Текст книги "Маршрут - 21 (СИ)"

Автор книги: Ульяна Молотова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Оля изо всех сил старалась вскрыть тугую крышку, засевшую намертво. И ножом поддевала, и тряпкой обматывала, ни в какую не поддаётся. Наконец вспомнив простую уловку, Оля решила эту крышку нагреть. Спички, старые обои, тряпьё, раз-два и на лестничной клетке уже был маленький огонёк. Подержав банку близь него несколько минут, потушив костерок, пускай с усилием, но крышка наконец поддалась и комнату наполнил аромат тёплого, цветочного, пускай и засахаренного, но мёда.

Твёрдый и неподатливый, он не хотел пускать к себе блестящую чужеземку, но железной волей и ярой хваткой (ложкой) его оборона была прорвана, и сладкий, оранжевый, чем-то похожий на пастилу кусочек отправился прямиком в рот. Вслед за Тоней и Оля принялась пробовать угощение. Слаще и вкуснее, чем залежалый сахар. И полезнее! Во всяком случае им на это хотелось надеяться.

Праздник живота. Весь язык покрывается обволакивающей тёплой сладостью, аж зрачки расширяются. На фоне утомлённых тягостными днями панелек и избитых войной сталинок, серости и сырости, холода и мрака, такое сладкое жёлтое пятно. Такое же яркое, как волосы у Тони, которые по-хорошему бы в косичку сплести, но Оля, к своему удивлению, не помнила, как, вызывало самые тёплые и вдохновляющие чувства. Девчонки долго так сидели и смотрели фильм. Всё растягивали и тянули удовольствие от каждой новой ложки, черпая мёд одновременно, расплываясь каждый раз в нелепой гримасе удовольствия.

А мысли продолжали терроризировать сознание.

И что это всё значит? Разве сила, так вот взять и перечеркнуть своими же руками свою жизнь, не самое самостоятельное, не самое человеческое, что может сделать человек? Воля и эгоизм. Неужели, пресловутая пуля в висок является самым настоящим проявлением воли? Или такое предательство не что иное, как слабость и трусость? Имеет ли это всё смысл, раз ты остался один, без родных, друзей, да кого угодно? Даже воробей не прилетит, не склюёт пшено, не съест ягоды с рябины. То есть, даже и покормить-то некого.

Оля вновь молча разозлилась. Ушки и нос у неё приняли забавный и несвойственный для неё самой детский вид.

Наплевать, наплевать я говорю! Не хочу даже думать об этом, к чёрту это всё, уйди и отстань от меня. Хотя бы на сегодня! Для чего думать об этом, если прямо сейчас всё хорошо? Разве нельзя просто порадоваться чему-то? Разве нельзя просто быть счастливым за себя и близких? Разве можно назвать это преступлением? Разве так много у нас на это причин? Разве имеет кто-то право обвинять другого за маленькое, ни к чему не обязывающее счастье? Разве имеем мы сами право такое делать?

***

Полочку в шкафу украшали раздербаненный ИРП и пустая стеклянная банка с двумя ложками.

Тем временем аккумулятор садился, а просмотрено было всего-то два фильма, зато воспоминаний о них хватит ещё на месяц вперёд, а может, и на год. Глаза у Тони начинали слипаться. Большие плёночные катушки улеглись по капсулам, затем прямиком в коробку к не менее большим кассетам, и уже потом всё это расположилось около фильмоскопа. Покрывало со стены перекочевало на кровать, на которое девочки и улеглись не раздеваясь. Тоня глядела на потолок и что-то бубнила под одеяло.

– Чего говоришь?

– Как же порой мало нужно для счастья, говорю. Сытно, мягко и тепло.

– Угу, не поспоришь. Правда, хорошего понемногу.

– Глупо. Никогда не понимала этого. Разве так должно быть?

– «Хорошего понемногу» – поговорка старая. Стоит хорошим вещам стать обыденностью, как ты совершенно перестаёшь ценить их. Это придумали для тех, кто и так в достатке живёт. Вот и всё.

– Это не нормально и неправильно. Не должно так быть, чтобы люди таким мелочам так сильно радовались.

– Почему же? Может, счастливее бы тогда все были. Да и будто нас кто-то спросил об этом, а, Тонь? Вот пришли непомерной наглости болваны, которым больше всего надо, других не спросили, на чужие жизни и стремления наплевали, вот и вышло так, что счастье всякая мелочь приносит.

