уже совсем потемнело небо и черный фасад мельницы озарялся лишь дрожащими бликами далекого пожара, была такой же, как и две первые, только тяжелый железный болт не был заложен, а стоял тут же прислоненный к стене.

Мы не сказали друг другу ни слова, но все поняли, что значили эта незапертая дверь и этот, аккуратно стоящий у фундамента, болт…

Патока потрогал зачем-то пальцем скважину двери, попробовал заглянуть в нее, но, разогнувшись, покачал безнадежно головой:

– Темно, ваше б-дие, – шепотом произнес он.

И все мы, словно повинуясь чьему-то приказанию затаив дыхание прильнули ушами к холодным, влажным доскам двери…

Тишина была мертвая… Я ясно слышал, как тикали часы в моем кармане, и уже хотел отойти, как изнутри, сквозь толстую дверь мельницы, до меня долетел один только далекий, заглушенный звук…

Этим звуком была дробь электрического звонка, скрытого где-то очень далеко и к тому же еще, вероятно, зажатого ладонью руки человека… Он протрещал не более трех-четырех секунд, но этого было достаточно, чтобы мы все ясно его услышали…

– Никак телефон, ваше благородие, – широко открыл глаза Патока.

– Да, кажется, телефон…

Мы еще раз обошли мельницу кругом… Ни других входов, ни телефонного провода не оказалось, и все трое мы снова стояли перед той же толстой и низкой дверцей…

– Придется ломать, ваше благородие? – спросил Патока.

Мы попробовали засунуть конец штыка в скважину двери и отворить ее, но она не подавалась.

– Ломай, Патока!.. – скомандовал мой спутник.

Патока тотчас же притащил большой камень и нанес несколько мощных ударов в дверь.

Доски как будто немного разошлись, но не сдавали.

– Надобно всем навалиться. – посоветовал казак…

Мы «нажали»… Всей тяжестью тел мы все трое обрушились сразу на дверь, и она рухнула, поднимая облако мучной пыли и увлекая за собою Патоку.

– Леший, черт!.. – отряхивался через минуту весь белый от муки… – идемте, ваше благородие.

Мы осторожно вступили в какое-то темное и сырое помещение… Ноги тонули в мягкой мучной пыли, сверху тоже сыпалась мука, набиваясь в нос и рот, а сквозь отверстие сорванной двери, багровое зарево далекого пожара дрожало на посеревших от пыли бревнах стен…

Мы снова прислушались… Теперь мешали и скрип и скрежетание жерновов, но все же мы уловили звук осторожных шагов по скрипучему полу… Кто-то шел наверху, пробираясь или к лестнице, или к окну, выходящему в поле.

Эта мысль озарила меня мгновенно: «ведь, окно, выходящее в поле, совсем близко от крыльев мельницы, при известной ловкости можно при помощи вертящихся крыльев спуститься на землю… и бежать».

– Скорее, скорее, Патока… наверх к колесу… – закричал я, бросаясь к лестнице…

– Петр Иванович… в поле, скорее… он убежит через окно!..

Но тот уже выскочил за дверь и бежал к лошади… Он промелькнул и исчез во мраке…

Патока бежал тоже к крутой лестнице, мы оба карабкались по ней, хватаясь за ступени, как слепые, в темноте, ощупывая стены руками…

Шаги наверху сделались поспешными, уже неосторожными… очевидно, «он» понял, что теперь уже нечего таиться, но в это же мгновение я услышал еще шаги внизу человека, тоже карабкающегося вверх по лестнице вслед за нами…

– Петр Иванович… это вы? – в изумлении окликнул я, оглядываясь, но в ответ мне яркий снопик пламени прорезал мрак и пуля пропела над ухом высокой нотой…

– Проклятый черт!.. – крикнул, видимо, задетый казак… – держите его ваше б-дие…

Как назло в эту минуту я поскользнулся и упал на мягкий пол, засыпанный мукой…

Через меня перескочила какая-то черная фигура, показавшаяся во мраке громадной, грянул второй выстрел, и, вскочив на ноги, я увидел при тусклом свете зарева, проникавшем сквозь разбитое окно, две фигуры, казака Патоки и австрийского офицера, схватившихся в рукопашную на самом краю площадки, под которой скрипели и скрежетали жернова.

– Патока, держись, иду, – кричал я казаку, карабкаясь вверх по трапу.

– Не надо… – хрипло ответил он, словно сквозь стиснутые зубы, и в ту же минуту сверху сорвалась черная фигура и раздался крик – такой крик, какого мне никогда не приходилось слышать и забыть который невозможно. Я чуть не лишился сознания, волосы мои зашевелились на голове от этого ужасного вопля человека, заживо раздавленного…

Австрийский офицер оступился и упал в жернова…

На белой от муки стене алели брызги его крови.

Раненый казак Патока, отирая со лба пот, спускался вниз.

Мы вышли с ним в поле, Петр Иванович уже поймал бежавшего через окно первого австрийца, мы сняли с мельницы телефонный аппарат, поставленный в подвале, порвали подземные провода и тронулись обратно, с содроганием вспоминая ужасную ночную смерть человека.

А позади нас в открытом поле остались три черные одинокие мельницы, так же бесстрашно махающие своими неутомимыми крыльями.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю