Текст книги "Маршрут - 21 (СИ)"

Автор книги: Ульяна Молотова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Может хоть в ней что-то проясниться.

Оля схватила второй том и перескочила на четыре десятка страниц вперёд. Читала быстро, выбрасывая за борт огромные пласты статистики в виде графиков, таблиц, соотношений и тому подобного, переходя ближе к выводам. Зубрёжка в школе научила экономить время при чтении. А говорят, что лишняя трата времени. Главное знать, где применять!

«Сталин умер в пятьдесят третьем году, весной. Инсульт. Старость и нервы. На счёт его смерти было много слухов и конспирологических теорий, но на то они и конспирологические, что верить в них дело глупое.

Когда Иосиф Виссарионович умер, вся страна погрузилась в траур. Множество противоречивых моментов было в истории и его правлении: репрессии, коллективизация, политическая паранойя, цензура. Однако в тот момент большая часть населения как-то и забыла об этом. Может, люди понимали необходимость, а может, просто закрыли тогда на это глаза. Но как можно закрыть глаза на такую трагедию? Действительно ли всё было оправдано? Во всяком случае, с наступившей демократизацией общества наступила и критика сталинской эпохи.

С этим связана и интересная история, что была описана в книге. В партию тогда, после Великой Отечественной и в 50-е шло много карьеристов, некоторые даже пробивались на высокопоставленные должности. Хрущёв был таким же. Колхозник, если говорить напрямую. Да только упрямый, алчный и наглый, жадный до власти. Сталин умер, потому созвали экстренный съезд партии. Там-то Хрущёв и начал свою речь о культе личности и его последствиях. Там преступление, там диктатура, тут безнаказанность, тут принуждения и многое другое. И все его выслушали и согласились со многим. Конечно, многие проблемы были и культ личности отрицать неправильно, но сильный лидер в тяжёлые времена попадает в глубоко почитаемый список вещей, что сплачивают людей и помогают выстоять в неравной борьбе. Народ сначала объединяли православие и тяжёлая ноша, что вместе воспитали в людях жертвенность и сочувствие, и в это же время неприязнь ко всем, кто из общей массы выбивается или неоправданно начинает жить сильно лучше. Только вот, к сожалению, часто это становилось очень лицемерной завистью.

С приходом же в умы граждан марксизма, идея о равенстве перед богом превратилась в идею о равенстве перед друг другом на основе экономических взаимоотношений. Но даже так, быстро избавится от простого желания найти себе идола – не получилось. Уважение обязано быть и присутствовать, но в равной степени соседствовать с умением здраво оценивать действия почитаемого человека.

Возвращаясь к демократизации, решили тогда съезд партии в тот же день полной версией прокатить по телевидению, что стало поворотным моментом. Волна народного негодования не заставила себя долго ждать. По всему соцблоку. В КПСС стали приходить сотни тысяч гневных писем, начались забастовки и митинги. Огромная часть населения была против «десталинизации», и власти, на удивление, решили народ послушать. Народу пообещали не делать поспешных решений и на той же неделе Хрущёва сместили. Несомненно, он был недоволен: – «Да как вы не видите! Вы же сами были согласны! Я уважаемый человек, вы не имеете права!» Карьерист и в коммунистической партии карьерист. Человеческие пороки присущи любому строю, народу, стране и государству.

Сместили провокатора тогда на должность мелкого работника архивов, да шутки ли ради заставили проверять дела репрессированных граждан. Нельзя называть расстрелы и высылки целых народностей «шуткой», и всё же было это очень иронично. Проработал там Хрущёв лет пять, а потом оказлось, что спился он и повесился в этих же архивах.

Тогда в активном партийном противостоянии выступили Берия и Маленков. Первый выступал за активное противостояние с коллективным западом, не отрицал возможности открытого военного конфликта, второй за мягкое сближение со странами Европы, Азии, Африки. Давление экономическим и культурным авторитетом, уровнем жизни, а не стальными кулаками и красивыми лозунгами.

В одном оппоненты всё же были согласны, после вынужденных потрясений войны обществу требовалась демократизация, возможность вновь управлять жизнью, что несколько (сильно) контрастировало с милитаристским настроем Берии. Потому и Генеральный Секретарь Центрального Комитета превратился в Главного Секретаря Народного Совета СССР. Вообще, коммунисты, оказывается, очень любили разного рода аббревиатуры и меняли их как перчатки. На западе такое называли «ребрендинг». Помогает откинуть старые предрассудки, всё же людей очень просто в этом плане обмануть. Но, если ложь на благо, значит, оправдано.

