Текст книги "Сегодня-позавчера (СИ)"

Автор книги: В Храмов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Высунулся. Окинул лунный пейзаж взглядом. Уже и снега не стало. Всё – черно. Ё-о! Сколько вас! Кого ж из вас приголубить? Вот ты, чего руками размахался? А вот ещё стайка гусей прёт 50-мм миномёт и ящики зарядов. Выставляю пулемёт, дышу, как перед прыжком в прорубь, выдыхаю, задерживаю дыхание – Немтырь так делал, земля ему периной, ловлю в прицел руководителя-рукомахателя, но тот, будто почуял, залёг. Перевожу прицел на стайку миномётчиков, что решили подтащить свой инструмент поближе. Выдыхаю. На таком расстоянии они – размером с мух. Целиться надо сюда, чтобы попасть – туда. Придавливаю спуск. Ещё и ещё. Не смотрю – попал или нет. Ловлю следующих. У меня ещё есть время. Копчик ноет, но не бьёт током.

Вижу краем глаза интересную картину – танк прёт вперёд, а за его кормой выстроилась целая толпа, жмутся к нему, как цыплята за клушкой. Я у них – во фланге. Прав был ротный. Фланкирующая у меня позиция. Целю в танк. Пока пули долетят – вместо танка там будут эти воробушки. Стреляю на остаток ленты. И опять не смотрю на результат, ныряю в окоп, горячий ствол на спину, согнувшись, на полусогнутых, бегу на следующую позицию.

Слегка обидно, что результат нашего титанического труда в фортификации так быстро уничтожается – окопы уже наполовину разбиты, осыпались. Как и мои уши. Надо было ставить подпорки, обшивать чем-либо, как немцы делают, чтобы не осыпалось. А так – траншеи стремительно превращаются в продольные углубления. Скоро бегать не выйдет. Только ползать. А в уши надо было ваты напихать, как Лошадь.

А где Лошадь? Где мои патроны? Что это я про него вспомнил? Весь бой было – прохладно, а сейчас заволновался. Бегу искать. И пробегаю мимо. Возвращаюсь, ставлю пулемёт, начинаю по-собачьи рыть землю. Натыкаюсь на ватник, вцепляюсь в него, дергаю. Появился воротник, вцепляюсь двумя руками, дергаю, ткань трещит, ватник рвётся, но удалось выдернуть из земли голову и плечи бойца. Просовываю свои руки ему под мышки, смыкаю их в кольцо, дёргаю. Тело Санька, как тесто, ползёт из моих рук. Зато вырвал его руки из земли. Опять хватаю его под мышки, начинаю не дёргать, а раскачивать, выкорчёвывать. При этом сильно сжимал его. Он закашлял, очнулся.

– Живой, конь педальный! Дальше – сам! И остальных бойцов проверь! Понял?

– А? – он смотрит на меня совершенно потусторонним взглядом.

Ничего он не понял. Махнул на него рукой, схватил пулемёт, схватил две коробки с лентами, что были в руках библиотекаря, когда его засыпало, вместе с руками библиотекаря и освободились. Открыл короба – чисто. Заправил ленту в питатель пулемёта, отбежал шагов на пять, выставил пулемёт. Причесал осмелевших румын, что решили, что раз мой пулемёт молчит непривычно долго, то можно уже и в полный рост ходить-гулять, как по проспекту. Не, ребята! Я ещё жив! Лежать!

Минут через ндцать – в бою ощущение времени – неверное, приполз Санёк, с ящиком патронов. Грязный, как шахтёр. Только глаза и белеют. Глаза, кстати, уже – нормальные. Не шальные. Показал 2 пальца, покачал головой. Минус два. Плохо. Библиотекарь стал трясущимися руками забивать патроны в ленту.

– Ты уже умер! Ты в курсе? – ору ему в лицо. От постоянных взрывов уши как ватой забиты.

Он кивает. И, ... улыбается:

– Я понял, как ты это делаешь! – кричит, заикаясь, – Нет в голове ничего! Ничего! Я – не боюсь! Некогда стало бояться!

Показал ему свою руку, изобразил тремор.

– Близко взорвался. Трясёт всего и тошнит. И очки я потерял, – кричит.

Контузило. Бывает.

Встаю прямо тут, "приглаживаю" своей газонокосилкой марки Рейнсметалл самых смелых и самых глупых врагов. Отбегаю за излом окопа, опять стреляю.