– Глупо это всё.

– Да, но только что мы с этим сделаем? А родители наши что с этим сделать могли? Жадного начальника или чиновника не так просто с насиженного места спихнуть было, а это у нас ещё коммунизм строили. Представь, какого другим людям было? Я тут самый важный, я тут самый главный! Скажет такой, а ему верят. Или терпят. Он себя потом богоизбранным считает.

– И почему так было?

– Потому что всем людям свойственно хотеть одинаковости. Вчера так, и сегодня так, и завтра так. Понятно, что происходит. Даже дурака каждый день видеть – одинаковость. А дурак себя умнее прочих считает, а когда они спорить начинают, так тогда вообще… Ничего хорошего не случается. А страшнее всего знаешь что?

– Что?

– А то, что это закономерно! Это же страшнее всего – всё к этому шло и это произошло!

Тоня в некотором недоумении посмотрела на подругу, а потом отвернулась к стенке: – Хватит тоску наводить, я спать хочу.

Со старых подушек поднялся ввысь, словно аэростат, толстый слой пыли. Не плесень и на том спасибо. Уж слишком много вещей шли не своим чередом сейчас. Всегда шли и, судя по всему, будут. Оля сомкнула глаза. Долго, с чувством, протяжно, но чуть слышно зевнула и провалилась в сон.

Уж не перечислить все странности и неясные закономерности присущие сновидениям, однако то, что они могли порой преподнести, или очень удивляло или глубоко трогало душу.

Если она есть конечно!

Оля встревала в собственный монолог. Ну, как бы и не встревала и не в свой, скорее отходила от темы, потому что монолог то её, а если «встреваешь», то продолжаешь говорить один, монолог же – когда один человек говорит, но всё же сменяешь тему, а монолог обычно в одном русле течёт, но во сне же скучно, так почему бы и не встрять? Но монолог был не так и прост!

То не так, сё не так. Всё-то тебе не нравится и придраться надо, уйди отсюда.

Она отвечала монологу, который её действия комментировал, но не то что бы он комментировал, потому что комментировала то всё ещё она, но она и есть и этот диалог и она сама, а значит, говорит с самой собой, а значит, никуда ни она, ни её монолог, который на деле отдельный, но ею созданный, не встревали, и прогонять тут, значит, некого.

Всё, я запуталась.

Интервенция в собственный сон закончилась, так и не успев действительно начаться. Теперь он шёл своим чередом. О конкретике, как в иные разы не шло и речи. Образы, сотня неясных образов, контрастирующих между собой, но сливающихся в узорчатую и цельную картину. Мозаику жизни, если обращаться к поэзии. Мерцающий свет во сне играл насыщенной и густой палитрой красок, но вызывал ощущения, будто идёшь по зебре: чёрный – белый – чёрный – белый – чёрный – белый.

Может нам в парадигме такой существуется проще?

Подсознание уж очень любит раскладывать события по папочкам, архивам. Тут вот гербарий, а тут книжная полка, вот сундук со старьём и новогодними игрушками, а там портфель. Ты стараешься удержать воспоминания, но не выходит. Удаётся выхватить и удержать за краешек лишь одно. И вот, оно начинает обретать очертания, фигуру, изгибы, оттенки. Стараясь понять это на холодную и трезвую голову, мало что получается. Вот, вроде хорошее, а вроде плохое, а вроде и не знаешь вовсе. Как так, осознаёшь же всё и даже потрогать можешь, а не выходит! Отпускаешь, и все детали снова медленно начинают размываться, оставляя лишь смутное напоминание о прошлых себе в одном простом образе. А подсознание возмущается.

Чего ты припёрлась сюда без приглашения?! Не видишь? Работаю я! Посмотрела? Молодец, а теперь на выход!

Но хочется остаться, попробовать что-то ещё, потрогать, пощупать, вспомнить! И там, где-то далеко стоит полка, где самые важные, самые сокровенные образы, кажется, их и касаться не надо, и так ясно. Но дверь хлопнула, ключ повёрнут. И видимо, ещё очень нескоро тебя вновь пустят туда. Становится как-то тревожно в груди, вроде кто-то тормошит тебя изнутри или снаружи. Стараешься уйти от этого и вдруг что-то выдёргивает из сна.

