Текст книги "Маршрут - 21 (СИ)"

Автор книги: Ульяна Молотова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

Сквозь шум Оля услышала вопрос.

– Вы не зря в Москву ездили?

Она уже хотела ответить, но замешкалась.

В чём в итоге вообще была цель.

Вдруг, когда с два десятка ракет уже вылетело, каскад умолк.

– А что? Всё уже? – огорчилась Тоня.

– Нет, говорю же, тридцать должно…

Не успели они моргнуть, и весь плац окрасился не цветами радуги, а пронзительной жёлтой вспышкой. Вторая! Девочки оглохли, как не глохли даже от выстрела с танкового орудия. Кишка с поджатыми ушами запрыгнул к Мише на спину, вцепился в неё со всей силой, выпуская свои старые когти, как будто ему уже и не десять лет, а только год исполнился. Но Миша был непоколебим! Очевидно, такого конца огненного представления он и ожидал. Неожиданно для девочек он рассмеялся.

– Ну, чего, вам понравилось?

– Ага, очень, – Оля разминала уши и несколько недовольно смотрела на него.

– Ладно тебе, красиво же.

Огромная заасфальтированная площадь практически не пострадала от взрыва, разве что место, где стояли фейерверки, покрылось сажей или чем-то в этом роде. Тоня в бессилии улеглась на холодный плац.

– Никуда не хочу, мне и тут хорошо, прохладно.

– Вставай давай, простудишься, – обратилась к ней Оля со смешинкой в голосе.

– Вот как дождь, так не простужусь, а как камни холодные, так сразу?

– А это другое, вставай давай и фотографии доставай!

Перечить и обижаться она не собиралась. Лишь встала, покопалась чуток в вещах и вытащила набитый фотографиями конверт – свою маленькую причину для гордости, которую она создавала все эти месяцы.

Около пятидесяти штук и все разные. Некоторые из них Оля даже не видела раньше, особенно тот кадр, где она уснула в позе каракатицы или какого-то индийского йога. А вот и тот самый Дворец Советов, который вовсе не уместился на бумагу; древний белокаменный монастырь; село, что с холма выглядело, как деревянные кубики, разбросанные по траве; панорама города, укрытого льдом. Тут вот, точно с горы снятый, весеннего пейзажа, где поля и леса, словно лоскутное одеяло, – укрыли всю землю до самого горизонта. Тут вот странный разбитый памятник полководцу Жукову. Ещё одно фотография, где девочки стоят вместе около странного подбитого танка. У него была белая звезда на борту несуразной и кривой башни, похожей на обмылок, и большая командирская башенка, которую на советской технике делали гораздо меньше. А ещё, как сказал Миша, это танк М60 и у него 105мм орудие, которое очень мощное, но стреляет редко и на ходу косит часто. Тут вот одна «картина», где кот старательно вылизывает причинное место. На удивлённые взгляды (в том числе и Кишки, которому такой компромат был неприятен) Тоня ответила, что коты забавные и иногда подловить их так очень смешно.

И всего один кадр, сделанный исподтишка по известной только Тоне причине, где на кухне мило общались Оля и дедушка Николай. Миша долго смотрел на него. Очень долго. Но выражение лица совершенно не менялось, он будто пытался осознать что-то, что и не хотел вовсе осознавать или понимать, но отпустить фото с запечатлённым в последний раз дедушкой не мог.

– Миша, он…

– Да, понимаю. Старый совсем был и до войны сильно болел, – Михаил потёр глаз, – На удивление такой счастливый. Пойдёмте спать, завтра всё, завтра. Хватит на сегодня, – он убрал снимок в карман.

Столько времени прошло, а уставшие кости, мышцы и сухожилия, натёртая тканью от грубых лямок рюкзаков и ремней кожа не забыли первой, самой удобной и приятной кровати за всё путешествие. Да, эти пружины порядком проржавели и стали суровее, будто к ним месяцами никто не прилагал и малейшего усилия, тщательно обходя стороной. И сейчас Миша ушёл спать на диван, оставляя девочек одних.

Тоня почти закрывала глаза: – Мы же не зря в Москву ездили?