Когда же обеденный перерыв? Что-то я притомился уже бегать! Юмор у меня такой. Хотя, правда, устал. Мадьяры, вы б покурили бы, что ли? Настырные какие! Вот вам порция свинцовых пилюль с притормаживающим эффектом!

Блин! Сглазил! Только вот танка мне и не хватало! Уёжище, устаревший, но – танк, ёпта!

– Санёк, танк! Тащи гранаты! Живее, мать твою! Коромыслом! Туда! Стой, ты! Смотри! Туда тащи! Там встретим! Понял? Беги! Лошадь!

На четвереньках он "побежал" по осыпавшимся ходам сообщения к ближайшей "нычке" с "антитанкином". А я "побежал" в такой же позе в противоположную сторону, прихватив ленту, что он снаряжал. Кто бы мне сказал раньше, что на коленях и одном локте можно "бегать" – не поверил бы. Можно. И очень быстро. Когда головы поднять нельзя – научишься. Ползком "бегать" будешь.

Куда я "бежал"? Надо "отсечь" пехоту от танка. Смещаюсь "мористее", т.е. налево, насколько это будет возможно. Чтобы обстрелять их сбоку. Они прячутся за бронёй. Всё. Дальше мы не копали.

А вот и один из моих бойцов. Мёртвые глаза смотрят в небо. Каска пробита на лбу. Как раз там, где некоторые рисуют звезду красной краской. А в кино показывают, что пули каску не пробивают. Полоска крови из-под каски через бровь за ухо. Винтовка намертво в руках. Героически принял смерть. В бою. С оружием в руках. Уважаю! Отомщу! Костя его звали.

А вот граната тебе уже без надобности, а мне – пригодиться. Вытаскиваю из-за поясного ремня погибшего бойца гранату. Плохо, что без осколочной рубахи. Меньше убойный радиус. Запихиваю себе за ремень. Есть же гранатный карман на разгрузке, но в суете боя – не вспомнил о нём. Перекладывать – некогда. Чую, тайминги – уходят.

Встаю на колени, сошки на бруствер, долблю со злостью во врага. Близко уже. Вижу, как пули мои бьют в тела, как рвут шинели, выбивают из них пыль, кровь. Как падают враги. Кто-то мертвый – падает, как подрубленный, кто-то живой – падают более осмысленно. Залёгли вражины.

Танк, кстати, ничего не заметил. Прёт дальше. Рычит, лязгает, скрипит, разбрасывает комья земли траками.

Меняю позицию, кувырком. Так получилось. Запнулся, падал. Встаю, высаживаю остатки ленты. Меняю ленту, выглядываю с этого же места, но тут же ныряю обратно, ощутив больной укол в копчике. Рой сердитых пчёл просвистел над головой. Это была плохая идея. Ждали меня. Выцеливали. И каска бы не спасла. Это только в кино пули от каски отскакивают. Каска – не для этого. Пулю шальную на излёте отбить, комья земли, мусор всякий. Прямого попадания каска не выдержит. Да и шея не выдержит импульс пулемётной, да и винтовочной пули.

Смещаюсь, выглядываю.

Родной ты мой! Герой! Орёлик! Вижу как боец моего "отделения" поднимается из своей ямки, замахивается, метает связку гранат. Родненький! Не так же! Не туда же! Гранаты падают на "нос" танка, к башенному погону, скатываются, взрываются в падении. Танк вздрогнул, дёрнулся, рыкнул сизым облаком выхлопа... и попёр дальше. В месте подрыва связки гранат и броня толще, да и за бронёй – ничего уязвимого. На наших танках там рации стоят, радисты сидят. Может, у румын – иначе, но судя по тому, что танк утюжит дальше – ничего критичного не задело гранатами.

К сожалению, подвиг бойца штрафной роты видел не только я. Враги – тоже. Я увидел, как из спины штрафника-гранатомётчика вылетает вата, как пробитые места ватника стремительно буреют. Как он бессильно падает на спину, всплеснув руками. Вася его звали. Воробьёв.

Слышу скрип своих зубов. Слышу лязг гусениц танка, вижу, как он подвернул, на вставшей на тормозе гусенице, как мельтешение траков накрывает тело бойца, вижу, как взметнулась его левая рука, дёрнулась, тут же опала безвольно.

– А-а-а-а! – орал я. Хотел бы матом, но слова – не складывались. Только этот бесконечный крик боли и отчаяния от жестокости и бессмысленности поступка мехвода этого танка. Парень и так уже был при смерти! Зачем?! Зачем ты утюжишь его останки?!