По итогу долгой внутрипартийной борьбы выиграл Маленков, пошла новая веха в жизни СССР, спокойная и размеренная. Советский гигант спонсировал коммунистов и социалистов Греции, Кубы, Турции, Южной Африки, Океании, Средней Азии, Южной Америки. Помогал странам восточной Европы, и уж очень полюбилась советскому народу Югославия, в которой по итогу первой и второй мировых войн люди культурно очень полюбили русского человека. А раз русский теперь советский, то и любого советского. Порой СССР конфликтовал с КНР. Китайцы были агрессивнее по отношению к США и особенно к Англии, которая терроризировала их народ более века. Всё шло достаточно спокойно. Однако же, каждому народу свой исторический этап. Вторжения демократии и коммунизма в дела стран были порой крайне не оправданы, что влекло за собой огромные жертвы. Два гегемона яростно делили сферы влияния.

Тогда же Маленков возвращал советам былую власть. Работают они, кстати, просто: есть завод и тысяча рабочих, в каждом цеху по сотне; в каждом цеху выбирают главного голосованием всего цеха за кандидатов из конкретно этого цеха; потом весь завод из десяти кандидатов выбирает должность ещё выше; если же начальник не нравится, то самый первый коллектив, что из ста человек, может его отозвать. Конечно, система сложнее, требует в масштабах страны обработки огромного количества информации, но принцип всегда один – власть идёт снизу вверх, останавливаясь на каждой ступеньке иерархии.

Зарождалась сфера предоставления услуг, открыли узенькую тропинку оппозиционной прессе и авторам. Самых активных и на деле крайне умных охотно слушали и критиковали, выпускали целые программы, где разбирали творчество тех или иных писателей, экономистов и политологов. Люди очень любили эти заочные дебаты. Но нельзя забывать, практика применения ВМН продолжалась вплоть до начала войны. Враги народа были всегда».

Во всяком случае, именно так написанное понимала Оля.

Потолки в квартире были низкие, комнаты заметно меньше, чем в сталинках, а стены тоньше. Зябко. Увесистые батареи, ранее отапливающие не очень-то и большую квартиру, стояли молча, будто отвернувшись от новых постояльцев. Только изредка по ним доносился какой-то гул, будто где-то вода ещё течёт по ним резвым ручьём. Почти середина зимы, холод начинал пробирать до костей. Что тут делать было совершенно неясно, потому Тоня, как и хотела, предложила выбраться на крышу. Прямиком на неё вела винтовая лестница с последнего пятого этажа.

Девчонки были одинаково раздражены сейчас, стоя в маленьком «тамбуре» между улицей и спуском вниз. Снова дверь. Оля минут пять мучалась, всё сильнее ударяясь и ударяясь плечом о неё, скрипучую и противную. С каждым новым ударом препятствие поддавалась чуть больше, на пару сантиметров. Последний разбег. Места хватило, чтобы протиснуться в узкую щель, но плечо у Оли сильно разболелось.

Вот и точка МПВО. Но эта была родной. Старая, массивная, основательная, построенная ещё до войны. Такие строили ещё в начале пятидесятых, но они сослужили службу и спустя два десятка лет. Уже позже были в спешке натыканы тут и там тысячи таких из подручных материалов. Ещё из некоторых окон торчали стволы пулемётов, но такая рухлядь бесполезна против истребителей нового поколения, разве что расконсервированные старые модели отпугнуть. Таковые плацдармы только упрощали ведение огня по наземным целям, но никак не защищали от пуль и ракет вражеской авиации, а этот домик точно пережил не одну сотню атак.

Представляешь, каким веером, градом крупнокалиберных пуль отсюда рассекался воздух, из спаренных пулемётов выпускалась продолжительная очередь, рвущая перепонки. Аж дух перехватывает. Раз, и на один обугленный расстрелянный в решето труп больше. А где-то в черте города точно должны были стоять комплексы РСЗО, выпускающие крылатые ракеты, сбивающие бомбардировщики и истребители ещё на подходе.

