Текст книги "Маршрут - 21 (СИ)"

Автор книги: Ульяна Молотова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Пётр Андреевич сложил руки в замок, упёрся в них подбородком, опустил взгляд: – А ты думаешь, почему вам с Тоней всё нипочём? И Лена тебя спросила о делах женских. Ты… Не могу я так.

– Что я?!

Каменёв схватился за переносицу, зажмурился, полностью уйдя в себя на мгновение.

– Не учили нас такие вещи рассказывать, так что извини. Ты, как бы так выразиться, неудачный образец. Детей не можешь иметь. Не знаю конкретики, но эксперименты с иммунитетом не прошли без последствий, но огрехи были учтены. Тоня была второй, ей повезло больше. Вы не всесильны, но можете пережить намного большее, чем простой человек. Что-то с метаболизмом связанное.

Оля молчала. Ничего – просто тишина. Никогда не выражающая ничего и никого. Смотрела в его опустошённые глаза таким же опустошённым взглядом. Каменёв чуть обмяк, голос стал мягким.

– Вы совершенно ничего не помните?

– А какая уже разница?.. Никакой.

– Расскажи всё-таки, что у тебя с ушком?

– Мужчина. Напал на нас. Женщину застрелил. И нас хотел. И я его, того, пристрелила. И добила… – Кожа у Оли покрылась мурашками, а руки чуть побледнели,

Пётр Андреевич спохватился и подошёл к Оле, положил ей на плечо лёгкую руку: – Тише, никто тебя не осудит.

– Я обещала, что буду защищать её. Но я же убийца значит? – стеклянный взгляд сменился на полный непонимания.

– Другой мог бы просто сбежать. Не каждый готов стоять на своём, рисковать жизнью, защищать того, кто дорог.

– Наверное… – Оля вытерла нос рукой.

– Хочешь историю расскажу?

Оля по-детски угукнула, будто ей и не восемнадцать почти, а только шесть исполнилось. Каменёв присел рядом.

– Тот день выдался на одну памятную для учёных наших дату, поминали кое-кого, уже и не вспомню. Всесоюзного масштаба была фигура, а тут и банкетный зал был. Решили здесь проводы устроить. Когда бомбы полетели, лет восемь назад, я думаю, все в метро побежали, бомбоубежища, бункеры. И, так вышло, болезнь скосила почти всех. Повезло единицам, тем, кто смог пережить болезнь, и тем, у кого к вирусу иммунитет был, хотя они всё ещё были разносчиками. Честно говоря, я сам был тогда в недоумении, вроде умные люди, подумай, учёные же, не я, кто с бумагами возится, считай бухгалтер, а мозговитые, воспитанные по всем идеалам! В общем, ум о разуме ещё ничего не говорит. В первые месяцы, когда я только начал людей организовывать, даже думать не смел, что стану главным, нашлись обыкновенные предатели. Даже нацисты. Выяснили, что у них иммунитет есть, а значит нужно сохранить особенность, сегрегацию начать. Геноцид, другим же не повезло. Нечего женщинам с мужиками неполноценными возиться. Их тогда около пятисот было. Начали людей терроризировать, избивать, калечить, даже убивали, всё под предлогом исключительности. Горстка депутатов, что тогда нами именно правила, вступила в сговор. И, что думаешь?

Оля внимательно слушала Каменёва, но никаких предположений не имела, потому лишь пожала плечами.

– За дверьми на первом ярусе лежат самые рьяные из них. И тем, кто приказал их расстрелять, был я. Конечно, были единицы покаявшихся, которых мы заставили самую тяжёлую работу выполнять, а других мы просто выгнали.

Оля вжалась в кресло. Каменёв заметил это, извиняющееся покашлял и достал сигаретную пачку. Чиркнул спичкой, что сразу зажглась. В жёлтом свете его лицо выглядело намного приятнее, живее даже. Он глубоко затянулся, а затем кабинет наполнило облако дыма.