– О-ля. О-ля! Оля. ОЛЯ! Проснись, Оля, Прос-нись! – Тоня будила её, методично толкая в бок, – Слушай, засоня, ты чего, я тебя уже минут десять бужу!

Тоня негодовала, продолжая раскачивать бедную Олю из стороны в сторону, пока та в бессилии лежала, уткнувшись носом в подушку.

– Ну, ты чего? – с усилием Тоня перевернула подругу лицом вверх и пыталась защекотать её.

– Бесполезно, не боюсь я щекотки, сама же знаешь, – Оля чуть приоткрыла глаза, ехидно улыбнулась и уставилась в потолок.

– Нечестно! – Тоня возмущённо сложила руки на груди.

– Всё честно. Есть хочешь?

– Не, не хочу.

– И я не хочу.

Девчонки пошли умываться в ванну, пускай воды там и не было. Нога Оли коснулась чего-то, что отдалось громким брюзжанием. Под ванной лежала канистра с маркировкой «А-72», разбухшие и вонючие от вещей чемоданы и какие-то протухшие консервы.

– Вот же повезло! – обрадовалась Оля.

– Ага, бензина много не бывает. Слушай, а чего, фильмоскоп тут оставим?

– Да ты чего, он же огромный, да и поломается по дороге.

– А чего ему оставаться?

– Даже не знаю. Неправильно как-то. Мы пришли, отдохнули, ушли, а это, вероятно, очень памятная вещь была. Думаю, лучше её оставить тем, кем ей и владел. Это же не еда или вода, а просто память.

– Может, ты и права. Жаль только, всего два фильма посмотрели.

– Ничего страшного, успеешь ещё. Мише потом расскажем.

– Ага. Ему такое точно нравится.

– Вот и отлично. А по курсу у нас Ижевск.

Ночь была тихой, снегу не навалило. Чистое, ясное утро, пускай всё такое же морозное. Оля залила топливо в бак, оставила канистру при входе в подъезд и уселась на место. Поездка обещала быть длинной и довольно скучной. С новыми силами они отправились вперёд, попрощавшись с Пермью, с Лениным и церковью. Очередная история позади, так пусть там она и остаётся.

Спать здесь так мягко и тепло,

Снаружи только боль и вьюга.

Но уезжаем мы опять.

Мы вспомним всё, моя подруга,

И новый город будет взят.

Глава 5 Прошлое

Учёба – дело хорошее и полезное. Порой скучное, порой раздражающее, но нужное. Оттого печально осознавать, что выкрики хулиганов с задней парты оправдывали себя: «Да что нам эти синусы и косинусы, тангенсы, котангенсы! Мы ими ни разу за жизнь не воспользуемся!» Ныне с большей пользой Тоня и Оля могли бы ходить в краеведческий кружок.

Да только чего жалеть, тем более со временем всё становится чуть проще. Время и лечит, и учит. Вот и карта уже не была странным нагромождением всяческих наименований, буковок и циферок. Оля даже получала некое удовольствие от работы с ней. Тоня тоже поглядывала на потёртый и плотный лист бумаги, но для неё единственной примечательной вещью в нём был размер. Такое широкое полотно, которое она не смогла бы рассмотреть полностью, даже если бы раскрала на всю ширину своих рук.

Километр за километром преодолевался без особых проблем, только вот снег убирать уже некому, а потому темп оставлял желать лучшего. Танк не набирал и половины своей скорости, увязая в снегу. Он очень старался, всё пыхтел и рычал! Маленький, но гордый мотор от «Победы». И всё же, порой встречались крайне непредвиденные препятствия.

– Да что же такое, – Оля ударила по тормозам.

– Чего там?

– Река. Мост обрушен, тут мы не проедем… Если по карте смотреть, вроде не глубокая.

Оля вылезла из рубки и сразу провалилась в морозное тесто по колено. Если двигаться неосторожно, в нём можно утонуть, настолько оно вязкое и тягучее.

– Сейчас я взгляну, сиди там пока! – Оля ушла осматривать мёрзлую речку, уже сама, как танк, пробираясь сквозь толщу зимней тины.

Тоня проводила её взглядом. Ещё недолго Оля мельтешила за кустами и совсем скрылась из виду. Тоня вновь улеглась. Твёрдый матрас помогает сохранять осанку, здоровье спины и поясницы. Но это не матрас. Это буквально кусок твёрдого, грубого дерева. Выглядит, как гнилое. Если бы девочки не сидели на нём каждый день, не спали, то так бы и думали.

