Текст книги "Завтра будет вчера (СИ)"
Автор книги: Ульяна Соболева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
* * *
Отрицательно покачала головой. Он говорит, но я не слышу слов. Точнее, они заглушались шумом ушах. Нарастающим гулом, от которого сдавливало виски и закричать хотелось. Мне снова становилось холодно. Очень холодно. Будто он не говорил, а замораживал каждым словом.
– Не было никакой записки.
Резко упала на корточки, чувствуя, как подкашиваются колени.
– Не было, понимаешь?
Я вскинула голову, он все еще не смотрел на меня.
– Я просидела в нашей беседке до вечера. Меня Артур забрал, – на глаза наворачивались слезы от воспоминаний, – Я несколько раз бегала к вам домой, но мне никто не открыл.
* * *
– Не знаю, Нари. Была или не было. Тебя больше не было со мной, вот что я знаю. Нигде не было. Я звонил потом, когда мы устроились, а ты номер сменила.
Наклонился к ней и поднял с земли.
– Только я теперь уже не мальчик, Нари. Я записки писать не стану больше. Я ответов хочу и тебя хочу себе.
* * *
Сменила. Я телефон тогда потеряла. Он просто пропал. И мне новый купили. Но старую симку, оформленную на брата, Артур наотрез восстанавливать отказался. Я с ним тогда недели две не разговаривала из-за этого. Знала, почему не хочет, почему новую взял – чтобы Артем мне позвонить не мог. А потом я поверила, что он не просто не мог, а не захотел.
– Ты говорил тогда… Ты говорил про Артура, – я пыталась отстраниться от него. Мне нужно было расстояние, чтобы мыслить ясно. Чтобы попытаться собрать воедино все части того пазла, который он сейчас раскрыл и бросил прямо в лицо. И каждый из маленьких кусков режет кожу. Цинично и больно впивается в плоть. Машинально подношу ладони к лицу, касаясь щек.
Он не лгал. Нельзя лгать вот так: с такой болью в глазах. И не просто с болью, но и со злостью.
– Что тебе сказал мой брат?
* * *
– А у него не хочешь спросить? Пусть он тебе расскажет. Да и не важно сейчас. Как ты сказала, прошлого не вернуть? К черту прошлое. Я за тобой приехал. И я больше не намерен от тебя отступаться.
А потом рванул ее к себе и посмотрел в глаза.
– Надо будет, я твоему церберу пасть голыми руками раздеру. Но ты не выйдешь за него. Потому что ты его не любишь. Ты моя, понимаешь?
Привлек к себе за волосы и жадно впился в ее рот, сжимая в объятиях так сильно, что чувствовал хруст костей.
* * *
Иногда нам нужно, чтобы кто-то принял решение за нас. Кто-то, кому мы доверяем больше, чем самим себе. Кто-то, без кого все самостоятельные действия перестанут что-либо значить.
Я перестану значить что-либо без него. Поняла в этот самый момент. Все это время так глупо обманывала себя, уверяя, что смогу без него. Жить смогу, существовать, дышать. Любить. А не могла. Только сейчас вздохнула полной грудью. Когда слова его услышала. Когда губы его на своих почувствовала. Тот самый пазл. Если кусочек подобран неправильно, то он не встанет на чужое место, как бы усердно ты его не втискивал туда. Он был моей частью. Той самой единственно правильной. Только сейчас себя целой наконец-то почувствовала. Впервые за столько лет.
Зарылась в его волосы, исступленно отвечая на поцелуй, прижимаясь к сильному, будто стальному, телу. Слишком слабая, чтобы противостоять тому искушению, которое звучит в его словах.
– Я тебя люблю, – отрываясь на доли секунд, чтобы тут же целовать их снова, – тебя.
И мне плевать, что видят проезжающие по эту сторону дороги машины. С ним мне плевать на всех и на все. Только бы вот так прижимал к себе. Он все правильно сказал – его. Настолько его, что кричать хочется об этом.
– Твоя, – проникая ладонями под футболку и обнимая его за талию, закрыв глаза в наслаждении чувствовать жар его тела, – всегда была твоей.
* * *
Обхватил ее лицо руками, целуя соленые губы и вздрагивая от этого «Я тебя люблю».
