Текст книги "Небесный принц(СИ)"

Автор книги: Ульрих Шмидт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Перед глазами одна за другой проплывали картины, от которых в сердце рождалась острая боль. Вот бояре с волчьими мордами грабят царскую казну, стуча сапожищами, тащат на себе тюки с посудой и мехами, а я, девятилетний царевич, в тесном тулупчике, с непокрытой головой стою у подножья лестницы, ведущей на женскую половину царского терема...

Вот Шуйский, в распоясанной шубе, полулежит на лавке в опочивальне, закинув ноги в грязных сафьяновых бурках на царское ложе. Вот он же, запустив обе руки в палисандровую, украшенную жемчугом и яхонтами укладку, перебирает украшения моей покойной матушки.

Венчание и свадьба, февральская стужа 1547 года, гулкий, ярко освещенный тысячами свечей Успенский собор. Мне 17 лет, а рядом стоит невысокая, стройная красавица Анастасия Романовна, данная мне Господом жена, самая любимая и самая близкая...

Треск обрушившихся сходен перед Кирилло-Белозерским монастырем, заполошный крик няньки, барахтанье свалившихся в воду ближних бояр Захарьиных-Юрьевых, ведших ее под руки от струга на берег. Захлебнувшийся младенец, которого эта дура кормилица так и не выпустила из рук...

Себя бояре спасали, не царского наследника. Всегда спасали только себя.

Холодна Шексна, только сердце моё еще холоднее. Очерствело оно со смертью младенца Дмитрия Ивановича, первого русского царевича...

Вот молодая царица вышивает в светлице парсуну , а вот она же возлежит на смертном одре в Коломенском, с побелевшими, как бы стершимися чертами лица. Её темно-русая коса простирается вдоль тела, подобно бескрылому аспиду. Уморили бояре царицу, ибо ненавидели ее лютой ненавистью. Рабой называли, не ровней себе и дочерям своим. Молвили после – в разврат царь ударился. Да если бы склонен был к бесовским развлечениям, разве спешил жениться? И во второй раз, и в третий. Но царицы умирали бездетными, и лютое чувство одиночества снова и снова охватывало меня, вызывая приступы безрассудного гнева.

Один родной человек был, наследник Иван Иванович, только вот жен выбирал себе неспособных к зачатию. За красоту выбирал да за родословие, а надо бы – за здоровье.

Накричал я на сына, посохом замахнулся, убить был готов родную плоть и кровь ╛– а все из-за бояр нашептывающих та науськивающих царевича. Тебя, мол, батюшка до зрелых лет все за отрока считает, к делам государственным не допускает, совета не спрашивает, будто вечно править намерен. Всё на глупости подбивали, то Крым иди воевать, то Псков. А может, и не глупости – вдруг погибнет наследник на поле бранном. Как мать уморили, так и сына погубить чаяли.

Не простил я себе, что прогнал сына, не убедил в неправде боярской. А спустя малое время заболел царевич Иван тяжко, и угас в одночасье.

И ныне не у кого просить мне помощи, кроме как у Господа. Дожить бы до рождения наследника, воспитать его будущим Государем! А иначе – конец всему. Седьмая царица, уж найдут бояре к чему придраться. Решат наш брак незаконным, сошлют Марию Федоровну в монастырь, да и освободят престол под своего ставленника. Разрушат все, что я годами строил, продадут иноземцам страну, сами до смерти передерутся.

Ничего не боятся бояре, грешат, не страшась наказания! Научил бы меня Господь, как заставить их жить в страхе Божьем...

Встряхнув головой, я попытался сбросить наваждение. Стоило мне опустить Свиток обратно в тайник, как мучительные воспоминания растворились белым облачком морозного дыхания. Господи помилуй, спаси и сохрани! – я облегченно перекрестился. Убрав Свиток, вытащил из скважины ключ и спрятал его в шкатулку. Оглядев Либерею в последний раз, я взял шкатулку вместе с записями Фиораванти и направился к выходу.

В молчании проследовав подземным лабиринтом и приблизившись к покоям, я пропустил дьяка вперед. Войдя в дверь, тот полуобернулся ко мне, протянув руки к шкатулке. В тот же миг возникший за спиной Висковатого стрелец накинул ему на шею удавку. Резким движением дюжий детина дернул за концы прочной воловьей жилы, и дьяк беззвучно осел на пол.