– Извини, надеюсь, ты не против? – он стряхнул пепел с сигареты куда-то в ящик.

Оля помотала головой.

– Идейным людям часто не дают выбиться в люди. Лишь единицам и тех потом душат. Я же родом из деревни, вся родня с Днепра. Мы многое пережили, устану перечислять. Особенно в войну, от коллаборационистов, от полицаев, от предателей. Одного деда моего заморили голодом в Бухенвальде. За сотни километров увезли, чтобы просто убить. А второй погиб под Ржевом, так всех раскидало по Родине. Мама немного знала немецкий, её использовали как переводчика. Ошиблась в каком-то документе, с её слов. Решили повесить. Волей случая спасли партизаны, она под пулями и выбралась. Уже когда освобождали Украину – мой отец заживо сгорел в тридцатьчетвёрке. Подбили. А я был рядовым. Мне тогда единственному в роте не хватило ППШ, представь себе? Ходил с Мосинкой, но она мне очень нравилась! Да я и никогда сильно не геройствовал, о чём порой даже жалею. Почти погиб от гранаты, но меня случайность спасла. Я по неуклюжести споткнулся, спасся от осколков, а товарищ позади меня – нет. На самом деле, немцы были глубоко несчастные люди. Но это не оправдание. Им плохо жилось после первой мировой, решили взять реванш, решили, что форма черепа, генетика, фашизм и много чего ещё их спасёт. Как видишь. В принципе глупо в чём-то нацию винить, расу, ты и сама знаешь, человек это всё не выбирает, а разный язык – не повод убивать друг друга. После всего этого я не чувствовал никакого сожаления, отдавая приказ. Люди, возомнившие себя лучше других по факту рождения и того, чего не выбирали – не достойны такого сострадания. Я так понял тогда, уверен, и умру с этой мыслью. Будь убеждена, если кто-то первый взял тебя на мушку, готов застрелить, ты имеешь полное право защищаться. Жизнь любит играться с нами, потому что нам мало что подвластно, но если подвластно, то мы обязаны отстаивать это. Мы это то, что мы успели сделать. А насчёт прошлого. Вы отличаетесь от нас, советская власть дала вам обеим шанс прожить новую и интересную, пускай и очень сложную жизнь. Вам не следует тратить её на скорбь и траур, вам нужно жить! Как никто из нас сейчас не может, вот так нужно жить! За всех нас. Это же чудо, что вы нашли нас на обломках нашей Родины!

– Значит, я сделала всё правильно?

– Да ты что, конечно! Даже если приходится совершать тяжёлые поступки, если некоторые страшные события – это правда, главное, что ты способна задуматься о ком-то, помимо самой себя. Это большое дело, поставить чью-то жизнь выше своей, тем более лезть под пули ради этого. Скажи, Тоня нашла свою цель?

– Пока нет.

– Ты же поможешь ей?

– Да! – решительно ответила Оля.

– Тогда не волнуйся, – он похлопал её по спине.

– И что нам делать дальше?

– Могу предложить поехать на Байкал. Знаю, что там есть ещё одно крупное убежище, да и природа там намного лучше.

– Понятно.

– Думаю я, историю Тони ты знать не хочешь.

– Не хочу.

– Правильно.

Оля долго сидела, обдумывая услышанное, но вдруг оживилась: – Из-за чего война началась?

– Ох, многие войны не так уж и сильно отличаются. Всё порой невероятно просто. Власть, Оля. Всему виной желание власти, денег, пороки человека, и любая система, что всё это поощряет. Абсолютно любая. Вместе это приводит к страшным последствиям. Понадеялись, что ракеты у них лучше и оборона крепче. А когда на тебя с двух сторон летят бомбы, что остаётся? На каждую ответить тремя такими. Да только весь мир в труху и всё на этом. Что остаётся простым людям? Лишь защищать, что им дорого. Что там, что тут.

– Ну, да, пожалуй, звучит логично. Спасибо.