Вот и все… Это было быстро. А теперь заставить дать мне то, что нужно. Только внутри горечь кислотой разъедает. Поздно уже слова эти слышать. Под откос летим, маленькая. Только я со страховкой, а ты без.
И мне свою обрезать хочется и падать вместе с тобой.
Оторвался от ее губ и в глаза посмотрел.
– Моя. Запомни навсегда – только моя.
ГЛАВА 11. Артем, Нарине
Я узнавал ее заново. Сопротивлялся этому узнаванию, злился на себя и все равно погружался в это безумие глубже и глубже. С каждой нашей встречей, с каждым ее взглядом, словом, прикосновением меня затягивало обратно в прошлое. В нее затягивало с головой. Нет, не на дно. В моей маленькой мышке этого дна никогда не было. Она как нескончаемый космос. И с каждым разом с меня слезал налет копоти и грязи, как будто очищался рядом с ней, слой за слоем сбрасывал свой мрак, позволяя лучам ее солнца отогревать меня. Я слишком хорошо научился распознавать ложь во всех ее проявлениях, чтобы понять – Нари не лжет мне. Она искренна со мной настолько, насколько я лжив с ней.
Наверное, я слишком долго был один. Одичавший, закаменевший и обозленный на всех и на каждого, и на себя, прежде всего, за то, что не защитил свою семью, за то, что позволил ей развалиться на части. Я винил в этом Нари, ее родню, проклятые обстоятельства. Но чем больше смотрел в глаза ее темные, тем больше понимал, что вины Нарине здесь нет. Она, как и я, жертва чудовищных обстоятельств. И постепенно я начал осознавать, что не смогу ее отпустить. Не смогу поступить так, как хотел в самом начале. Не смогу погрузить ее в тот мрак боли, в который хотел. Она слишком чиста для этого.
Я заберу мою мышку себе, потому что она моя. Я чувствовал это на каком-то ментальном уровне, видел в ее глазах, ощущал табуном мелких мурашек на ее золотистой коже, когда прикасался к ней кончиками пальцев.
Когда-то ее любовь ко мне была абсолютной. Мне не нужно было слышать от нее клятв или признаний, мне не нужны были какие-то доказательства – я просто знал, что она мной больна так же, как и я ею. И сейчас заболевал снова, беспощадно стремительно и тяжко. С осложнениями и бешеной лихорадкой. Она меня заражала. Как какой-то опасный, смертельный вирус. Я физически ощущал, как внутри расползается огненная паутина все той же одержимости ею, как и несколько лет назад. Потому что она опутывала меня ею, не давала ни секунды передышки, и я… я начал ей верить. Оказывается, мне безумно, до дрожи хотелось верить в этом проклятом мире хотя бы кому-то, и она была единственной, кто у меня остался, единственной, кто любил меня.
Возможно, я последний идиот или лох, но кто откажется от своего счастья, кто не захочет вынырнуть из грязи и сделать глубокий глоток кислорода, чтобы ощутить себя живым? И я захотел. Как-то отчаянно, надорванно захотел себе счастья с ней. Вернуть, оторвать с мясом все то, что у меня отняли когда-то. Выдрать ее у семьи, у друзей, у окружения и увезти. Да, я шел по второму кругу своего персонального Ада все той же дорогой. Повторяя точь-в-точь себя самого… жалкого слабака, поверившего, что армянская девочка бросит свою семью ради русского парня и сбежит с ним, закрыв глаза на свою многочисленную родню и на их проклятия.
Прижимал ее в очередной раз к себе, целуя шелковые черные волосы, вдыхая их запах, дрожа от неудовлетворенной страсти, и думал о том, что она не заслужила попасть под мой удар. Они все – да, а моя маленькая мышка ни в чем не виновата. Она такая хрустальная, что к ней даже моя грязь не пристает. И я очищаюсь вместе с ней от ненависти. Сжимаю в объятиях, рыча от дикого возбуждения, и не позволяю себе тронуть, перейти грань, которую она так нежно умоляет не переходить. И я терплю… даже сейчас терпел, полный решимости отомстить, взять, сломать я не смог. Понимал, что, если надавлю, получу от нее все, и не давил. Захотел правильно, захотел с ней по-настоящему. Так, как сейчас уже почти не бывает. В мире, где девственность больше не стоит и гроша ломаного, в мире, где она считается теперь недостатком или признаком неполноценности.