Молодая царица вскрикнула, и, вскочив с лавки, опрокинула поднос с яблоками. Тяжелые красные и желтые плоды покатились по навощенному полу.

– Ну-ка! – я прикрикнул на молодую супругу, которая побледнев, прикрыла рукой уста и, казалось, вот-вот лишиться чувств. – Дьяк от трудов праведных сознание утратил, всего и делов!

Между тем стрелец взвалил тело Висковатого на плечо как тряпичную куклу и с трудом протиснулся с ношей в низкую дверь. Затворив за ним засов, я обернулся к Марии.

–Батюшка твой, чай, и не такими делами занимался! – став тестем государя, воевода Федор Федорович Нагой пытался бороться за влияние с Борисом Годуновым, но оказался гораздо глупее последнего.

– Девок покличь, пусть приберут тут. Да гляди у меня веселей! Тоску нагоняешь, молодая. Али чувствуешь что недоброе? – я пристально взглянул на жену.

– Нет, государь, неможется мне слегка, – на втором месяце беременности Мария временами чувствовала приступы тошноты и слабость.

Хотя какая тут слабость! Недовольство скрывает своё, мол, совсем забыл государь супругу. А как не забыть, коль супружеский долг исполняет холодно, будто повинность какую. До сих пор брезгует, помню, как замуж не хотела за меня идти! Думал я, надежу и опору в ней обрету, сердце согрею любовью да лаской, но не судилось. Пора бы новую жену искать, но нельзя – наследника носит, он сейчас для государства важнее всего!

– Так вот, царица, повторю: твое дело – наследника носить, да о здравии моем денно и нощно молиться. Не станет меня – и вам не жить. Узнаю в другой раз, что с отцом своим дела царские да обычаи обсуждать беретесь – сошлю в монастырь на веки вечные. Не вашего ума дело! – я стукнул посохом об пол и пошатнулся – пульсирующая, дергающая боль пронзила спину.

Глава 4. Ангел Мария или другой путь

В ней наш Герой встретил ангела Марию и своего спасителя Странника. Учёный араб и тайна Магического Свитка. Первое Видение Джона. Отец Марии ищет Либерею, любовь Ребекки превратилась в ненависть.

Герберт фон Шлиссен. Госпиталь Говинд Баллабх Пант, Нью-Дели, ноябрь 1978 года

Пульсирующая, дергающая боль пронзила мою спину, заставив открыть глаза. Ноздри еще ощущали запах яблок, но вздохнув всей грудью, я понял – это пахли ароматические палочки, которые зажгла в палате сестра. Приспособив зрение к яркому утреннему свету, я увидел стоящего рядом с больничной кроватью высокого молодого человека лет двадцати, который смотрел на меня с участливой улыбкой.

– Разрешите представиться! Джон Смит, но друзья обычно зовут меня Странник, – незнакомец поправил накинутый на плечи белый больничный халат, и, придвинув стул, присел. – Это я нашел Вас на месте катастрофы.

– Да, полицейский рассказал, что в больницу меня привез англичанин. Вы ведь англичанин, судя по столь традиционной фамилии? – я попытался пошутить.

– Возможно, – Странник снова улыбнулся. – А возможно, и нет. Видимо, я, могу считать себя учеником того, с кем у вас не состоялась встреча. Его Святейшество Далай-Лама XIV просил передать, чтобы вы не беспокоились – ваше состояние вскоре улучшиться настолько, что вы сможете полностью вернуться к привычному образу жизни. Если бы вы не выбрались из кресла, позвоночник мог пострадать намного больше. К тому же поврежденные позвонки могли бы сильно защемить центральный нервный ствол, и ваша смерть была бы неизбежна. Теперь же моя задача – облегчить боль, а остальное сделает профессиональная медицина.

Джон Смит встал, сбросил стеснявший движения халат и стал совершать надо мной движения, напоминающие обертывания в некий невидимый кокон. Я ощутил доброе тепло, исходящее от его рук, даже на расстоянии нескольких дюймов от тела. Сначала мне показалось, что тело полностью утратило вес и парит над кроватью. Боль наконец-то отпустила меня, и я подумал, что созданный Странником "кокон" имел энергетическую природу. Правда, чувствительность в нижнюю половину тела так и не вернулась – попытки пошевелить пальцами на ногах не увенчались успехом.