Взор упирался в тент, что держался на удивление долго, как месяц с лишним. Генерал мороз долго баловал путешественниц, как в известном стихотворении Пушкина. Теперь же, продолжительное время солнце находилось за снежными тучами.

Холодно, руки мёрзнут. Из одного журнала прочла, диссидентского вроде, что мороз всех врагов России побеждал. Глупость какая-то. Будто это всё природа виновата, а человек перед ней – никто! Но руки-то всё равно мёрзнут… Наполеон, например, осенью отступать стал, когда ещё тепло было. Или это оправдания такие, потому что он великий человек и вдохновитель миллионов людей? Ага, в классе Жора ещё как им вдохновился, будучи самым низким и злым. Синдром Наполеона, блин! Да что говорить, фашисты зимой оборонялись, из-за холода вынужденные в тёплых домах греться, когда наша армия контратаковала, терпя все лишения. Дураки эти «диссиденты».

Тоня приподняла макушкой тент.

И всё-таки повсюду этот снег, куда не взглянешь только он и меланхолия. Снег. Снег. Снег. Снег. Снег! Чего в нём романтичного? Может, в свете уличных фонарей, с чашкой кофе или чая, за просмотром фильма или чтением интересной книги это и романтично, а тут буквально падаешь в него и потом откашливаешься. Никакой романтики не остаётся. Только ёлки и сосны едко зелёные выделяются, но и они уже осточертели. Чего-нибудь ещё тут есть? О, кедр! А они тут растут разве? Высокий, стройный, красивый. Такой величественный! Ветер воет, а он даже не шелохнётся! И орешки у него вкусные. Сладковато-горькие, сытные такие. Я бы покушала. Эх, скукота. И чем бы время убить?

Помимо кедра аскета, сбежавшего от сородичей, глазу подвернулись и вещи, коими увешена и уложена вся рубка 57-го. Неудобный, тесный, шумный, но дом.

Интересно, и что вообще можно назвать домом? Где начинается? Где заканчивается? Хотя это о Родине вопрос скорее. Куда пропадает? Вот наш танк, например: мы в нём спим, путешествуем. Тут и вещи наши, и еда. Даже крыша теперь есть. А вдруг ещё кто появится у нас? Дядя Миша бы не уместился. И что тогда? Но все же как-то уживались, находили способы. Жизнь же штука не простая. Особенно сейчас. А тогда? Не в железной коробке все спали, конечно, но и тепличными условиями быт такой точно не назовёшь. Почти никаких излишеств или дорого всё. Зато в школе вкусно кормили, и учили бесплатно. Надо слушаться и всё хорошо будет. А я не слушалась, по коридорам часто бегала. Потом замечания писали. Большие такие, но родителей не вызывали никогда. Лень было? И в больнице лечили бесплатно, хоть и очереди большие. И из-за чего я лежала тогда? А больница ли это была вообще, если так подумать? Мокро было и дышать сложно, всё время общался кто-то. Странно. А вдруг не было бы этого всего? Пуф! И испарилось. Меня бы уже за какого-нибудь мерзкого дядьку невесткой выдали. Сидели бы с Олей на пару за пряжей, или того хуже – детей уже нянчили. Страшно. Да лучше уж за партой киснуть или тут на холодрыге мёрзнуть, чем так! И что, это так много времени людям тогда потребовалось, чтобы понять такую простую мысль? Что нельзя девочек за одних только мам считать? Да мы с Олей бойцы покрепче мальчуганов из моего класса, которые только и могли, что пакостить. Дураки! Один вот жадный был, точно помню. Толстый и прыщавый. Ну прям карикатурный! Или запомнился так? Так он у меня пару раз обед воровал! Вот других наказывали за всякие оплошности, а я жаловалась на него, а мне не верили. Эх, хорошо ему потом по шее дали, хотя, конечно, лучше бы его взрослые наказали. Точно! Точно, он же сын дяди был моего! У меня же дядя был. Депутатом работал! И лучше прочих жил… Это и есть закономерность, о которой Оля говорила? Может, некоторые правда рождаются плохими? Нет! Генетика тут не при чём, хотя они оба толстые. Ну, почти. В школе учили простой истине, что человека формирует среда. А среда она вся, весь мир, нельзя просто так взять и законсервировать всех в отдельной банке, это тебе не помидоры или огурцы. Все находятся в одной бочке. Если где-то «рассол» хуже, то он незамедлительно расплывётся по всему объёму и всё испортит. Мама закатки готовила! И как бы ни была прекрасна другая одна десятая часть «высококачественного!» рассола, она не спасёт от горькой и пересоленой фиги. Главное – никак потом от неё не избавишься. Остаётся только жаловаться. Да, Мама же с братом часто ругалась. То он взятку возьмёт, то обманет кого-нибудь. Вот! Точно, сын в него и пошёл. Я ей говорила, чтобы она пожаловалась на него, а она не слушала! Потому что он всегда говорил: «Мы же семья!». А если бы он убил кого-нибудь? Жирнюк такой и голос въедливый, противный, а взгляд обманчиво добрый. Но может, он правда добрый был? Даже не знаю. Нет. Нет! Он маму мою до слёз доводил, никакой он не добрый! Ушлый и злой, фу. Нужно было самой и на него пожаловаться! Правда судьбу Павлика Морозова повторять не хотелось… И почему нет ничего понятного, всегда какие-то противоречия. Неоднозначности всякие. Все злыми такими становились, чёрствыми, и Оля такой может стать. Не хочу, чтобы с ней такое произошло. А может, самое главное оставаться добрым, даже если чёрствый? Добро же всегда побеждало, а люди разные за него боролись. А если предали, а если тебе зло сделали? Терпеть? Нет, точно нет! Нужно бить в ответ! Мы же били и победили! Мы же добрые. А то, что вокруг, это всё разве добро? Может, добру время нужно? Ой и душно же здесь, голова болит. Вот точно, скука – один из главных пороков человечества, мозги всякой дребеденью мучает. Ещё и кофта шею колит. Дурацкая хандра!