Крик мой стал менять тональность. Ниже и ниже. Так что в этот раз я скорее услышал, что погружаюсь в Ярость, чем почувствовал.

Как-то одним слитным движением я, с колен, выпрыгнул из окопа. Пулемёт – наперевес. Стреляю очень короткими очередями, с рук, едва придавив спуск, тут же отпуская. У меня уже было так. Этой осенью. Когда у нас случился танковый контрудар. Тогда я стрелял очередями как из автоматической винтовки одиночными. Вот и сейчас так. На 1 врага – 2-3 пули. Шаг, 2-3 пули в другого. Шаг. Всё замерло, будто все разом попали в банку с глицерином. И сам я – как в каком-то желе. Чувствую сопротивление воздуха моему телу, стволу пулемёта, когда переношу пламегаситель с одного будущего трупа на другой. Стрельба в слоу-мо в упор. Макс Пейн форева!

Ещё шаг – танк. Отпускаю левой рукой пулемёт. Не заметил, что выдернул руку из рукавицы, что так и осталась на стволе. Преодолевая сопротивление воздуха и инертности собственного тела, хватаюсь за поручень, тяну, толкаясь ногами от земли. Не лечу, плыву в воздухе, как в воде. Сгруппировываюсь в воздухе, разворачиваюсь, впечатываю ноги в броню. Теперь разворачиваю корпус.

Теперь я стою около башни танка, лицом к его корме, лицом к врагу.

Этот набалдашник – и есть комбашенка? Та, о которой все попаданцы оскомину набили? Здоровая, падла. Полторы ладони. Там должна быть голова командира танка? Он же сейчас должен разворачивать эту, свою, голову, глядя на меня сквозь эти перископы триплексов? С криком: "Вот а фак?". Или как там у них, у цыган?

Где моя верная бензопила космодесантника? Выхватываю свой нож, виброрежим включается почему-то сам, коротко размахиваюсь и всаживаю нож в люк командира танка, туда, где, по моему мнению, должна быть макушка танкиста. Нож пробивает броню люка, как крышку консервной банки. Попал? Не могу знать.

Поддеваю люк. Не идёт. Вынимаю клинок, вонзаю снова и начинаю вскрывать люк у замка, как банку тушёнки. Есть! Замок – вырезан. Поддеваю ножом снова. Поднимается. Открыл.

Ставлю пулемёт на башню, запихивая нож, который опять проявляет инициативность – сам отключился, в ножны, коротко глянул вокруг. Мой "прорыв" увидели. Вижу смотрящие на меня глаза восковых фигур, вижу, как плывут по воздуху стволы винтовок, разворачиваемых в мою сторону. У меня ещё есть секунда.

Вот и пригодилась твоя граната, Костик! Ты умеешь убивать после смерти, ты слышишь, Костик? Взвожу гранату к бою, бросаю во вскрытую банку танка.

И берусь за пулемёт. У меня ещё треть ленты. И я – сверху. Они – как на ладони! Чую, как лицо моё растягивает мстительный оскал. Как у волка – зубы показываю. Справа – налево провожу стволом пулемёта по врагам. Превзошёл сам себя – 1-2 патрона на цель. Лента кончилась, враги – нет. Но, там, дальше. А вокруг танка – кровавая баня.

Взрыв гранаты в танке был мною проигнорирован. Настоящие герои никогда не оборачиваются на взрыв.

А у меня начинается "откат". Мне стало сразу плохо. Сильно плохо. Но, осознание свершённого так "подбадривало", что не только произвело анестезирующий эффект, частично снижая болевые ощущения от "отката", но и внося изменения в восприятие. Проще говоря – мне снесло крышу от осознания собственного "величия". Как у панды По. Враги укладывались штабелями от одного моего взгляда, от осознания моего величия, потому что был я – ну, вААще! Это – цитата. Из мультика про панду и кун-фу. Иронизирую.

Но в тот момент – реально снесло крышу. Только в таком состоянии человек может сделать такое – я влез на башню танка, расстегнул ширинку (там и расстёгивать особо нечего – всё давно порвано) и помочился в люк танка. Стоя в полный рост на крыше башни танка. На виду у тысяч пар глаз.

Почему меня не убили тогда – ума не приложу.

Закончив своё грязное дело, спрыгнул с танка. Высоту танка представляете? А я ещё и в окоп угодил. Приложился – основательнейшим образом. Коленом себе в подбородок. Да ещё и пулемётом по каске. Что прилетел в окоп позже меня. и на меня. Естественно – вспышки фейерверков в глазах, кровавый туман. И я, как тот Ёжик в тумане, кричу:

– Лошадка!