Я видел их предостаточно – шлюх разного возраста и достатка, готовых расстаться с невинностью с первым встречным. Озабоченных, обкуренных малолеток, сосущих члены своих дружков в очередной подворотне. Женщин, торгующих своим телом за смартфон, дорогую шмотку, бижутерию. Фото конченых блядей, заполнившие соц. сети, где в порядке вещей выложить свои сиськи, жопу в трусах и без, надутые силиконовые губы, сложенные в тупорылую утиную гримасу, в общий доступ и собирать лайки с репостами, выбирая, кто из самцов будет осчастливлен оттрахать эту пустышку или дать ей в рот. Целые форумы с картотеками вот таких вот потаскух, адреса, телефоны, кто и как дает и за сколько. Самцы делятся своей добычей и передают по этапу.
Вот среди всего этого дерьма Нари была чем-то светлым, чем-то бесценным в своей чистоте и стремлении ее сохранить… для себя же.
Теперь я был вхож в их дом так часто, как хотел. Меня принимали с распростертыми объятиями, кормили, поили и даже сажали за общий стол.
В мои обязанности входило охранять Нарине или сопровождать ее отца на деловые встречи, либо, когда дом наполнялся гостями, следить за порядком. А гости у них бывали чуть ли не каждый день. Многочисленные дяди, тети, сестры, братья. Понятия не имею, откуда их бралось так много и в таком количестве, а Нари смеялась надо мной, когда я пытался понять, кто есть кто, путался в именах и тысяча раз с удивленным видом переспрашивал, какой это по счету дядя и с чьей стороны. На самом деле я внимательно их изучал, пытаясь понять, насколько потенциально опасными могут быть те или иные родственники, насколько могут помешать нам с Тарасом разрушить империю Сафаряна. Но из них никто и не представлял особой опасности – так, прихлебатели, приезжающие пожрать на халяву, денег попросить, помощи и так далее. Карен с завидным терпением оказывал гостеприимство и помогал. Если бы я не ненавидел его так люто, я бы мог восхититься, но для меня Сафаряны были олицетворением зла и подлости, и они должны были заплатить за то, что сделали с моим братом, отцом и матерью.
Они потеряют все и поймут, что упасть можно намного быстрее, чем подняться. От их империи и обломков не останется. Я уже медленно выдергивал по кирпичу из ее фундамента, и очень скоро она рухнет, как карточный домик.
За мной никто не наблюдал. Все та же самоуверенность Сафаряна в том, что у него под носом не посмеют, или же в том, что он окружил себя преданными людьми, играла мне на руку. Я спокойно расхаживал по дому под видом проверки или обхода здания. На самом деле я собирал нужную мне информацию, сливая затем Тарасу. Подслушивал беседы, запоминал даты, имена, время.
У Сафаряна срывались сделки, он нервно мерил шагами свой кабинет, куда-то звонил, искал суку среди своих, а я в этот момент мог стоять за дверью и следить, чтоб к нему никто не вошел, пока ведутся важные переговоры, или он принимает у себя одного из партнеров. Все шло так, как я хотел и планировал. Чуть позже мне останется нанести последний удар и перед этим увезти мою мышку.
Я только забыл о том, что ее цербер вот-вот вернется со своей командировки. Он прилетел неожиданно, перед Днем Рождения Нари, перед приемом, который Карен собирался устроить в их доме. Сделал сюрприз, мать его. Не только ей, но и мне. Грант должен был задержаться в командировке, как минимум, еще недели на две. За это время я должен был успеть взломать компьютер Сафаряна и получить доступ к спискам поставщиков оружия и документам по состоявшимся официальным сделкам, нанести сокрушительный удар и забрать Нари.
Тогда я решил, что этого будет достаточно. Когда Карен останется без гроша в кармане у разбитого корыта, я отниму у него его любимую дочь. Пусть грызет себе локти, воет на луну и проклинает нас обоих, а еще лучше – пусть пустит себе пулю в лоб.
* * *
Давно меня так не клинило, как сегодня. Я научился контролировать ярость еще в армии. Я тщательно ее скручивал ментальными цепями, не давая себе потерять контроль.