Непроизвольно Тоня начала нахмыкивать тихую и спокойную мелодию, с которой её укладывала спать ещё её бабушка (мама мамы). Она садилась рядом, напевая спокойную мелодию и поглаживая Тоню по голове. Почти не двигалась, только жидкие седые волосы стекали по плечам, словно горный ручеёк, чистый и энергичный. Музыка такая прекрасная и странная: простые колебания воздуха, способные передать человеку палитру эмоций и чувств. Застрять в памяти навечно. Так давно не звучало в жизни музыки. Осталось только воображение и память. Тоня лежала так ещё недолго. Оля закончила копошиться около моста и вот уже возвращалась по вытоптанной колее, дрожа от холода.

– Ну и холодрыга там, все ноги отморозила! – Оля сняла ботинки, переодела носки и уткнулась ногами ближе к стальной перегородке, за которой рычал мотор.

Не женское это дело – ноги морозить. Нежные девичьи ступни, красивые и восхитительные. Формы, созданные для любви и вдохновения. Поэзии, если на то пошло! От мороза и старых берцев кожа стала грубее и черствее. Смотреть больно. Но Оля не придавала этому значения, уж точно не об этом сейчас волноваться.

– Печку бы нам, – Тоня с умным видом констатировала факт.

– Ага, не помешала бы. Куда её только? И так места нет.

Танк тронулся, Оля свернула с дороги вправо. Без лишних проблем они преодолели брод по месту, где лёд был потолще. Но вот подъём давался тяжко. Двадцать с лишним градусов 57-й одолевал с трудом. Ещё чуть-чуть, вот, уже почти получилось, он, кажется, стал скатываться со склона, но нет, вот прям немного! Получилось! 57-й дотерпел, постарался, перенапрягся бедный, но сделал дело.

До Ижевска оставалось ещё часа два ехать. Оружейная столица РСФСР и СССР, один из крупнейших образовательных центров Поволжья. Там проживало всего то около полумиллиона человек, хотя и это далеко не мало. Оставалась надежда, что там можно найти какую-то подсказку. Может быть там даже остались люди, но девчонки не завышали ожидания.

Работали там все. И женщина – начальник смены, и безалаберный мужик сварщик, получавший от неё нагоняев. А вот и паренёк слесарь, попавший на завод по распределению из своего техникума, обруганный наставником, за какую-то мелочь. А потом этот же наставник ученика хвалит перед другими, так как тот мозговитый и критики не страшится. Тоня вновь погрузилась в размышления, завидев огромных монстров эпохи индустриального века.