Ёжики в тумане.

Очнулся, застонал. Спохватился – а вдруг рядом враги? Схватился за нож.

– Тихо, Дед, – шепчет голос. Это один из моих бойцов, один из обожжённых. Егор.

– Чё немсы? – с трудом мычу. Челюсть болит – сил нет! И шея. И голова. Вообще – всё болит. Жевалка – больше всего.

– Лютовали. Задолбали нас минами и снарядами. Переверзева убили.

Минус 4. Осталось – трое. Со мной.

Протёр рукой глаза – забило грязью какой-то веки. Над головой – грязная плоскость. Мы под днищем танка? Хотел спросить, но лишь промычал. Больно. Передумал я разговаривать вообще.

Да, днище. Мы укрылись от смерти под подолом у самой смерти. Бывает.

Толкнул Егора, глазами показал на сторону села.

– Конец роте. Мимо нас румыны уже колоннами ходят к селу. Бой идёт где-то там. Глубже. Сейчас Лошадь вернётся – расскажет.

А зачем ты его Лошадью назвал? Это моё! Я его так называю. Чтобы ему обидно было. А если все будут так называть – не будет в этом обиды. Станет просто ярлыком прозвища. Не будет это ему стимулом.

– Еол, – позвал я бойца. Вот такая вот дикция у меня, – тут в танхе лук ессь. В тне.

– Там кровищи! Кишки, говно. Ну её! – махнул он рукой. Не отрываясь от наблюдения за противником меж танковых катков, – пушка там – разбита. Затвор – не закрывается. Пулемёты – не смогли вынуть. Порожняк, короче. Только зря в вонючке изгваздались. Ну ты и дал! Там всё – вперемешку. Гранатой? Не, я не видел. Видел, как ты бежал к танку, потом прикрывал тебя.

– Шашипа!

– Не за что! Это тебе спасибо! Такого я ещё не видел! И не увижу! Никогда! Ну, ты дал! Одной очередью с танка всех положил! И на той стороне? Не, этого не видел. Я видел, что ты выпрыгнул из окопа и к танку шагнул – потом не до того стало. Ты ещё и танк взорвал! А как ты им гранату внутрь сунул? Открыт был? Серьёзно? Придурки! Знал бы – сам бы залез. А ты видел, как они Воробья раздавили?

Я кивнул.

– Суки! Поделом им! Мало их было убить. Правильно ты их! Мало убил – ещё и осрамил! Ловко ты придумал. Завидую. А вот и толстый. Ты не обращай внимания, Дед. Это я со страха – болтун. Так я – нормальный. Мне ещё не приходилось бывать в таких переплётах. И если бы не ты – лежал бы кучкой навоза, как Воробей. Я – должник твой. Дважды уже. Жизнь должен. Не смотри так. Я – серьёзно. Сына бы назвал в честь тебя. Но, больно уж имя у тебя... Обиван. Молдованин? Или прибалт? На чурку – не похож.

– Луссхи.

– Русский? – Егор покачал головой, – Бывает же.

Приполз библиотекарь. Стало тесно. Это при том, что ноги его остались снаружи.

– В селе – румыны. Села-то нет уже. Всё сгорело. И румын – как грязи. Бой идёт там, за бугром, где мы вчера были. Вот, собрал всё. Вода, сухпай. Патроны и гранаты. Как вы, Обиван Джедаевич?

Егор опять осуждающе качает головой. Да, Егор, понимаю, что косяка я дал. Надо было мне назваться Обиваном Джедаевичем Кенобевым? Смешным показалось. Так, я! С мякушкой в голове! С другой стороны – я не рассчитывал так долго задержаться в этой легенде. Думал – сгину в плену, как тысячи и тысячи других. Прочтёт кто из НКВД бумаги расстрельные после войны, поймёт – куда делся Медведь. А я – выжил. К своим – вышел. И опять дурканул – назвался особисту тем же именем. Тоже, на расстрел рассчитывал. Покуражиться захотелось напоследок. Смешно? Вот теперь – ходи чучелом-мяучелом, смеши людей.

– Что делать будем, командир? – спросил Егор. Смотрят на меня. Ждут.

Качаю головой:

– Нифефо. Жём.

– Жжём или ждём? – переспросил Егор.

Показал ему два пальца. Типа, второй вариант. Потом изобразил работу ложкой у рта, приложил ладони к щеке, закрыл глаза.