– Не за что, я же и сам многого не знаю, просто это звучит разумнее прочего. Аналогии, – Пётр Андреевич улыбнулся, – И вообще, пойдём-ка к Лене, а? Городок наш посмотрите, у нас дружные все, общая беда как-никак. Может остаться захотите.

– Давайте.

Они вышли.

В кабинете сидели Лена и Тоня, первая искренне улыбалась, смотря на довольную физиономию второй. Тоня с важным видом восседала на стуле, задрав немного нос и переставляя фигуры двумя пальцами. Вот Лена сходила ферзём прямо под удар пешки, съедая слона, а вот её конь пал под ударом ладьи. Вдруг её король попал в безвыходную ситуацию, застряв между ферзём, который скользнул прямо в угол доски, и пятью пешками, что защищали друг друга. Каменёв с интересом нагнулся к шахматной доске.

– Елена, любите же вы шахматы.

– Оля, Оля! Смотри, а я вот выигрываю, в первый раз играю!

– Молодец, я тоже играть немного умею, – Оля была понурой сейчас, как когда Тоня выходила из кабинета.

– Что случилось?

– Ничего страшного, просто вымоталась немного.

Лена вклинилась в разговор, когда её короля съела пешка: – Пойдёмте-ка вместе в столовую. У нас сегодня варёная картошка, мясо и даже компот есть.

Тоня обрадовалась: – Круто! Мы давно такого не ели.

Столовая. Таких в бункере было несколько, но и этой хватало сполна, тем более обедали тут не все. Лена сказала, что в последнее время поломок много, так что многие без обеда работают или в свободное время едят, кому как удобнее. Деньги в городе не используют. Что умеешь делать – тем и занимаешься, кто старательнее отработал – больше съел. Одежду, мебель и прочее выдают по заявлению, устному или письменному. И даже по почте! Электронной. Питание и локальная сеть остались, так что заметку «Стул сломался, когда пытался лампочку поменять» оставить не было труда. Каменёв этим и занимался, обработкой таких жалоб и просьб.

Тоня взяла алюминиевый поднос и подошла к окошку выдачи.

– Здравствуй, – женщина лет пятидесяти на вид, с поварским колпаком на голове, довольно тучная, приглядывалась к Тоне, – Я тебя не помню.

– А мы тут новенькие!

Каменёв вклинился: – Галина Олеговна, здравствуйте. Накормите наших гостей, пожалуйста, в счёт моей порции положите побольше.

– Ох, и вы тут! Нечасто заходите, Пётр Андреевич, здравствуйте. Правда новенькие? Сколько им? Дети же совсем.

– Да вот, с области, от своей группы отбились, как-то нас нашли. Голодные совсем, я уж вас очень прошу.

– Да вы что! Сейчас накормим.

На тарелку повалились с плоского половника шесть средненьких картофелин, источающих пар, как камни в бане, когда воду на них хлещешь. А ещё кусок сушёного мяса. И Оле так же.

– Кушайте на здоровье, всегда рада детей накормить. А вы, Елена Сергеевна, кушать будете?

– Даже не знаю, сушёнки положите.

– Поняла, сейчас. Компот главное не забудьте, – повариха вытащила четыре гранёных стакана, доверху наполненных красноватой жидкостью с ягодками внутри.

Тоня, как хомячок, напихала себе полные щёки горячей картошки и начала это всё за раз радостно прожёвывать. Лена смаковала сушёное мясо, как жвачку, ну а Оля спокойно кушала, обдумывая, что же всё-таки делать дальше. Пётр Андреевич, как и полагалось, отказавшись от обеда, попивал компот. Интересный квартет, только Юрьевича не хватает, а он, как сказала Лена, дежурит на посту согласно смене, так что всё на своих местах.