Странные эти взрослые. И разные все, и кричали все, и влюблялись все. А я ни в кого влюблялась. Мальчуганы. Нужно будет и Олю потом спросить, если не забуду. Может, ей нравился кто-то? Мне вот многие не нравились, что совсем на меня не похожие. Добрые, умные, а не нравились. Интересно, почему? Потому что народ другой? Наверное, но они же всё ещё люди хорошие были. Ой, точно, плакат такой интересный был. Там китаец, я думаю, ещё чернокожий какой-то и европеец. А ещё араб! Все сильные и руки вверх подняли, держась друг за друга. «Мы не позволим сеять вражду между народами!» Интересно, а что насчёт шуток? И родители мои шутили, и знакомые шутили, да все шутили. Порой обижались, конечно, но кто обидится и сам потом пошутит. Люди бы с ума сошли, запрети им подтрунивать друг над другом, шутить над стереотипами и глупостями. Как всем жить тогда? Как выражать недовольство, как не ворчать всё время? Неужели держать всё в себе? Нет. В юморе сила! Так деда говорил. Ко всему нужно относиться с долей благой шутки, так же уживаться в разы проще. Их же главное понимать, а я понимала, а юмор понимают из животных очень далеко не все, а только те, у кого разум есть и ум какой-то. Значит, тот, кто и шутить, и понимать шутки умеет, тот и умный. Значит, и я умная, ха-ха! Логика! А вот США точно дураки управляли. Шутили всякие непотребства и чёрных за нелюдей считали. Слышала, что у них половина города сгорела, когда кто-то взбунтовался против полицейских. А и правильно! У нас милиционеры из народа, у них ответственность перед людьми была, а у полиции только перед законом, а закон и плохой бывает. Да хоть мой дядя. Ой, знаю даже, что у Оли спросить!

– Оля!

– А?! Любишь же ты пугать.

– Вот смотри, наши же тоже в других странах воевали?

– Ну, да.

– И американцы воевали.

– Да, – Оля задумчиво кивнула.

– А вот почему так выходит, что наши правы были, а у них плохие все?

– Ой, это сложно. Как бы объяснить…

– Прямо! – Тоня демонстративно шлёпнула себя по коленке.

– Прямо? Ну, это интернациональный долг назывался. Наши военные помогали другим народам освободиться от плохих правительств, которые угнетали их.

– Кого угнетали?

– Народы угнетали. Я не буду тебе про экономику рассказывать, я её сама плохо понимаю.

– Получается, мы начинали войны, чтобы помочь кому-то? Как же война кому-то помочь может?

– Вот и разница! Мы уже потом помогали тем, кто для людей свободы и равенства хочет, а другие страны войны провоцировали, чтобы народы эти обворовать и обездолить.

– Значит, войны в которых мы победили были хорошие? То есть, не плохие?

– Наверное. Война – это всегда страшно, сама видишь. Но. Иногда такие вещи просто случаются, как я и говорила.

– Оль.

– Чего?

– Почему мы помним такое, но не действительно важные вещи? Для нас же такие вопросы совершенно ничего не стоят, а я лучше бы помнила, как маму зовут.

– Не знаю, сама об этом думаю. Давай просто наслаждаться поездкой, а?

– Агась, – Тоня высунулась из-под тента.

Тянется дорога, как резина. Лес за лесом, степь за степью. Сколько можно? А с другой стороны – это по-своему привлекательно. Вот вроде одно и то же, а когда глядишь на это долго, вдумчиво, проникаешься, западает в сердце. Монотонно, спокойно. Завораживает. Та же голая берёза, те же бескрайние поля и вдалеке невысокий холмик. Не зря классики готовы были исписать десятки страниц описанием природы, так она великолепна в этих краях. А Оля очень любила эти стихи. Даже пару раз, перешагивая через себя, читала их с выражением и вслух на мероприятиях. Грамоту на конкурсе даже получила, за самый лучший, что придуман ею самой. Двести человек в актовом зале, а она возьмёт микрофон и, чуть стесняясь и краснея, всё равно рассказывает, а мама её сидит на первом ряду и не нарадуется таланту дочери.

– Моя дочь! Какой талант растёт!

А вот уже и сама Оля невольно ушла в себя.