– Через несколько часов в аэропорту Нью-Дели приземлится самолет из Германии (при слове "самолет" я невольно вздрогнул), и сюда прибудет один из известнейших хирургов, доктор Ханс Лубинус. Это звезда мировой величины, он сделает операцию и сможет полностью восстановить ваш позвоночник.

Очень странный незнакомец! Пожалуй, он всё же старше, чем выглядит – уж очень пронизывает его изучающий, чересчур взрослый взгляд. Лицо улыбается, а тёмно-карие, глубоко посаженные глаза серьёзные, даже печальные. Густые брови кажутся светлее тёмных, почти чёрных зачесанных назад волос, прямой нос несколько длинноват, но это его совсем не портит. Небольшой рот с тонкими губами, высокий лоб с едва заметной морщиной...

Наверное, ему все же больше двадцати пяти лет. Мой опыт общения с людьми подсказывает, что Странник немного скрытен, целеустремлён и наверняка знает больше, чем обычно рассказывает. В любом случае, я рад нашему знакомству!

Пока Джон совершал свои пассы, я вспоминал свой мистический сон в мельчайших подробностях. Русские фамилии, незнакомая и в то же время родная мне речь, тайное подземелье Кремля, царь Иван Грозный ... Я прожил в XVI веке несколько часов из его жизни, находясь на больничной койке в индийском госпитале!

Изучая в университете историю, я читал об этом выдающемся деятеле средневековой России, но представлял его лишь в общих чертах. Разумеется, я не мог знать о дьяке, молодой жене царя, древней библиотеке и тем более о таинственной реликвии. Что же со мной происходит?

Я был не просто встревожен своими видениями – я подсознательно чувствовал их несомненную значимость для себя! Несмотря на это, я всё же смог отметить присущие им явные различия. В первом случае я мог управлять "картинкой", останавливать, приближать или удалять объекты, "влетать" внутрь происходящих событий. Наверное, я бы смог даже "отмотать" картинку немного назад. Меня глубоко потрясло то, что я увидел самого себя как бы сверху и мог детально рассмотреть свое тело и лицо во всех подробностях в тот самый момент, когда, потеряв сознание от страшного удара, лежал на каменистой осыпи! Я прожил 42 года и считал себя умудренным опытом, всезнающим и широко образованным человеком, и вот теперь впервые в жизни столкнулся с тем, что не могу объяснить и понять.

Во втором случае я действительно БЫЛ Царем Московским Иваном IV! Я думал его мыслями и говорил его словами, видел его глазами и явственно чувствовал его боль. Возможно, это был сон, но слишком яркий, объемный, вместе с запахами, звуками и тактильными ощущениями – совсем как в реальной жизни, однако с предельно обостренными чувствами. Сам собой напрашивался вывод, что это разные способы духовного зрения, позволяющие при этом наблюдать как настоящее, так и прошлое. Теперь мне предстоит убедиться в истинности увиденного!

– Мистер Смит, как человек, практикующий духовные техники, не могли бы объяснить происходящее со мной? Дело в том, что с таким я сталкиваюсь первый раз! – стараясь ничего не упустить, я рассказал Страннику про свое видение, связанное с катастрофой.

– Я отполз на несколько метров от своего искорёженного кресла и потерял сознание. Может быть, то, что привиделось мне потом, всего лишь плод больной фантазии?

– Не думаю, мой друг, вы абсолютно точно описали все, что я увидел на месте гибели самолета, вплоть до расположения отдельных частей. Именно так и было – вы ведь читали полицейский отчет. Мне удалось прибыть туда задолго до катастрофы и наблюдать все со стороны. Со всей ответственностью могу подтвердить – ваше видение полностью соответствует реальной картине события. Что еще необычного произошло с вами за последнее время?

– Может показаться, что у меня проблемы с психикой, но буквально перед самым вашим приходом я провел несколько часов в 1582 году, будучи русским царем Иваном Васильевичем Грозным!

Услышав себя, я внутренне напрягся – мне удалось произнести имя, отчество и прозвище царя по-русски без всякого акцента!

– Рядом была моя молодая жена, царица Мария Нагая, потом мы с дьяком по фамилии Висковатов спустились в царскую библиотеку, где в секретной нише покоился древний свиток, а затем.... – тут Странник прервал меня вежливым жестом.