После плотного обеда, по закону здравого смысла и нежелания заполучить заворот кишок, лучше не носиться туда-сюда, а спокойно нагулять себе желания поспать. От квартальчика к квартальчику, от переулка к переулку, от лампочки к лампочке. Ходила компания от женщин, хлопочущих над какими-то вещами и тряпьём, до потных, уставших, ворчащих мужиков, которые не замечали никого. А ещё тут крысы домашние живут. Маленькие, уродливые и людей не боятся. Зачем живут? Да просто так! Они не грязные, проводов не грызут, потому что зубы у них хрупкие стали. Копошатся в клетках, да людей смешат, фыркают, пищат и мордахи умывают своими кривыми лапками (А ещё их на эксперименты пускают разные, но Елизавета отнекивалась). Живучие создания.

За эти года родилось прямо в бункере семьдесят детей. У многих проблемы со здоровьем. Кожа, глаза, сердце, лёгкие, кости – всё подряд, и большинство никак не вылечить. Тут мало что осталось из медикаментов, помимо самых простых: бинтов, средств дезинфекции и некоторых сложных на прочтение.

Тоня не унималась по поводу Кишки, оставленного некормленым и скучающим. Ладно девочки, но как комок шерсти выживает в таком радиационном фоне – совершенно не ясно. Всё же, выпросив у Каменёва разрешение, девчонки пошли бедного кота отыскивать, наткнувшись по пути на тех самых двух мужчин, которых встретили в самом начале.

– Лёха, ты смотри, снова на перерыве пересеклись.

– Здравствуйте, – отвечала Тоня.

Говорил другой: – Привет-привет. Слушайте, вас же вот только недавно увели оттуда, что вы там забыли?

– А мы!..

– Цыц! – Оля одёрнула сестру.

– Ага, скрываете что-то? – мужик, что первым их сейчас заметил, по странному улыбнулся и стал приближаться к Оле.

В этот момент их догнала Лена, держа в руке какой-то пакет.

– Ах ты, гад, а!

– Елена Сергеевна?!

– А ну, пошёл отсюда, ты насос починил или нет?

– Так перерыв же…

– Я Демидову про твои увлечения всё расскажу, ещё и по морде надаю, вон отсюда я сказала!

– Елена Сергеевна, что же вы…

– Извращенец, ни стыда, ни совести.

– Да как вы можете так…

– Я возьму сейчас вот именно этот ключ и так тебя по хребту ударю, тебя в медпункте не узнают. Вон отсюда!

– Да я ни о чём плохом, как вам не стыдно!

– Вон!

Мужчина этот поспешно удалился, будучи, мягко сказать, крайне опечаленным. Второй смотрел в его сторону, но уже не мог сдержать смех.

– Да-а. Елена Сергеевна, вы же знаете, что я бы его остановил, чего же вы так?

– Устала от него, Алексей. Четыре недели – три жалобы! От разных девушек! Весеннее обострение, что ли? Были бы у него мозги такие же золотые, как руки, а он вот чем занимается.

– Он бы и прикоснуться не смел, не вам ли знать.

– Да какая разница? Нельзя добропорядочному гражданину даже шутить так, тем более с детьми. Ох, девочки, я вот что забыла вам передать. Это для… Другу вашему дайте две, чтобы мы его впустить могли. Простите за ситуацию, некоторые совсем обнаглели.

– Ничего страшного. Но что это? – спрашивала Оля.

– От болезни. Ему сначала тяжело будет, но уже минут через десять оклемается.

– Понятно.

Алексей встроился в беседу: – Так, а вы кто такие-то?

Лена: – Ты же не обедал? Иди поешь, я потом тебе сама всё объясню. Ступайте, дорогие, мы вас ждём.

– А снаряга где?

– Там! И вообще, не твоего ума дела. Смена закончилась? Вот и флаг тебе в руки на обед.

Тоню только позабавила эта ситуация, не очень она понимала, что это за мужик и с какими намерениями хотел к Оле пристать.