Как же они этими стихами достали в своё время. Будто мне почитать больше нечего было. Пихают, и пихают, и пихают. Вот тебе берёзка родная, тут вот речка, булочка, трамвайчик. Да какие ещё булочки, какой трамвайчик? Какая берёза? Любовь к Родине от сердца же идёт, от понимания, что ты с ней – одно целое. А когда тебя в этом убедить пытаются, так разве это понимание? Нужно же мягко, с чувством. Я же не глупая, надеюсь, просто мало знала, как и все. А тут будто гвозди на сто в ухо вбивают.

***

Ожидания имеют свойство не оправдываться, что происходит крайне часто, и сейчас это было не исключение. Никаких признаков жизни город не подавал. В угрюмых тонах всё молчаливо показывало, как не радо гостям. Каждый новый метр по очередному опустевшему городу оставался новой раной на сердце. Ясно, что никого этот огромный, погибший от рук войны организм не ждал.

Ижевск бился до последнего. Остовы истребителей, штурмовиков, бомбардировщиков. Много подбитых старых ИС-3 и БМП. Новейшие Т-64 и Т-72. На поворотах и перекрёстках, будто в засаде, располагались и странные, большие и несуразные, с, бывало, двумя башнями или одной большой пушкой танки, хотя скорее самоходки. Гусеничные траки порваны, от корпусов остались лишь стальные ошмётки. Абсолютно все они были подбиты, и наши, и не наши.

Крыши домов усеяны МПВО с опущенными пулемётами и задранными высоко вверх зенитками. Страшно представить, какой ужасающий, холодящий сознание фейерверк гремел тут днями и ночами. Как небо, освещённое десятком тысяч прожекторов, было окрашено в оранжево-красные тона, как подбитые лётчики оставляли вслед за своей жизнью только чёрный дым и пламя. Алое пламя, горящее тогда так же ярко, как и глаза защитников города. Да что города, всех городов всего отечества. А ныне остались, даже не тлеющие, охладевшие сами и ко всему и вся стволы орудий. Защищать уже нечего и некого. Одно интересовало девочек:

Осталось ли хоть что-то? Хоть где-то? Что-то, что само теплит в себе и к миру надежду. Что-то эдакое, не ясно что, но определённо что-то! Неясное, за гранью житейского понимания. Интересно, в чём вообще заключается надежда. Или в ком?

Посреди дороги лежали и неразорвавшиеся бомбы. Странно, что Ижевск брали грубой силой – пулями, гранатами, ракетами, а не пустили сюда очередную боеголовку. Закончились? Или самолёт с бомбой сбили? Чем дальше девочки заходили, тем больше вопросов появлялось относительно произошедшего около десяти лет назад.

Посреди дороги было воздвигнуто заграждение. Крупный, метра три в высоту бетонный забор, перекрывающий всю улицу. На пропускной пункт не похоже, никаких смотровых вышек нет, просто бетонная стена и всё. Тоня вновь загорелась идеей.

– Оля, слушай, а давай стрельнем по ней!

– Ещё чего, у нас снарядов тут не сотня, чё попусту их тратить?

– Да чего тебе стоит? Давай разок хоть!

– Нет, я тебе говорю, опасно это.

– Ничего не опасно. Мы ж в танке сидим! А вот выстрелим, и места больше под еду появится, я неправа разве?

Оля немного задумалась. Действительно, чего их столько с собой таскать? Уж если можно сэкономить время, почему бы лишний раз от души не «бахнуть»?

– Ладно, уговорила, – Оля сдала назад. – Перелазь давай, сейчас всё организую.

Оля схватила осколочно-фугасный заряд, напряглась как бегемот, раскраснелась от вверенного в руки веса и с немалыми усилиями запихнула его в казённую часть орудия. Чуть отдышавшись и вытерев выступивший пот, а она давно такие тяжести не тягала, дослала махину в патронник. Пушка была готова к выстрелу.

– Ну чего, смотришь? – спросила она у Тони.

– Смотрю, смотрю! – Тоня устремила взгляд через триплекс (окошко в броне) прямо на бетонную стену.

– Командир, давай команду!

– Раз! Два! Три! Огонь!

Лёгкий спуск и снаряд отправился прямиком в цель. Оглушающий выстрел, клубы дыма. Осколки бетонной стены полетели во все стороны. Кажется, некоторые из них даже разбили целые до того окна. А ещё по броне точно парочка шаркнула. Гул в ушах стихал. Девчонок немного потряхивало, но это было даже приятно. Столько адреналина!