От выхода на крышу к МПВО вела дорожка, построенная из крепких и толстых деревянных досок, по правую сторону были железные перила. Девчонки шли по ней неспеша, держась за холодный металл руками в тёплых рабочих перчатках. Скат крыши был не велик, но при должной неудачливости можно было бы и укатиться прямиком вниз. И даже на этот случай там были, предусмотренные конструкцией, толстые, но невысокие бортики. Оля улыбнулась.

Поребрики.

Перед девочками предстала архитектурная версия снеговика. Кривого, асимметричного, но снеговика. Маленький домик на доме, причём выглядело это так, будто разрушь жилой, этот кроха остался бы стоять на собственной железобетонной конструкции в виде высоченного цилиндра. Этакая сторожевая башня бы получилась.

Юные исследователи зашли в своеобразный дот.

– Оля, смотри сколько тут всего.

– Караул постоянный, наверное.

Две кушетки с матрасами, неказистая самодельная буржуйка, труба от которой уходила вверх. «Они норму плана перевыполнили?» – теперь и Тоня удивилась такому их количеству. Огромные тёплые шубы, что были порваны в некоторых местах. Десяток пустых ящиков из-под патронов, на столе кожаная сумка и бинокль. Остальное – различной ненужности мусор. А вот под кроватью нашлось и кое-что крайне полезное – немного керосина. Вонючий, если на одежду попадёт, то потом не избавишься. В лампе он кончался очень быстро, потому девочки и не решались проверять каждую квартиру в доме. Уже сильно стемнело.

На круговом балконе располагались оборудованные зенитные точки. Отсюда открывалась превосходная панорама на километры вперёд. Отличное место. Из спаренных ДШК торчали патронные ленты.

– Интересно, а он ещё стреляет? – Тоня схватилась за прорезиненные ручки, представляя, что открывает огонь, – Тра-та-та!

– Не знаю и не горю желанием знать, мало ли что.

– Почему? Боишься?

Оля на пару секунд выпала из момента.

Не пойму, чего она такого в этом нашла. Пистолет дай, с пушки постреляй. Теперь вот зенитка. Я, конечно, сама хочу попробовать, не могу её винить, но странно. Да и вообще, это же громко, нас по всей округе услышат, а мне встречать кого-то сейчас совершенно не хочется. Мало ли какой псих попадётся.

– Пойдём лучше найдём, чем печку топить.

Поздно, в квартирах уже не осталось мебели. Собирать валежник – плохая идея. Лес далеко позади, а гуляние ночью по холоду не сулит ничего хорошего. Ещё и потеряться можно. Ящики остались последним вариантом. Прочные. Их хотя бы много. В собственном же, что припаян на корпус 57-го, лежал старый топор. Уже малость заржавевший, но в руке он держался как влитой. Точильный камень завалялся где-то в пучине барахла, отыскать его было бы той ещё морокой.

Размашистые удары и немного терпения, отколупанные гвозди, щепа, доска. Долго так не помахаешь. Правое плечо, ноющее от ударов в дверь, разболелось у Оли ещё сильнее. Ящик, второй, третий. Она уже жалела о поспешном решении.

– Всё, не могу…Ух.

Топор был небрежно брошен на пол, со звоном ударившись о бетонный пол.

Тоня, которая до того рассматривала в бинокль город, обернулась: – Что с тобой?

– Ничего. Так. Переусердствовала немного.

На сколько хорошо Оля умела находить оправдания, на столько же плохо умела врать. Она прижала руки к телу и потирала ладонью правое плечо.

– Принести что-нибудь?

– Всё в порядке. Хватай деревяшки.

Тоня тревожно поглядывала на подругу, весь лоб которой покрылся морщинками.

Рутина, день за днём. Дорого – еда – ночлег – дорога – еда – ночлег – дорога – еда– ночлег… Всегда ищем, где проехать, что поесть, где поспать. Утомляет. А дядя Миша жил так несколько лет. Интересно, что его поддерживало всё это время, каково ему сейчас? Волнуется, хотя сам говорил, что только благодаря рутине и живёт. И сложно же без отопления.

В глубоких карманах Оля пыталась нащупать спички, но попался ей лишь пистолет, который порой совершенно пропадал из памяти.

– Оля, а давай сфотографируем город отсюда!

– Почему бы и нет, – Оля перебирала ТТ в своей руке, изучая каждую его неровность, – Со мной точно что-то не так, – сказала она шёпотом.