Снова небо. Каждый раз – как в первый. Кто же знает, выходя тогда из катакомб института в Челябинске, увидели бы девочки небо уже тут, в Москве? Небо единое, а чувства от него всегда разные. Ещё, судя по грозной тёмной туче, с запада идущей, скоро будет дождь. Тоня заглянула в рубку, где лежал шерстяной комок, что даже ухом не повёл. Пузико его надуется чуть при вдохе, он растопырит пушистую шерсть и выдохнет. «Наверное, хорошо быть котом, лежать так, не волноваться ни о чём, и все тебя любят, почти все» – сказал Тоня, когда подняла Кишку на руки и уже хотела вылезти с ним.

– Постой, дай я 57й откачу отсюда, под навес какой-нибудь.

Старые добрые рычаги. Холодные, тугие, грязные и в масле. Теперь их неказистость ощущалась иначе. Проделанный путь делал каждую мельчайшую манипуляцию с ними весомее и значимее. Но с тем же на душе кошки скребли. Никакой краткосрочной, а может, и не краткосрочной цели теперь нет. Жить? Ясное дело, что жить: дышать полной грудью, радоваться мелочам, кушать, смеяться, любоваться чем-то и создавать новые впечатления. А нечто большее? Остаётся только вернуться к Мише. А быть может, лучше решать проблемы по мере их поступления?

Тоня схватила кота под лапки и приподняла, Оля взяла две жёлтые таблеточки из пакета и попыталась раскрыть пушистому челюсти. Сопротивляется, не хочет глотать. Привередливый. Брыкается и лапами задними отбивается, ещё и царапается. Не объяснишь же, что ему болезнь ничего не делает, а сам он разносчик опасный. Сквозь боль и слёзы, вышло заставить его таблетки эти проглотить. Он же решил обидеться, как непослушный ребёнок, которого что-то делать заставили. Исподлобья глазёнышами своими наблюдает за хозяйками и хвостом машет. Посидел так минут десять, а потом сам на ручки попросился.

Снова стальные створки. Юрьевич на вахте вновь возмущался, но как-то по-доброму.

– Снова документы заполнять… Чего вам всё не сидится? Ещё и мусор всякий таскаете с собой.

– А это не мусор! – возмутилась Тоня, – Это кот!

Тощее пузо, ушки на макушке, чуть согнутые свисающие задние лапы, а передние вперёд вытянуты.

– Самый настоящий, живой и сильный!

– Сильный, вижу. Как бы он у нас всю живность не пожрал с голодухи.

Вновь сладковатый дымок, карантинная, снова коридоры, запертые двери. Вот только стало тут гораздо тише. Эхо. И откуда тут эти рисунки мелком и карандашами?

– Любуетесь? – Каменёв стоял в конце коридора.

– Ага. А это что? – спрашивала Тоня.

– Вам Лена не рассказала?

– Нет.

– Этот коридор – наш памятник. Аллея мечтаний. Рисунок каждого ребёнка, что был здесь. Людям всегда требовалось искусство – в нём заключаются память и переживания, но сейчас у нас нет на это времени. И если так, то пускай хотя бы дети выразят себя. Если хотите, можете сами нарисовать что-то.

– У вас и карандаши есть?

– Обязательно найдём! Ещё, я смотрю, ваш друг не боится совсем?

Кишка спал. Может, по кошачьей привычке, а может, лекарство так подействовало.

– Ага, он у нас храбрый, да, Оля?

– Ага.

– Идите-ка вы спать, совсем умаялись, и кота к себе забирайте. Мы вам дадим всё нужное. Попрошу ещё мужиков и Лену осмотреть танк ваш.

– А разве можно просто так? – смутилась Тоня.

– Разберёмся, не волнуйся.

Крохотная комната. Две кушетки с полным комплектом чистого постельного белья. Тумбочка деревянная, стула два, лампочка белым светит, интересная такая, как пружинка выглядит, а ещё два листка бумаги и карандаши. Простой, красный, жёлтый, чёрный и зелёный. Графин с водой, да два стакана.

– Аскетично, – резюмировала Тоня. – Чего рисовать будешь? Я вот танк, да и цвета нужные есть.

Оля молчала. Сидела на кушетке, уставившись на графин с водой.