А сейчас сорвался, как завеса красная перед глазами опустилась. И все, и пока хруст костей не услышу и кулак в кровавое месиво не погружу, не успокоюсь.
Потому что на них смотрел. На мою Нари с Грантом. Понимал, что это уже фарс, что она не с ним, а со мной, и что этой гребаной свадьбы не будет… и все равно срывало все планки. День за днем ждать, пока решится, пока начнет снова доверять, а у меня терпение лопается с треском по швам. Ведь это так просто – выхватить ствол и всадить ее церберу пулю между глаз, но тогда все полетит к чертям.
Смотрит на нее, как на свою собственность, насильно к себе разворачивает, ни на шаг не отходит. Чует, ублюдок, что что-то не так. Но эти взгляды я еще мог вытерпеть, а когда увидел, как он за руку ее берет, захотелось пальцы поотрывать. Развести в стороны и разодрать запястье напополам, а потом выломать к чертям его руки поганые, чтоб не прикасался. Стиснул челюсти до хруста, чувствуя, как задыхаюсь. Еще немного – и я сорвусь.
В себя уже пришел в туалете перед зеркалом. На отражение свое смотрю и кровь с костяшек разбитых смываю. Не помню, как бил кулаками по стенам или по двери. Ни черта не помню. В ушах все еще шумит, и в висках пульсирует.
Все. Не могу дальше ждать. Заканчивать надо с этим со всем. Вскрывать ноут Сафаряна и выходить из игры.
Дверь бесшумно отворилась, и я резко обернулся, занес кулак, готовый вырубить неожиданного гостя, и тут же руку опустил – она стояла в проеме двери и на меня смотрела. Сначала в глаза, а потом на костяшки сбитые. Взволнованная, бледная, дышит тяжело. Видимо, искала, куда ушел. Почувствовала, что у меня крышу рвет.
Отвернулся к раковине и снова под воду руку протянул.
– Лед принесешь? – спросил и через зеркало на нее посмотрел, ощущая, как волна злости снова поднимается.
* * *
Я будто переключала каналы телевизора, смотрела со стороны какую-то театральную постановку с собой же в главной роли. Но постановку некачественную, в каждом акте которой хотелось кричать «Не верю». Слишком наигранно, неправдоподобно. Слишком резкий запах парфюма, слишком сильные объятия, слишком тесно прижимается в танце. Все слишком, от которого тошнит и хочется сбежать. К нему. Туда, где волком смотрит исподлобья, сжимая кулаки. Он думает, я не замечаю, а мне оттолкнуть Гранта от себя хочется, потому что вижу, какой злобой глаза любимые наливаются при взгляде на моего жениха. Как же я не хотела праздновать этот чертов день рождения. Потому что знала – Артем обязательно будет на нем. Как и Грант со своими родственниками. Будут дорогие подарки и пафосные тосты, громкая музыка и обязательные фотографии со «счастливой парой». На все мои просьбы не праздновать с размахом, отец удивленно отвечал, что это мой последний день рождения, который устраивает он. И он устроит для своей принцессы самый настоящий праздник.
А я бы лучше провела это день вдвоем с Артемом. Мой первый день рождения после того, как он вернулся. После того, как вернул мне НАС.
Я улыбалась через силу многочисленным родственникам и знакомым, выслушивала их пожелания и принимала подарки, всей душой желая сбросить тяжелую ладонь Гранта со своей талии. Как же он меня раздражал. Злил даже звук его голоса и изучающий взгляд. Шептал мне на ухо, что соскучился ужасно, а я лихорадочно придумывала причины, чтобы отправить его подальше от себя. Пока он был в Армении, я могла устроить ему истерику по любому поводу только для того, чтобы поссориться, чтобы отдохнуть от его навязчивого внимания, чтобы с чистой душой выбрасывать букеты, которые он присылал, в мусорную корзину. Я переиграла, именно поэтому он приехал намного раньше, чем планировал. Почувствовал на расстоянии, что что-то произошло, но обставил все таким образом, будто решил устроить мне сюрприз.
– Завтра, Нара, завтра я заеду за тобой, поедем в кафе и поговорим.
– Пожалуйста, Грант, убери руку, – осторожно сжимаю пальцами его ладонь, обвивающую меня, словно крепкая петля.
– Даже не подумаю.