– Жрём и спим? – переспросил Егор.

Я кивнул.

– Вот, что мне нравиться в тебе командир, так это стиль твоего командования! – Он улыбался, – никогда ещё мне не приказывали на поле боя спать и жрать. И выживать. Так ты приказал вначале? Я – помню.

– А румыны не полезут? – спросил Санёк.

– Что им тут делать? – ответил словоохотливый Егор, – тут одни трупы. А трупов – везде хватает. Зачем сюда за трупами идти?

Помолчал, сосредоточённо жуя галету, покачал головой:

– Если не полезли, когда их Дед так унизил... Долбили знатно. Если бы ты, толстый, не докумекал бы под танк лезть – точно бы крышка нам. Как Переверзеву. От позиций наших – ничего не осталось. Ей, толстый, а ты где всё это взял?

– Да не у нас. У нас можно не искать. Пришлось к румынам ползти.

– И не спужался? – удивился Егор.

– Как-то нет. Обиван Джедаевич научил, как не бояться.

– И как? – Егор заинтересовался.

– Надо мусор из головы выкинуть.

– А-а-а, – разочарованно протянул Егор, – это я уже слышал. Я думал, что-то новое. Дельное.

– Мне – помогло! – сказал Сашок.

Егор только хмыкнул:

– Что там у тебя выкидывать-то? Пустая башка и есть – пустая.

Они стали собачиться.

Я попил воды сквозь стиснутые зубы. Челюстью совсем не хотелось двигать. Больно. Сломал? Или просто отшиб? Я – не врач. И опыта у меня такого нет. В каких бы передрягах не был – челюсть сберёг. Не ломали никогда. Нос – было, ломали.

От воды стало легче. Прояснилось в глазах. Перевернулся, хотел вылезти.

– Там снайпер шалит, – предостерёг Егор.

Надо было видеть глаза Сашка.

– А я?

– Головка ты... Я знал, что с тобой ничего не будет. Дуракам – везёт. Не подстрелили же.

– Снайпер не может видеть в прицел – дурак ползёт или умный, – возразил Сашок.

– Да по тебе за версту видно – лошадь ты и есть.

И они опять начали собачиться. Всё же я выполз. Надел каску, чехол которой стал сеткой – так его располосовало вдоль и поперёк. Держался только на замёрзшей грязи. Оттает – свалятся все эти лоскутки. Приподнялся на локтях, осмотрелся.

Кое-где ходили солдаты противника, что-то собирая с тел. По дороге шли подводы, конные упряжи артиллеристов. По обочинам тонкими ручейками текла пехота.

Прорвались! Всё же они – прорвались. Стали бы они пушки снимать с позиций. Обидно. Досадно, но – что я могу?

Вот бы по ним сейчас из пулемёта! Подписать себе расстрельный приговор? У нас одна не полная лента. И та – россыпью. Их ещё надо от грязи оттереть и в ленту снарядить. И пулемёт почистить.

Раздавят. Как-то не стало у меня боевого азарта. Атака с голой, хм, кормой, на танк – съела весь запас безумия. Безумие – это если быть честным. А если душой покривить – отваги. Нет больше отваги. Рациональное эгоистическое осталось. Вот оно мне и гундело в затылок – "Не гони волну!". Не рыпайся. Не высовывайся. Свой лимит удачи ты исчерпал ещё стоя на башне. Спрыгнул – уже неудачно.

И так – шикарно повезло, что румыны не стали доводить дело до конца – не пошли "зачищать" нашу позицию. Немцы – пошли бы. Немцы – упёртые. Для них – "авось", "небось" и "как-нибудь" – понятия незнакомые, чуждые. Стрелял пулемёт – убедись, что пулемёт разбит, пулемётчики – трупы. Порядок такой. Тыл должен быть – зачищен.

Так что – повезло нам. Никто не пришёл на "зачистку". Тупо – повезло. Но, испытывать удачу – больше не хочу. Незачем. Бой – проигран. Даже открою я огонь, положу ещё десяток румын. Потеряю этих двоих, возможно, сам сложусь – не вечно же Рояле-отправителю спасать меня? На результате битвы это никак не отразиться. Как текла река румын – так и будет течь. И ладно бы – в этом была опасность для других бойцов нашей доблестной, непобедимой и т.д. Красной Армии, тогда был бы смысл в наших смертях. Так нет же – побродят эти цыгане по заснеженной донской степи, помыкаются, помёрзнут, поголодают, да и начнут сдаваться сотнями в плен. Так было по учебникам истории, что я учил в школе. Почему сейчас станет иначе?