Оля поднимала камеру медленно, то ли боясь уронить, то ли от боли в сухожилиях, а может, просто не знала, чего бы такого заснять, но наконец-то объектив жадно врезался в горизонт, и принялся сам высматривать причудливые пейзажи и композиции. Вот на юге виднелась труба ТЭС, старая, что на каменном угле работает. Смотришь чуть ниже, на крыши, а они выстраивались в сложный лабиринт из кварталов и переулков, что разбавлялись скверами и парками. Вон там, маленький лесок, макушки возвышались над театром как забор. Влево качнутся, вправо и так мерно и спокойно, что даже убаюкивает. Дальше голый холм. Разрушенный наполовину дом-свечка разорвал полотно пятиэтажек крышей, что походила на затупившийся карандаш. Школьный стадион с футбольными воротами, отягощёнными обломками и рваными сетками. Этакая панорама. Слово ещё такое простое, скучное.

– Тебе так нравится. Когда-нибудь фотографией увлекалась? – обратилась к подруге Оля.

– Нет, – непринуждённо ответила Тоня, – Но начать-то никогда не поздно, да и дяде Мише потом покажем альбом. Или ещё кому. Хорошая же идея, нет разве?

– Нет, идея даже прекрасная. Простая и невинная. Честная даже. В таких же вещах память заключается, которые и рассмотреть, и потрогать можно. Головой мы это всё точно позабудем, а тут вот останется. И впечатления, и пережитые эмоции на бумаге сохранятся. Хорошая идея.

– Ой, я так далеко не заглядывала. В гостях просто всегда альбомы семейные показывали и после поездок пару фотографий у всех было.

– Тут и не надо глубоко смотреть, на поверхности всё. Простые вещи и идеи вообще самые лучшие, которые сами в себе противоречий не создают.

– Это ты к чему?

– Фото же – это просто картинка, а сколько всего хранит в себе. Интересно, а я и не задумывалась. Раньше люди изображали красоту окружающей природы своими руками, красками, на холсте. А сейчас вот у нас разрушенный город, странным механизмом и нажатием одной кнопки. На кадре мало что видно, но и этого хватает! В самом деле есть что-то притягивающее. Это не создающийся часами портрет, не пишущийся месяцами пейзаж, а мгновение, запечатлённое на бумаге практически в первозданном виде. А ограниченное число кадров лишь придаёт весу каждому запечатлённому моменту.

– Да, интересно выходит, – Тоня улыбнулась, – Тогда скорее делай фото!

За поездку накопилось с десяток кадров. Они хранились в той же коробочке, в белом конверте. Девчонки открывали его лишь для того, чтобы положить ещё один. Было в этом ощущение обрядности. Что-то сокровенное. Сначала краешек высунешь из крохотного прореза на лицевой стороне, потом чуть сожмёшь бумажные края, воспоминание займёт своё место среди друзей, а потом это бережно отложится в сторону до будущего воспоминания. Воспоминания, что обретёт новую жизнь спустя многие месяцы, а то и годы и может вообще у других людей.

– Оля, а тебе самой нравится?

– Что?

– В конвертик всё складывать. Коллекцию пополнять.

– Думая об этом сейчас, да, нравится. Всё проще, когда знаешь цену своим делам. Когда результат знаешь, тогда и спокойнее и проще. Наверное, мы так устроены, люди. Хотим знать, что, зачем и почему. И даже если жизнь не сахар, то такие мелочи помогают успокоиться. Знаешь почему курят?

– Не-а, не знаю. Противно же и пахнет плохо.

– А я вот теперь понимаю. Всё по той же причине – это же обряд. Знаешь, что делаешь и что получишь, поэтому и успокаиваешься. И бросали неохотно такую вредную привычку потому, что замену найти сложно.

– Значит, без такого всем жить сложнее будет?

– Получается, что так.

***

Бывают такие дни, когда ничего не хочешь делать, и этот был именно таким, особенно для Оли. Скоро полночь. Месяц лениво выползал из-за облаков.

– А ты много читала? Я видела, ты какую-то книжку листала сегодня.

– Ага, очень. А эта историческая была. Правда, какая-то она скомканная вышла, – Оля немного ободрилась.

– А сама пыталась писать?

– Не-а. Сложно это и времени много требует.

– Но то, что хотела, я уверена.