Оля уставилась в потолок. Все слова спутались в узелки, главный из которых не развяжешь, пока не проделаешь то же самое с теми, что меньше, но намного заковыристее и сложнее. Они вроде маленькие, но такие тугие и противные, к каждому нужен свой подход, а потом появляется желание сжечь их всех и выкинуть в мусорку. Пусть там и валяются себе на здоровье, главное, что извилины в мозгу не мозолят. Да только нет чем жечь и приходится импровизировать.

– Конечно, не зря. Мы повзрослели, доказали себе что-то. Повстречали многих людей, узнали, что не всё потеряно. Не зря, наверное. Может, всё бы иначе повернулось, останься мы тут, но Миша был прав, здесь небезопасно. Но мы и там чуть не погибли. Я не знаю, правда. Никто ничего не знает и, кажется, никогда не знал. Меня саму так раздражает это. Столько всего произошло, а я будто просто чуток серьёзнее стала.

А Тоня уже заснула.

Вновь сон. Нет. Каждый прожитый в пути день! Сны! Быстрые и волнительные, перетекающие из одного в другой как истерика или неприглядная история. А в сути же они ей и являются. Историей! Всегда ей являлись. Утрированной и несвязной. Но разве не любая история в сути бессвязная? Цельный или не очень сюжет есть в любой, но его же создаёт что-то извне. Может писатель, может, события за пределами литературных и художественных строк, хотя и они придуманы и продуманы Человеком. Разве «связное» это не то, что является таковым само в себе? Что-то цельное и понятное и внутри, и снаружи. Яблоко, например, цельное, но мы же не знаем, например, сколько в нём косточек, можем только предположить исходя из наших знаний. Или вековой дуб зимой. Вдруг вся его сердцевина прогнила? А зимой ты так просто не поймёшь! И даже наши мысли, наши истории в сути никогда не были и не будут связными для других, а порой даже для нас самих. Всегда мы все что-то додумывали, всегда видели в чём-то то, что хотели видеть. И для сна мы сами, пускай и неосознанно, но сценаристы. Начинающие, какими навсегда и останемся, но сценаристы! А сейчас, когда маленький автор внутри совсем изголодался по любимой работе, короткие рассказы скомкались в огромный клубок ниток, которые переплелись, стали одной целой историей – кривым и слабо понимаемым целым. Это такой объёмный пласт переживаний, самокопаний, волнений и предвкушений, который невозможно понять даже нам самим. Мы знаем, что он связный, что он состоит из понятных и ясных нам вещей, но мы никогда не сможем это объяснить другим, потому что наши переживания исключительно наши! А дело искусного творца – это как можно лучше передать зрителю или читателю то, что тот никогда не имел чести или несчастья почувствовать. Утрата близкого, появление ребёнка, венчание, убийство, кризис и метания в поиске смыслов в жизни, да хоть просто красивый восход! Автор сна, который где-то внутри, понимает каждую мелочь в своём творении, но на то он и начинающий, плохой сценарист, что его главный зритель, мы сами, почти ничего не понимаем, что уж говорить о других. Если сценарист этот, самый искренний из возможных, решил неуклюже скинуть все истории, и цветные, и чёрные, в одну корзину, значит, эта кипа грязного и скомканного белья очень важная и очень ценная для нас.

Утро.

Травы покрылись маленькими блестящими капельками, которые отражали солнечный свет, будто блёстки или рыболовная блесна, маня к себе взгляд, а он неприхотливый, ему и такая мелочь очень даже приятна.

Вновь зачирикали воробьи где-то на ближайшей яблоне-ранетке. Возможно, совсем скоро, где-то в ветвях появится гнездо, затем в нём яички мраморного или серого цвета, а потом малюсенькие пищащие клювики новорождённых птенчиков затребуют от родителей постоянной заботы и кормёжки. Вся яблоня была покрыта белоснежными цветочками, боровшимися за внимание оставшихся шмелей и бабочек, которые не так давно вылезли из своих сот и куколок, с яркими цветами, грушами и рябинами. Где-то в середине лета, может, ближе к осени, цветочки уступят место маленьким яблочкам, кислым и хрустящим на зубах.

Михаил вышел к девочкам побритым и умывшимся, но мешки под глазами сходить определённо не желали.

– Дядя Миша, чем займёмся?

– Если вы не голодные, то я хотел вам показать кое-что.

– Что?

– Сюрприз.

Оля пробурчала себе под нос: – Любит же он сюрпризы.