Посмотрел на белое пятно Солнца, что едва пробивалось сквозь марево свинцового неба. Снег будет к вечеру. Укроет павших, как саваном. До весны. А нам – прошкериться до темна. А там – видно будет. Не впервой, авось, из окружения выходить.

Посчитал замершие гробы танков. Из спортивного интереса. Шесть. С моим. А вон вижу и наш броневик БА-10. Двери – распахнуты. Башня – набок. Стоит на пепелище, как памятник.

Итак, шесть. Хотя, что там, за пепелищем села – не вижу. Там ещё были, у наших, пушки. Могли ещё набить.

Хотя, какая разница? Шесть или шестнадцать? Ясно одно – даже если румыны и прорвались, далеко они не уйдут. Как боевая единица из расчётов штабов противоборствующих сторон это подразделение румынской армии исчезнет. И продолжительность их одиссеи зависит только от наличия у нашего комфронта генерала Рокоссовского загонщиков. Той же конницы. Рокоссовский же командует нашим фронтом? По-моему, так. Да и этот гамбит с мешком окружения со специально оставленной прорехой – хитро. В его стиле.

А может свалить сегодня ночью из доблестных рядов непобедимой штрафной роты, найти генерала, спросить в лоб: "Помнишь меня?" Смешно. Вспомнит ли он командира полка самоходок, которому вручал знамя? Сколько у него было таких протокольных мероприятий? Запомнит ли он? По себе сужу – такие протокольные процессы в памяти не задерживаются. Идею записываем в раздел бредовых.

Мои соратники, наконец, перестали брехать. Поражение потерпел библиотекарь. Иначе и быть не могло, он же – интеллигент! Егор – не интеллигент, он не может стерпеть, смолчать. Он и довел толстого до того, что библиотекарь решил отмалчиваться. А молчащего толстяка и Егору стало неинтересно подкалывать.

– Что решил, командир? – спросил Егор. До меня решил докопаться?

Я покачал головой. Боец нахмурился.

– Тут будем сидеть или прорываться будем?

Опять качаю головой. Тыкаю пальцем в землю. Ещё больше хмуриться. А ты думал, я там точку прорыва искал?

– И долго? – опять спросил Егор.

Я ткнул в Солнце, провел рукой на запад.

– До вечера? А ночью?

Я пожал плечами. Там видно будет. Вполз под танк, на расстеленную румынскую шинель, ещё одной – накрылся. Ждём. У моря погоды. Идти нам некуда. К своим – не прорваться. И, где они – свои? Что от роты осталось? А к другому подразделению выйдем – дезертирами посчитают. Мы и так – штрафники. Куда дальше то?

Пригрелся – уснул. Как тот дембель – опытный, быстрозасыпающий.

Вечер не принёс изменений. И, слава Богу! Не принёс и идей. Ни в мою голову, ни в головы моих соратников. Егор опять стал тиранить толстого. Тот изредка огрызался.

Замёрзли, как бобики. Как стемнело, покинули надёжную, но стылую крышу танка, заново откопали обвалившийся пулемётный окоп. Повалил снег. Так и лежали втроём, тесно прижавшись друг к другу, закутавшись в шинели убитых нами румын. Есть хотелось, но рот открывать не хотелось – больно.

Казалось, от холода – не уснёшь. Уснёшь. Ещё как уснёшь! Проснёшься ли? Вот в чём вопрос.

Когда меня стало морить, выбрался из уютного и хоть как-то тёплого шалаша, что мы соорудили из винтовок, вбитых штыками в землю, и шинелей румын, пошёл побродить по округе. С ножом в руках. Не таскать же пулемёт? И от румынских винтовок – понтов нет. Автоматов или даже пистолетов у нас не было. И свои – автомат и пистолет – я утопил. Растяпа!

Переходил от одного белеющего холмика к другому. Мародёрствовал. Шинели уже не снимешь – тела окоченели. Как брёвна. Пистолет искал. Не нашёл. Плохо. Это у немцев с короткостволами – богато. У каждого унтера, каждого пулемётчика, миномётчика. А тут даже миномётчики были с карабинами. Зато патронов и гранат набрал. Еду у трупов не брал. И личные вещи не трогал. Зачем они мне? Смертнику?

К дороге тоже не лез. Там, даже ночью, продолжалось скорбное шествие. Как будто какая-то бесконечная похоронная процессия. В мою сторону не стреляли – и то хорошо. По этой же причине к селу не удалось близко подойти. И в окопы штрафников не сунулся. Вдруг там румыны решили прикорнуть? Шум мне не нужен.