– Угу, было несколько идей, но только пару топорных рассказиков удалось написать. Куда мне до литературы.

– А так обязательно большую книгу делать?

– Да не в размере дело. От кого вести повествование? Как героев менять по ходу сюжета? А ещё, вдохновляясь кем-то или чем-то, хорошо бы не сделать дешёвую копию, а то совсем чушь выйдет. А если много пишешь, то и стараться над этим нужно, очевидно, много.

– Говоришь так, будто вдохновение и использование старых приёмчиков – что-то плохое.

– Конечно нет. Просто сделаешь тут схожесть, тут ещё маленькая деталька. А потом окажется, что вся книжка – это солянка.

– Мне кажется, что главное это мысль донести, а уж кому-нибудь точно по вкусу придётся.

– Это да. Я тоже так думала. Но раз начинаешь писать, то хочется собой быть. А у меня это плохо выходило.

– Значит, даже не попробуешь потом? – Тоня склонила голову Оле на плечо.

– А для кого, для себя? Могла бы тебе потом прочитать, хотя, проще тогда словами.

– Так пишут же не для других, а чтобы самому нравилось. Нет разве?

– Не знаю.

– Как это?

– Вот так. Пишешь для себя, а написанное должно быть для других, а то смысл от твоих каракуль? Наверное, ты права, если правда хочешь донести мысль и это видят, то не так страшна парочка помарок… Не, это отмазка какая-то. Стараться всегда нужно, а если не умеешь, то и не берись.

– Вот и дура ты.

– Почему дура сразу?!

– А потому и дура, мне папа говорил, что главное – начать. А там уж сам поймёшь и научишься, если желание есть. Или помогут, увидев старание и энтузиазм.

– Я знаю! Мне так говорили.

– Хе-хе-хе, почему не слушала тогда? Старших слушать надо.

– А ты меня слушаешь?

– Вот не была бы такой, то и слушала бы, – Тоня рассмеялась и обняла Олю.

– Хватит обзываться, а то я тебе щас. Не знаю. Подзатыльник дам.

– Ну, прости, не буду. Но я разве не права?

– Может, и права… Спать хочу.

А спокойно уснуть не выходило. Оля уставилась в бетонный потолок.

И в чём вообще заключается жизнь? В потоке событий, наверное. Совершенно разных. И за что тогда любить её, если почти все они сейчас, мягко сказать, плохие. За маленькие хорошие? Пожалуй. Мы же любим за отдельности, как и людей за хорошие стороны, забывая про плохие. Любим милоту, трагичность, печаль, воодушевление. Мы любим, когда это переплетено, когда скачет вверх и вниз как на батуте, но не когда идёт друг за другом ровным строем, будто из-под конвейера и по заданному плану. Что-то я начинаю от них уставать. Всё слишком монотонно, а изменить и нечего. Шанс как-то отвлечься выпадает крайне нечасто. Судьба же состоит в лавировании между новым и понятным, неизведанным и столь привычным. Уставали от революций, уставали от застоев, уставали от вражды, даже от любви. Такое ощущение, что лукавство и утаивание – единственный путь спокойно пожить. Даже не счастливо, а просто спокойно. Укроешься вот так одеялом, под которым тебя не достанут, мыслишь под ним мыслишки, и никто тебя не потревожит, и сам ты безоружен. Но и это не работает… Всё так сложно. Как бы хотелось всё упростить, свести до понятной для всех строчки. Красивой! Поэтичной. Это же проще запоминается. Надеюсь, у кого-нибудь это выйдет. Когда-нибудь.

Задерживаться в Ижевске у девчонок не было желания. Сны совершенно глупые снились. Только Тоня всё прижималась к подруге. Замёрзла, а может кошмар приснился. Всё спокойнее, если холодной, тихой ночью кто-то спит рядом с тобой, особенно если это кто-то, кто заботится о тебе. Только треск пламени угасал, чтобы завтра разгореться вновь. Тоже своего рода фотография.

Проснулись девочки резво, быстро собрались и спустились. Обобществили бесхозную буржуйку, примотав ко лбу танка и отправились дальше.

Десятки городов остались позади -

Судьба везде проста, ведь все они не мы.

Лесов, полей и сёл уставшие вожди

Лениво в закромах хранили коллажи.

Скорей запечатлей, в конвертик спрячь. Беги.