Спокойная, как маленький кусочек озера. И лампочка, как набережный фонарь ночью. Вроде что-то за дверью шумит, а на поверхности волн совсем нет. Забавно, вода, если нужно, такую форму примет или такую или совсем другую. Ей без разницы. И видно её насквозь, никаких секретов за душой. Глупо, души у неё и нет, откуда секретам браться? А человеку разве без души, без характера, без идеи можно? Нет, не хочу я потом сама с ботинком в черепушке лежать, совсем не хочу. И в земле лежать по глупости совсем не хочу.

– Кишку нарисую. Видишь, всё спит и спит.

– А ты умеешь?

– Умею немного.

***

И снова ночь. Только за дверью продолжали гудеть лампы, освещая коридоры. Редко слышались глухие шаги, а теперь вот что-то волокли по полу. Двадцать четыре часа в сутки тут что-то происходило, то быстрее, то медленнее, но никогда не останавливалось. Все в работе. Зато Тоня посапывала, в снах её теперь ничего не тревожило. Но не Олю.

Для чего они тут, на что надеются? На что-то хорошее? Всегда же становилось лучше, может через год, пять, десять, но становилось же. Да? Каждый тут потерял родных и потеряет, как было и раньше. В сути ничем городок не отличается от других, всего-то технические мелочи в виде отсутствия солнечного света, присутствия обогащённого урана и картофельные посадки под боком. Значит, наверное, живут они, чтобы найти что-то. А пока не нашли, остаётся только выживать. И делают они, что должно, что сейчас надо, без загадываний в далёкое будущее? И каждый каждому друг, товарищ и брат. И каждый остаётся человеком, даже со своими тараканами в голове. Что это за такой коммунизм в отдельно взятом бункере? Может, тут тогда остаться? Нет! Прав Каменёв – нам тут не место. Скиснем, стухнем.

Тягучий сон, будто кисель, чёрный. Руки потеют и дыхание неспокойное, но не проснуться. А кисель густеет, становится как смола и тело обволакивать начинает, как бетон, и затвердевает, не давая двинуться. А потом – раз! И нету. Рассыпался, как песок. Полная свобода, но она таковой не чувствуется. Будто, махая со всей силой руками в киселе, ты делал что-то, боролся, но стоило свободе появиться, как она вдруг потеряла всякий смысл. По крайней мере мысли обмякли, приняли приятую форму – без угловатостей и иголок.

***

Удивительно, тут и правду был будильник. Трезвонит. На восемь утра поставленный. Пронзительный, мерзкий и громкий – хороший будильник. Вот только охота взять чего-нибудь тяжёлого и разбить его вдребезги.

Девчонки проснулись, захватили вещи и рисунки. Городок с утра был оживлённым. Все были сильно увлечены новым утром и новыми делами. Маленькие дети по коридорам носятся и на девочек совсем внимания не обращают. Тоня пыталась заговорить с одним пареньком, но тот учтиво ответил: – «Мама сказала, с незнакомыми не общаться, а я вас не знаю, до свиданья». И убежал. Некоторые взрослые в отведённых кабинетах учат ребятню, кто-то в библиотеке читает, парни молодые спортом занимаются, тяжести тягают, но большая часть, конечно, занята бытовыми делами и выращиванием всяческих культур. Все ненесущие стены выбили, поставили грядок поближе, над ними лампы мощные висят. Кто-то ходит и в блокнотик что-то записывает, другие прополют грядку, закинут порошок какой-то буроватый, опять прополют, другие поливают. В дальнем углу ругался сантехник, в попытках нацепить резиновую прокладку на кран для полива. Электрик в каморке перебирал какие-то маленькие штучки синего цвета, цилиндрообразные, диод паяльный достал. Оля бестактно сверлила взглядом каждого встречного. Вдруг опомнилась, похлопала ресницами и повеселела.

Петр Андреевич был в кабинете, где обсуждал что-то с Леной, когда заметил Тоню и Олю.