Вернулся к подбитому мной танку. От него отталкиваясь – нашел своих соратников. Пощупал – живые. Спали. Дети. Чисто – дети. Подстелил себе под пятую точку ком шинели, укрылся сразу двумя, сел по-турецки, стал протирать патроны найденной байковой тряпкой. Её бывший хозяин планировал портянки сделать? Будет ветошь.

В прореху штанов быстро проник холод. Не получиться по-турецки сидеть. Встал на колени, зад положил на пятники сапог. Так теплее, но долго так не усидишь – ноги затекают.

Снарядил лету до конца, зарядил пулемёт. Его бы вычистить. И смазать. В темноте? На морозе? Под снегом? Авось, вытянет.

Растолкал Егора. Промычал ему что-то. Он кивнул, натёр лицо снегом. Сел. Потом встал и пошёл по третьему кругу мародерничать многострадальные тела румын. А я забрался на его, пригретое, место. Обнял ледяной пулемёт. И мгновенно уснул.

Так больно и так неприятно! Зачем вы меня тормошите! Идите вы все на...! И в...!

– Дед, вставай! Румыны! К нам идут!

– К бою! – прохрипел я.

Но, проснулся не сразу. Последовал примеру Егора – зачерпнул снега, натёр лицо колючим снегом, что даже не думал таять при контакте с кожей. Я – хладнокровный зомби? Похоже на то. Осторожно открыл рот, сунул туда снега. Терпимо. Значит – обошлось. Заживёт. Снег был со вкусом мертвятины, пороха, взрывчатки и выхлопных газов. Мерзость. Хотел выплюнуть – застонал в голос – больно. Лошадь дал мне флягу. Толку – вода в ней замёрзла, как ни тряси.

Проснулся. Только начало сереть небо на востоке. Снег продолжал падать. Не густо, так, мелким инеем, носимый порывами легкого ветерка, почти невидимый в сереющем рассвете. Ещё подморозило. Вздохнул. Мы – выжили. Ещё одну ночь. Надо выжить ещё и день.

Что там утро принесло? Румыны. Три человека шли от дороги в нашу сторону, внимательно осматривая тела.

– Сидите тут! – говорю своим.

Беру пулемёт и ползком, раздвигая руками снег, ползу под танк. Ползу бесконечно долго. Вот и вонючий, стылый, и, уже безопасный, танк.

Выставляю ствол меж катков. Один из румын это заметил. Закричал, припадая на колено, вскидывая винтовку. Двое других – последовали его примеру.

Стреляю короткую им под ноги. Залегают.

– Идите на буй! – кричу. И стонаю – рот опять свело судорогой боли.

Стреляю опять короткой. Перед лицами румын взлетают фонтаны снега и мёрзлой земли. В меня тоже стреляют. И не только эти. От дороги бежит цепь солдат.

– На буй! – опять кричу, плевав на боль.

И ещё раз укладываю перед их лицами пули. Не понимают. Прочерчиваю цепочку фонтанчиков меж двух румын. Оглядываются. Доходит? Отделяю фонтанчиками снега ещё одного. Дошло, что не убить вас хочу, а прогнать?

– Идите на буй!

Дошло. Поползли обратно. Сначала – ногами вперёд. Потом видят – не стреляю, разворачиваются. Через метров десять один рискнул приподняться. Видят же – не стреляю. Поднялись и припустили бегом к дороге. Встретились с цепочкой, наступающей от дороги, что-то обсудили, повернулись ко мне:

– На буй! – донёс до меня ветер.

Стреляю в них. Сильно выше голов. Развернулись и припустили к дороге. Лишь один, который меня первым и заметил, вскинул руку и помахал. И ему я пострелял. Сильно завышая. Чтобы не попасть.

Бегите. Нет у меня желания сегодня вас убивать.

– Ей! Братцы-кролики! Как вы там? – кричу я в тыл.

– Нормально! – слышу голос Егора.

И это – хорошо. Сначала хотел тут остаться. Но быстро замёрз. Пополз обратно. Оба бойца лежали с винтовками в осыпавшихся окопах. С напряжением ждали завершения моего поползновения. И вот я съезжаю в окоп.

– Война временно откладывается соглашением сторон, – возвестил я.

– Ну, раз прятаться уже не надо, то надо огонь развести, – Егор довольный потёр руки друг об друга, – Лошадь, дуй за дровами!