– Уважаемый Герберт, я абсолютно не сомневаюсь в вашем душевном здоровье. Но чтобы и вы в нем не сомневались, я принесу несколько книг об этом русском царе и о его эпохе. Надеюсь, в них найдется подтверждение тому, что увиденное вами соответствует исторической действительности, а не является галлюцинацией или признаком психического расстройства. Поправляйтесь, и я думаю, Его Святейшество при встрече объяснит вам то, что сейчас кажется непонятным и фантастическим. Вы убедитесь, что все произошедшее с вами отнюдь не случайно! – улыбнувшись на прощание, Джон Смит вышел из палаты.

Следующим утром состоялась операция, после которой меня ещё двое суток держали в реанимации. На третий день в палате меня встречала та, кого я совершенно не ожидал увидеть.

Мария Валленстайн прилетела в Нью-Дели вместе с немецким профессором для того, чтобы поддержать меня после пережитой трагедии. Наших родителей связывали не только добрососедские отношения – Эрих Валленстайн был блестящим учённым и близким другом моего отца, Пауля фон Шлиссена, и некоторое время возглавлял департамент биологии компании "Шлиссен". Отец хотел, чтобы наше сельскохозяйственное оборудование разрабатывалось с учетом всех последних достижений науки. Младшая дочь Эриха и Урсулы Валленстайн родилась, когда мне исполнилось 15 лет, и моя мать стала крестной Марии.

Я как раз окончил третий курс университета, когда мы с родителями в очередной раз приехали погостить в летний особняк Валленстайнов. С малышкой занималась русская няня, что показалось мне довольно необычным – русские в Западной Германии встречались не часто.

Шестилетняя Мария была настоящим маленьким ангелом – круглолицая, с вздернутым курносым носиком в веснушках, золотоволосая хохотунья, которая так смешно шепелявила из-за отсутствия передних зубок. У меня начались каникулы, и мы намеревались провести в деревне больше месяца. В отсутствие своих ровесников я уделял малышке много свободного времени – мы вместе гуляли по лесу, ходили на рыбалку, я даже приспособил на багажник велосипеда кресло со спинкой, чтобы иногда брать Марию с собой. Может показаться несколько странным, но мне было довольно интересно проводить время с этим непоседливым ребёнком, отвечать на её бесконечные вопросы, вместе петь и даже рассказывать друг другу сказки. Мария оказалась редкой выдумщицей – как-то раз она заставила меня отпустить обратно в речку маленькую золотистую рыбку, сказав, что это рыбий принц, отправившийся на поиски своей невесты!

Мне исполнилось 35 лет, когда мои родители погибли в Альпах, попав под снежную лавину. Этот удар был настолько неожиданным и так ошеломил меня, что первые дни я находился в жутчайшем состоянии. Казалось, что вокруг постоянно собираются черные тучи, грозящие поглотить меня вместе с окружающим миром. Я думал о том, что так и не исполнил мечту матери понянчить внуков, что отец никогда уже не сможет отправиться на океанскую рыбалку к побережью Кубы, куда он стремился несколько последних лет. Я старался забыться всеми способами: погружался с головой даже в мелкие производственные проблемы, приходил с работы как можно позже, плакал, пил шнапс и водку, не пьянея при этом, смотрел старые любительские фильмы, снятые отцом на 16-тимиллиметровой плёнке, и снова работал и снова пил.

Мария приехала на похороны и оставалась со мной почти две недели. Она ухаживала за мной, как за ребёнком, отвлекала от тягостных мыслей рассказами о своей жизни, о няне Ольге Фёдоровне, которая научила её ни при каких обстоятельствах не предаваться унынию и уповать на помощь Господа. Чтобы отвлечь меня, она рассказывала о своей учёбе и подругах по колледжу. Её щебетание загадочным образом успокаивало меня.

"Герберт, ну же, Герберт, надо жить дальше! Прошу тебя, ты же взрослый человек, ты не должен бояться одиночества! Теперь у тебя есть я, готовая всегда прийти на помощь!", – говорила она, держа меня за руку и с тревогой всматриваясь мне в лицо. При этом она так по-детски морщила носик, так широко распахивала глаза, что в конце концов я начал улыбаться ей в ответ. Эта двадцатилетняя девушка семь лет назад смогла поставить на ноги меня, взрослого мужчину.