– Проснулись. Вы покушали?

– Не хотим! – сказали девочки в унисон.

– Дело ваше, сейчас соберём всё нужное и даже больше. Лена, показывай!

Лена выставила на стол громадный ящик: – Дети, смотрите. Все вместе, с парнями моими, мы пойдём танк ваш осматривать – подкрутить, закрутить, поменять. Вот это вот всё. Пойдёте вы в старом снаряжении, чтобы лишних вопросов не было, и себе его оставите. Но! Оно хоть и старое, а всё ещё отличное. Не вам, так ещё кому службу сослужит. Нигде больше такого не производили, не смейте потерять!

Лестница. Квартал. Коридор.

Вот она – Аллея Мечтаний. Пётр Андреевич взял в руки два рисунка. Первый кривой, косой, пропорции не соблюдены, да и пушка у танка совсем по-другому выглядит и солнце огромное. Но всё цветастое, искреннее. А второй аккуратный. Штриховка, тени. Котик выглядит, как живой, шёрстка, коготки. Спит, уткнувши моську в лапки, но чёрный совсем, будто зарисовка от нечего делать на полях тетради. Висели эти два рисунка в окружении ещё трёх сотен таких же, и у каждого есть история, и у этих двух тоже есть теперь и останется тут навсегда.

Юрьевич был немногословен в этот раз, только вслед по динамику сказал: – Доброго пути.

Ремонтная бригада вышла на поверхность. Дышать в костюме сложно, но можно, и Кишка активизировался, с интересом разглядывая существ, а на деле людей в странных нелепых костюмах. Инопланетяне прямо-таки!

Около танка был гул:

– Масло нужно заменить!

– Вот тут прокладка исхудала!

– Тут один насос протекать стал!

Всего по мелочи.

Два часа прошло, и бригада управилась, тогда Лена отправила подчинённых обратно, но сама задержалась.

– Девчонки, езжайте обратно – ничего хорошего в нашей стороне уже нет. Езжайте к Байкалу, пока не поздно, как вам Пётр Андреевич и сказал, обязательно езжайте.

– Тётя Лена подожди! Давайте сфотографируемся!

– У вас камера есть?

– Конечно! Вставайте тут, я сейчас настрою всё, меня Оля научила.

Неотёсанный кусок металла выдвинул объектив, пошумел чуток. Цыкнул раз, цыкнул два. В середине Оля и Тоня с Кишкой на ручках, справа Лена, слева Каменёв. Широкая площадь и позади огромный Дворец Советов. Все в чёрно-оранжевых спецкостюмах. Одно фото держала Лена, другое попало в беленький конвертик, к трём десяткам других.

Лена поблагодарила, приобняла Тоню, пошуршала ладонью по кошачьей макушке и ушла.

Каменёв с тоской смотрел ей вслед и горько вздохнул.

– Удачи вам. Главное – не теряйте ориентир и никогда не теряйте друг друга. Надеюсь, это не последняя наша встреча, хотя я уже порядком устал, – Каменёв повернулся к девчонкам, протянул Оле руку.

Рукопожатие. Честное и сильное. Такая тривиальная формальность, а кажется, что Каменёв вложил в него всего себя. Девчонки забрались в танк. Вновь такое успокаивающее тарахтение. На площади, через многочисленные трещины пробивалась весенняя трава, которую без толики стеснения давили траки трёхтонного агрегата.

– Берегите! Берегите себя! Главное помните, что все мы люди! Помните это! – кричал Пётр Андреевич вслед.

Оля не обернулась, как и тогда. Нет, она не волновалась, скорее задумалась. Ей хотелось отложить всё произошедшее в дальний ящик, не обращать пока внимания. Только Тоня помахала на прощание, забыв уже, почему делала это впервые. Девчонки покинули Москву.

Прости меня, что я молчу,

И не прими то за тоску.

Я вижу, но не выношу

Всех чувств немую чехарду,

Что с лиц сгоняет доброту.