– Но здесь твои родители, мне неудобно перед ними, как ты не понимаешь?
– А после первой брачной ночи как ты к ним выходить собиралась?
Я замолчала, мстительно думая о том, что никак. Потому что буду не с тобой. Да, я уже решилась. Мне на это потребовалось несколько недель. Несколько недель на то, чтобы принять предложение Артема сбежать и пожениться в другом городе. Мы больше не были подростками. У него были связи, мы могли теперь жить, где угодно, вместе. К чему мне вся эта мишура дорогой и красивой жизни, если в ней не будет Артема? Я ждала только отъезда Артура. Потому что в последние дни брат стал слишком пристально следить за мной. За мной и за нашим новым охранником.
В этот момент отец подозвал Гранта и, по – отечески похлопав по плечу, стал представлять ему одного из гостей. Выхватила взглядом маму, оживленно обсуждающую что-то с другими женщинами, и быстрым шагом направилась в сторону уборной. Я видела, как в нее заходил Артем, и решила дождаться его неподалеку, просто чтобы сказать его, что люблю. Люблю бесконечно сильно, так, что только от мысли об этом становится больно. Дверь оказалась не заперта, и я скользнула внутрь. Стоит, смывает собственную кровь, а на стене рядом с зеркалом явные следы ударов.
– Не принесу, – подошла к нему и обхватила его ладонь своей, поднесла к губам и начала целовать ранки на костяшках пальцев, – если выйду отсюда, не смогу зайти обратно. Зачем? – пальцами глажу его скулы и приподнимаюсь на цыпочки, чтобы прикоснуться к ним губами, – Почему, Артем?
* * *
Целует мою руку, а мне оттолкнуть ее хочется и в то же время закрыть дверь изнутри и взять сейчас и прямо здесь. Только все равно прикосновения успокаивают, ласкают, раздирают на две части. Словно во мне два человека живут. Один злой и бешеный, а второй млеет только от того, что она рядом.
Потянулась ко мне, а я удержал, перехватывая руки, не давая целовать.
– Потому что думать больше не могу о тебе и… о Цербере твоем. Не то, что видеть вас вместе.
А потом дернул к ее себе.
– Как долго это еще будет продолжаться? – взгляд на губы ее опустил, и током садануло по всему телу. К себе рванул и жадно впился губами в ее рот, поворачивая ключ в двери, – Я убью кого-нибудь скоро, Нариии.
Впиваясь голодными поцелуями в ее шею, подбородок, ключицы, сжимая грудь обеими ладонями.
– Или тебя убью, – снова губы ее нашел и, подняв за талию рывком, усадил на край раковины, открывая сильнее напор воды и разворачивая кран в сторону.
Лихорадочно целую ее, проникая языком глубже, сплетая с ее языком. Не лаская, а утверждая свои права не только ей, но и себе. Сильно сжимая одной рукой за талию, а другой лихорадочно спуская рукав платья с плеча вниз, вместе с лямкой лифчика, лаская сосок большим пальцем через белое кружево, кусая ее губы, не давая увернуться, тяжело дыша прямо ей в рот.
* * *
Обхватила его за голову, прижимая к себе ближе, а хочется, до безумия хочется под кожу себе запустить. Или самой в него окунуться, чтобы изнутри чувствовать его сердцебиение дикое, как оно с моим перекликается. Мурашки эти ощущать под кожей, когда касается вот так нагло. Так дерзко, что стонать хочется, а я губы до крови кусаю. Свои и его. Прохладный воздух груди коснулся, и я всхлипнула ему в рот.
– Теееем, – тихим стоном, когда грудь сжал ладонью.
То притягивать его к себе, от отталкивать, чтобы в глаза посмотреть, как в них безумие пляшет, как дикими порывами ветра в глазах его носится. И в них не только похоть, но и яростное желание наказать. Будто своими прикосновениями чужие стереть хочет. Только на мне не остаются чужие. Я сама их не чувствую, как мне дать тебе это понять?
Прильнула к губам:
– Твоя. Чувствуешь?
Выгибаясь навстречу его ладони, лихорадочно задираю его рубашку, со стоном касаясь обжигающей кожи.
Наклониться, чтобы языком по шее его пробежаться, и снова мурашки от терпкого вкуса его кожи.
– А что потом? После того, как убьешь?