– А что сразу я? – возмутился Сашок.

– Потому что ты – Лошадь! Понял?

– Нет!

– Заикали вы! – ору я. От боли, от стресса, от усталости, – Щас оба – нах пойдёте! Мне что вам, гля, график установить? Или, как дети, конаться будите? Я, глять, вам щаз обоим шеи намылю! В атаку на дорогу с голыми... пойдёте! Как бабы, гля, раскудахтались! Бегом, мать... Бога... душу... дивизию!

– О, у Деда челюсть прошла, – ответил довольный Егор, придавая Сашку ускорения в виде пинка, – пойду, ёмкость поищу какую. Котелок. Хоть кружку, какую.

Чему доволен такой? Что я тут вторым армейским разговариваю? Или что вообще разговариваю? А тебе-то что до моих болячек?

– Э, Конь Педальный? Ты куда рванул-то? На танк посмотри! – кричу я, – Как ты бревно целое не увидел? Да, Лошадь, горе мне с тобой! И топор с пилой прихвати. А то тоже – не увидишь.

– Глаза пилоткой обшиты, – прокомментировал Егор.

– Напоминаю – это танк. И он – не сгорел. Значит – в нем полно горюче-смазочных материалов. Улавливаешь мысль? Горючих. – Продолжил я.

Потом повернулся к Егору:

– А ты что скалишься? Уже нашёл тару, кондитер-универсал? Кого ждём? Мадьяр – в собутыльники?

Бойцы тащат бревно, пилят его двуручной пилой, колют чурбаки на мелкие колышки, разводят огонь. Топливо слить не удалось, в вот вымочить тряпку в бензине – вполне. Пошло на розжиг.

Я – бездельничаю. Типа, их контролирую, за румынами поглядываю. Вдруг – бой? А я – уставший?

А вот и гости. На дымок слетаться стали. Отгоняю нахлебников пулемётными очередями.

Греем на огне тушёнку. Запиваем тёплой водой – не дождались кипения. Пусть – пронесёт. Это будет позже. Не сейчас. А сейчас – теплый поток бежит по пищеводу, распространяя волны жизни по организму. Потом ели горячую тушёнку, накладывая на плитки галет. Облизывали грязные жирные пальцы – саниструктор упал бы в обморок. А кишечные расстройства – радостно спешат на огонёк.

Опять прогоняли любопытных румын. Пришлось даже им по ногам стрелять.

– Думал – всё! Без боя – не уйдут. Ушли, – сказал Сашок. Он смотрел на банку сгущёнки, что варилась в котелке. С таким видом смотрел, будто это не кипящая вода, а Ю-Тьюб в планшете с надгрызенным яблоком.

– Повезло. Что не немцы. Были бы немцы – вчера бы нас ещё "зачистили". Порядок у них. А эти – совсем дикие. И ленивые. Видимо, командования у них совсем не осталось.

– Думаешь? – спросил Егор.

– Если бы были офицеры – ушли бы румыны? Некому их в атаки гнать. Вот и не лезут, – пожал я плечами. Я сидел лицом к дороге.

– Куда же они делись, офицеры ихние?

– Кто знает? – опять пожал плечами я, – может, выбили их. Может, драпанули в первых рядах. Вот переловят их, тогда и спросят.

– Ну, мы об этом не узнаем, – махнул рукой Егор.

– А тебе не всё равно? – спросил молчавший библиотекарь, не отрывая глаз от банки, что забавно подпрыгивала на дне котелка.

– Всё равно, – пожал плечами Егор, – просто, любопытно. Дед, а зачем её варить? Она и не варёная – мёд и мёд.

– Увидишь. Варёная сгущёнка – совсем другой вкус. Не боись – хуже не станет. Кстати, Лошадь, спасибо за сгущёнку. Где ты её только отрыл?

– Отрыл. Именно – отрыл. Свои вещи искал, вот и отрыл. Заначка была. На чёрный день.

– Что, он уже наступил?

– Надеюсь – нет. Просто, я понял – чушь всё это. Незачем откладывать на "потом". Завтра для тебя может и не быть.

– Верно, – кивнул я, – не откладывай на завтра то, что можно съесть сегодня.

– И то – истина, – согласился Егор, подпрыгивая, – долго ещё ждать?

– Нет, не долго. Ты бы чаю поискал.

– Не надо искать, – сказал Сашок, не отрывая глаз от банки, – есть чай.

– У тебя, как в Греции – всё есть? – спросил я.