– Ура! Давай ещё! – Тоня была воодушевлена, если так вообще можно описать это состояние.

– Спокойно. Нужно будет – ещё разок стрельнём.

– Эх, ну ладно.

Бетонная пыль оседала, перед девчонками открылся какой-никакой проход. Оля поспешила вытащить гильзу из ствола, выкинула её из рубки.

Траки давили бетонные куски, как отбивной молоток месил говяжий фарш. Трясёт неимоверно. Нужно думать, это не комфортабельная легковушка, а суровая военная техника. Не нравилось 57-му проезжать близь десятков и сотен трупов собратьев. Чувствовалось, что не нравилось. С неохотой он набирал вновь скорость, поворачивал туго, останавливался тоже. Он будто стал тяжелее раза в два, а то и три. Стал инертным и апатичным, из-за чего Оля очень расстраивалась.

Что, страшно тебе, да? Страшно. Я знаю, но мы-то тебя не бросим, в обиду не дадим. Хороший танк! Грозный, сильный. Ты-то у нас на ходу, работаешь во всю, не расстраивайся. Чего тебе грустить? А, железный с планеты Железяка? Взбодрись! Чего, рычаги по стойке смирно держать хочешь? А ну-ка, поддайся. Вот! Удобно с тобой, чего хочешь о тебе, то и выдумываешь. Есть на что отвлечься, а то эти развалюхи с трупами совсем отдышаться не дают. Все силы выели во мне, тоже двигаться неохота.

А мотор шумит, железяки скрипят, дым валит, пушка качается. Танк в полном здравии. А вот Оля, видя все эти ужасы, стала куда неповоротливее. Не столько на практике, сколько в голове. Всему виной каша в ней. Холодная. С комочками. Все события, что происходили тут, неохотно варились в ней. Вещи, до того ставшие почти обыденными, в такой напористой манере, в такой плотной концентрации, наконец-то пробили пелену перед глазами.

Развороченный подъезд, расстрелянная машина, перевёрнутый танк. Сломанная табличка на стене в честь какого-то именитого учёного, что жил в этом доме. Даже фамилию не разобрать. Сорвавшийся с болтов водосток, как отклеившейся рулон обоев, и обрушенный балкон. Пермь была иначе. Разруха и руины там казались чем-то давним, ушедшим. По крайней мере теперь такими казались. Неизвестно, что ещё может ждать впереди.

Нужно было уже и где-нибудь остановиться. Тем более, после всех этих активностей уж сильно хотелось спать. Режим сна стал делом совести и соблюдать его совсем не обязательно. А нужно.

– Оль, останови тут.

– Чего мы в малиновке забыли?

– А ты смотри что наверху есть, вон, на крыше.

– Точка огневая ещё одна, и что?

– Пойдём посмотрим.

– Так их тут тысячи, зачем туда лезть?

– Хочется мне! Взбодримся хотя бы.

– Могла бы и оригинальнее оправдание придумать, чтобы опять меня на край света тащить.

– Не хочешь и ладно, – Тоня в обиде карикатурно отвернулась.

– Вот правда, как ребёнок. Ну, пойдём посмотрим.

Панельный, пять этажей, скромное внешнее оформление. Такие дома были самыми частыми и самыми простыми в строительстве, благодаря программе по оптимизации жилищного строительства, начавшейся при последнем Главном Секретаре Народного Совета СССР – Маленкове Георгии Максимилиановиче. Тёмные подъезды, отсыревшие обои, промозглый воздух, грязь – ничем эти дома от других на пути не отличались. Очередная квартира, очередная домашняя библиотека. В промёрзлые года куда важнее тепло, нежели какие-то знания, оттого, скрипя сердцем, даже книги пускали на топливо для огня. Но не в этот раз. На пыльных полках расположилось собрание самых разных технических и исторических книг, футляр с очками – пустой, узорчатый носовой платок и ещё самая разная мелочь. Какие-то записи на клочках бумаги, булавки, иголки, даже мешочек с лото. Оля пробежалась взглядам по наименованиям, внимание привлекли две среднего размера книги. «История СССР: упрощённое и сокращённое издание». Два тома. Один с 30-й по 45-й год, другой с 45й по 60-й. Третьего, что был бы до 75-го, – не было. И если ВОВ Олю не интересовала, то вот эпоха после Сталина была гораздо занимательнее сейчас.