ГЛАВА 12. Артем, Нарине
Смотрю в ее затуманенные глаза и на губы припухшие, чувствую, как льнет ко мне сама, как тает в руках, податливая и в то же время гибкая, как кошка. Извивается, прижимаясь, и отталкивает, а потом снова к себе. А меня от этой игры то в жар, то в холод швыряет. Знала б она, что творит со мной, как снова крепко захлестывает удавку на моей шее своими тонкими пальчиками.
Когда кожи под рубашкой коснулась, глаза закатил от кайфа запредельного и тут же за волосы на затылке схватил ее, оттягивая от себя, заставляя запрокинуть голову.
Взглядом по губам скользнул вниз к груди с бесстыже торчащими сосками, к стройным ногам, которыми бедра мои обвила, и снова в глаза посмотрел:
– А потом… потом воскрешу и снова убью.
В голове пульсирует, что скоро меня хватятся, а вместе со мной и ее.
Стиснул челюсти и дернул корсаж вверх, закрывая грудь, поправляя рукав на место, другой все еще лаская ее бедро под платьем. Потом волосы ей пригладил. Дыхание Нари такое же рваное, как и у меня. Думает, отпущу ее сейчас? Черта с два… Мне нужно знать, насколько она моя. Убедиться в этом снова. Сейчас.
И в ту же секунду резко отодвинул полоску белых, кружевных трусиков в сторону и провел пальцами по нежной плоти, продолжая смотреть в глаза и зло усмехаясь, когда всхлипнула.
– А ты чувствуешь, насколько моя? – раздвигая мягкие складки и сжимая двумя пальцами клитор, а потом скользя чуть ниже к самому входу, дразня и едва проникая внутрь, продолжая смотреть в глаза и выдыхать в ее широко открытый рот, – чувствуешь, Нариииии, насколько ты хочешь быть моей?
И легкий толчок, и еще… Неглубоко, скользя вверх и вниз, цепляя клитор, дразня и останавливаясь.
Губы в миллиметре от ее губ, не целуя и пожирая взглядом, как искажается лицо Нари от наслаждения, от каждого движения моих пальцев. Такая податливая и чувствительная.
– Давай… молча, девочка, покажи, насколько ты моя, – быстрее растирая большим пальцем клитор, видя, как румянец заливает ее щеки и закрываются в изнеможении глаза. Сам приоткрыл рот, сжирая ее тихие стоны и сатанея от того, как тесно внутри нее, тесно, горячо и тааак влажно, бл**ь, что хочется проникнуть резко и на всю длину.
Сжимает слегка мои пальцы, а меня от ее пульсации трясти начинает, и пот по спине градом катится, – Покажи и отпущу тебя к гостям… давай, маленькая. Сейчас.
* * *
Вцепилась пальцами в его плечи, закатывая глаза от нарастающего волнами удовольствия. Он все быстрее двигается, а меня на части рвет от его прикосновений и кричать хочется о том, как я его чувствую. Так, что кажется, если остановится, я умру. Распахнула глаза, кусая губы, впиваясь взглядом в его лицо напряженное. На то, как рот открыл, как глаза свои голубые прищурил. По вискам капли воды катятся, а мне каждую слизать хочется. Только бы не закричать…
В глаза его смотрю и вижу, как в них море черными волнами бушует. И меня срывает одной из этих волн. Прикусила запястье, чтобы не закричать от безумного наслаждения, пронзившего тело. Нереально острого оргазма. До слез. В его взгляде триумф напополам с какой-то болью, а меня все еще колотит от бешеного удовольствия. Когда опустил меня на пол, обвила руками его шею и начала хаотично целовать, шепча, как сильно люблю его.
– Не могу без тебя, веришь? – В глаза его смотрю и снова к губам, – люблю тебя, Теееем…
* * *
Перехватил губами ее стон, зажмурившись до красных кругов перед глазами, пока ее трясло от наслаждения в моих руках, поглаживая пульсирующую плоть, продлевая ее удовольствие и собственную агонию. Потому что это, бл**ь, мазохизм – чувствовать подушечками пальцев, как дергается под ними твердый клитор, какая она мокрая и горячая чуть ниже, и застонать самому сквозь стиснутые зубы, представляя, как под эту пульсацию я вхожу в нее уже членом.