За штабом была сколоченная из прочных досок клумба, покрашенная в розовый цвет. Никакого чернозёма, только простая бурая земля. В ней рос один интересный экземпляр. Его окружали цветочки попроще: одуванчики и пара пёстрых ирисов. Не крупный, но очень гордый и сильный кустик, он тянулся к солнцу своими стебельками, раскинув на верхушке цветки из волнистых и острых, алых лепестков, выглядящих, как дикобраз, выпячивающий иглы.

Оля подошла ближе: – Это же гвоздика, да?

– Она самая.

– Красивая выросла.

– Да, очень! – Тоня присела на корточки, с интересом изучая маленькие фейерверки на ножках.

– Я со скуки сколотил, только потом дошло, что семян-то у меня нет никаких. Ни малейшего понятия, как она тут оказалась, в округе ни одной не видел. Может, ветер принёс семечко или птица, но выросла же, – Миша улыбнулся, – Я, наверное, с начала весны сюда не заглядывал, она вот как вымахала.

Оля тоже наклонилась к клумбе, Миша продолжал.

– Символ революции. Символ мужества всего нашего народа, от Калининграда и до Владивостока. Символ наших побед и нашит утрат, нашей любви и нашей скорби. Символ такой тривиальный, но такой всеобъемлющий. Символ советского человека, способного находить прекрасное в самом простом и обыденном, способного каждого признать товарищем, способного не делить народы на худших и лучших, способного погибнуть за свои идеалы, способного, в конце концов, быть Человеком. И знаете, я горд, что не предал эти идеалы, счастлив, что вы меня спасли, рад, что даже в таком мире ещё остались проблески счастья. Простите, что хотел сделать такую глупость.

Оля отвлеклась от гвоздики, взглянула на Михаила. Всё такой же спокойный и уверенный. На первый взгляд – по обыкновению удручённый, но на лице мягкая улыбка. У его ног тёрся Кишка.

– Не извиняйся. И, знаешь что?

– Да?

– Путь, что пройден всеми нами…

Тоня обернулась, алый галстук приковал взгляд всей компании: – Пройден совершенно не зря. Мы все устали, ждём спасенья.

Быть может, ангел или врач -

Найдётся, кто прервёт мученья

И остановит детский плач.

Но мы остались одиноки

В голодном мире нас – рабов.

Нам жизнь диктуют войн заскоки,

Что поощряют маньяков.

Убей того, купи другое!

Тебе не нужен друг и брат.

Такое время – непростое.

Не дрейфь, надень-ка коловрат!

Запомни: он другой, он хуже.

Коллега, он нас не поймёт!

И ходит тупо, неуклюже,

А рожа – голубя помёт.

Ты посмотри, да он же нищий,

Да он не ровня нам двоим!

Ударь, зарежь, стреляй – он лишний.

Мы за ценой не постоим?

Нам врут, играют с дураками.

Нам лгут о смысле песен, строк.

Скажи: – «Давай, товарищ, с нами!»

Ну а слышишь: – «Не дай Бог!

Ты превратишь меня в невежу,

Из шеи вырвешь позвонок!

Вдруг за станком разок опешу -

Отправлюсь сразу в воронок!»

– «С чего бы вдруг, да почему же?»

– «Со слов богемы понял я!»

– «Со слов того, кто предаст в стужу?»

– «Тебе откуда знать, свинья?!»

А каждый третий – самый лучший.

Он не посмотрит на других,

Услышит гром орудий жгучий:

– «Бегу к спасенью напрямик!»

Когда споткнётся, обопрётся

О человека ниже плеч —

Второй не стерпит сумасбродства,

Попросит лишь войну пресечь.

Но лучший стукнет, встанет ровно:

– «Не смей указывать ты мне!

Ты жирный, страшный. Тошнотворно.

Да я б таких подвёл к стене!

Ты слаб! Трусливый, недостойный -

Взгляни на дрожь, на свой кадык!»

– «Как лицемерно, уважаемый,

Вам в жизни главное – ярлык!

Эх, наплевать, все хотят счастья

Себе! Другому – никогда.

Помочь, не привлекав вниманья –

Ну что за глупость и брехня?

Немногие способны к жизни,

К взаимопомощи, к семье.

Но если смыслы бескорыстны,

Не пропадёшь ты в небытие.