Подождал, пока она успокоится, целуя в губы уже нежно, не убирая пальцев, заставляя все еще вздрагивать от легких прикосновений. Красивая… безумно красивая в этот момент, щеки пылают, и взгляд пьяный, затуманенный. Шепчет мне слова любви, целует сама, а я платье ее поправляю и думаю о том, что ни хрена я ее не отдам никому.
Сотру с лица земли семейку проклятую, а она со мной останется. И плевать, хочет она этого или нет. Спрашивал я когда-то, а сейчас просто возьму свое. А ОНА МОЯ. И точка. Насрать на любое мнение по этому поводу.
Посмотрел на нее и резко за горло схватил, притягивая к себе, заставив распахнуть глаза от неожиданности:
– Верить? А он… он вот так тебя тоже? Позволяла, Нари? Позволяла ему, как со мной? Кончала с ним? Отвечай. Только не лги мне.
И пальцы сильнее сжал, все еще тяжело дыша и истекая потом от неудовлетворенного желания и напряжения.
* * *
Я даже не сразу поняла его слова, не услышала их – только угрозу, которая в голосе его появилась. Сжимает руки на шее, а до меня, наконец, смысл его вопроса доходит, и слезы пекут глаза от обиды. Она, проклятая, темной жижей внутри разливается, кислотой разъедает все послевкусие удовольствия, оставляя после себя полное опустошение. Ждет ответа, стиснув зубы, а меня от боли скручивает изнутри. Пощечину ему дала, захрипев, когда он сильнее сдавил горло. Напряженный, злой, а мне вцепиться в лицо его ногтями хочется. За то, что подумать так обо мне посмел. И горьким осознанием: а почему нет, Нарине? Ты только что позволила ему взять себя в туалете отцовского дома, как самая обычная шлюха. Там за стеной твои родители и жених, а ты только что бесстыже стонала ему в губы, полуголая сидя на раковине. Чем ты отличаешься от всех тех, кого он имел так?
Губы прикусила, только чтобы не заплакать, успокоиться. Лучше бы ударил.
Посмотрела в его глаза и, усмехнувшись, солгала:
– Кончала, – схватилась за его запястье, вонзая ногти, – каждый вечер с ним кончала.
И плевать, если озвереет. Я знала, каким злым он может быть. Видела не раз. Правда, с другими, не со мной. Но он никогда и не унижал меня так, как сейчас.
* * *
Жду ответа, а сам в глаза ее смотрю, и кажется, если скажет «да», сверну ей шею прямо здесь и сейчас.
Не успел руку перехватить, когда пощечину мне дала, а потом с вызовом в глаза смотрит и усмехается, а у меня снова на глаза красная пелена накатывает от слов ее.
Ударил наотмашь по щеке, так, что Нари откинулась назад к стене, волосы на лицо упали. Ладонь к губам прижала и смотрит на меня уже сквозь слезы.
А я ее в мрамор вдавил, сжимая за плечи обеими руками:
– Лжешь? Отвечай. Ты сейчас, – ударил кулаком возле ее головы, и она дернулась, – лжешь, мать твою?
* * *
Никогда не думала, что он ударить меня может. Только не он. Я от Артура могла пощечины ждать, но не от него.
И если бы сейчас не колотило самого крупной дрожью, то не простила бы, ушла бы к своим, и ничего бы он не сделал. Но я в глаза его смотрю, а в них ненависть чистая, только на самом дне взгляда надежда трепыхается. Дотронулась до разбитой губы ладонью и снова усмехнулась, думая о том, что скажу родителям. Придумаю что-нибудь. Только с ним не останусь.
А потом он кулаком по стене врезал со злости, и меня осознанием накрыло – ревнует. Ревнует, потому что слишком долго не был рядом, не знает, чего ожидать.
Вздернула подбородок кверху:
– А если не лгу? Что ты сделаешь, Капралов?
* * *
Смотрю ей в глаза, сначала в один, потом в другой. Черные от ярости… на дне слезы дрожат вместе с моим отражением. На губы взгляд перевел и непроизвольно большим пальцем кровь размазал, стирая.
– С ним оставлю, – прищурился, продолжая в глаза смотреть, – чтоб дальше кончала, а меня любила.
Наклонился еще ниже.
– Не хочу его объедки подбирать.
А сам щекой по ее щеке, запах вдыхая и изнемогая от ревности бешеной, от желания убить ее, и в то же время чувствуя, как меня самого любовь эта воскресшая сжирает. Тяжело дыша, глажу ее по волосам дрожащими руками. Не было у нее с ним. Кожей чувствую, не было. Не позволила.
* * *
Закрыла глаза, наслаждаясь прикосновением к его коже. Мой… какой же он… Сотканный из контрастов. Нежность вперемешку с яростью лютой. А меня от нежности этой ломает больше, чем если бы ударил снова. Губами по его щеке, лаская кончиками пальцев лицо.
– Идиот… Боже, какой же ты идиот… Самонадеянный.
Отстранилась и ногтями по его нижней губе провела.
– Хочу, чтобы тебе так же больно было. Вот тут. – ладонь его положила себе на грудь, – Извинись, Артем. Извинись за то, что спросил… за то, что объедками обозвал.
* * *
Руку ее своей накрыл, чувствуя, как бешено бьется ее сердце, и, скользя ртом по щеке, губы соленые нашел, жадно прижался к ним, судорожно выдыхая.
ДА. МОЯ.
И тут же как хлыстом изнутри, аж вздрогнул, понимая, что ударил. Ослабил натиск, языком кровь слизывая и целуя нежно, зарываясь руками в ее волосы.
Лбом к ее лбу прижался.
– Мне больнее, – хриплым шепотом, – поверь, маленькая, мне намного больнее.
Я не лгал. Выворачивало меня рядом с ней всеми нервами наружу. Никакого контроля, и ненависть куда-то испарялась, накрывало меня, ломало.
Отстранился, заглядывая в глаза.
– Не бросишь его, убью вас обоих, понимаешь? Уходи от своего цербера, Нариии.
* * *
Он не извинился. Я потом не раз и не два буду вспоминать, что не извинялся, потом, когда задыхаться буду у его ног от той правды, которая раздавит меня, а сейчас меня продолжало крошить на кусочки от его нежности. От слов его, и я видела в его глазах – не лжет. И тонна боли в них. Боли, которую вычерпать хочется нежностью своей. Обхватила его за затылок, притягивая к себе, снова, будто токсикоманка вдыхая его запах.
– Так забери сам. Забери, когда устанешь ждать.
* * *
– Заберу, не сомневайся, – снова поцеловал в губы и к себе сильно прижал. И опять это ощущение, словно она совсем другая Вселенная. Ее семья где-то там, по ту сторону Черной дыры, а она, как солнце, вокруг меня вращается. Греет, обжигает.
Где-то в коридоре послышался голос ее матери, и Нари вздрогнула, а я палец к губам прижал и за дверь выглянул.
Лусине на второй этаж искать пошла, а я волосы Нари поправил ей за уши, пропуская пряди сквозь пальцы.
– Я ухожу, а ты умойся, маленькая. Приведи себя в порядок.
Наклонился к ее уху:
– Завтра заберу из универа, соскучился по тебе невыносимо, придумай для своих что-нибудь, – губы ее снова пальцами тронул и прошептал, – МОЯ… помни об этом.
Приоткрыл дверь, выглянул наружу, одной рукой продолжая обнимать ее за талию, поцеловал еще раз и выскользнул в коридор.
* * *
К гостям подошел сзади, проверяя звук на рации, оглядываясь по сторонам.
Тихо все. Никто и не заметил, что меня не было. Обвел взглядом толпу и увидел, как Артур, прищурившись, смотрит прямо на меня. Исподлобья. Зло смотрит. Словно знает, где я был и что делал. Подозревает мразь. Я усмехнулся и отвернулся. Ничего, урод, скоро ты плакать будешь от своей ненависти и от бессилия.
Потасовка началась неожиданно где-то слева. Я краем глаза выцепил, как один из гостей толкнул другого возле выхода на веранду. Пошел в ту сторону, надеясь, что драки не будет. Так, поорут, кулаками помашут и все, но я ошибся – в руках одного из парней блеснул нож. Черт. Откуда они взялись? Кажется, семейка Гранта или друзья его. Обыскивал не я, а внизу на входе. Как нож пропустили? Или тех, кого Цербер привел, не проверяли?