Вот и сейчас, узнав о катастрофе в Гималаях, Мария немедленно примчалась на помощь. Оказалось, что все эти годы Мария старалась быть в курсе моих дел и даже знала о Фелисити и о наших отношениях.

Джон Смит. Карсингтон, графство Дербишир, 10 октября 1973 года

– Джон, наше отношение к тебе резко изменилось, причем, в худшую сторону! Мы долго мирились с твоим неподобающим поведением, но эта выходка с классным журналом переполнила чашу нашего терпения! Не так ли, мистер Симмонс? – директор гимназии выразительно посмотрел на преподавателя математики.

– Да, Джон, взломать ящик стола, чтобы исправить отметки – это просто вопиющее безобразие! А ведь с моим предметом у тебя дела обстоят совсем неплохо. Вероятно, ты таким образом решил помочь одному из твоих не слишком успевающих друзей, для которых математика остаётся тайной за семью печатями?

Я молча стоял перед этими уважаемыми джентльменами. Охота на ворон с рогаткой, разжигание костра на чердаке гимназии и ядовитый дым на уроке химии казались просто шалостями по сравнению с попыткой взлома учительского стола. Я понимал, что следует заплакать и попросить директора о прощении, но не мог себя заставить. Стыдно плакать в 13 лет, ведь я уже взрослый.

– Печально, Джон, весьма печально! Не хочется огорчать твоего благодетеля, преподобного Олбрайта, но ведь я предупреждал викария – наша гимназия предназначена для детей определённого социального класса, и ты будешь чувствовать себя здесь весьма неуютно! Теперь же мне придётся поставить перед попечительским советом вопрос о твоём отчислении. Думаю, обычная сельская школа будет более соответствовать твоим наклонностям! А сейчас можешь отправляться домой, и смотри, не опаздывай завтра к началу занятий!

Дома я решил ничего не говорить мамочке, чтобы не расстраивать её заранее. Она так радовалась, когда по протекции викария меня приняли в гимназию. Эх, если бы найти способ задобрить мистера Дигби!

Наш директор был совсем неплохим человеком, но явно помешанным на дисциплине и археологии. "Без дисциплины не было бы цивилизации!". Директор преподавал нам историю древности, которая была делом всей его жизни. Он мог несколько уроков подряд рассказывать об археологических экспедициях, в которых провел всю свою молодость. Мистер Дигби участвовал в раскопках в Египте, Сирии, Греции и даже в Перу. Вместо семестровых экзаменов он устраивал нам "археологические экспедиции". Мы разбивали лагерь где-нибудь на опушке леса или в поле, и в течение двух-трёх недель занимались самыми настоящими археологическими раскопками там, где, по мнению директора, могли находиться исторические свидетельства времён римского господства в Англии. Более полутора тысяч лет назад римляне добывали свинцовую руду, в избытке содержавшуюся в холмах Дербишира, и вот прошлым летом у подножья мелового холма Равенсшилд нам удалось раскопать остатки какого-то древнего сооружения – ведущие вниз ступени и каменные блоки, образующие контуры стен.

Я верю, что моя мечта найти настоящие артефакты времён Римской империи ещё исполнится! Стать причастным к величавой поступи времён, держать в своих руках свидетельство былого могущества цивилизации – что может быть прекрасней!". В тот раз мы перекопали всё вокруг, но кроме искусно вытесанных камней, в торцах которых были выбиты латинские литеры, так ничего и не обнаружили. В качестве награды за усердие директор выставил нескольким мальчикам наивысшие оценки, ну а остальным пришлось отвечать на экзаменационные вопросы.

Помню, как после этих внеклассных занятий зудели мозоли на ладонях и болела натруженная спина! Что же, я бы снова попытал счастья – было бы очень здорово, если я бы смог найти для мистера Дигби хотя бы одну римскую монетку. Тогда директор наверняка простил бы меня и оставил в гимназии!

Помолившись перед сном, я лег в свою постель на чердаке и стал думать о том, куда могли вести найденные нами ступени. Возможно, это было хранилище инструментов или оружейная комната – ведь вооруженные римляне надзирали за работающими в шахтах местными жителями. Я представил себе воина в кожаных латах с железными пластинами, с коротким мечом и монетами в складке пояса – в те времена римский солдат носил все жалование с собой. Вот он стоит на вершине холма, древние доспехи блестят и сверкают на солнце, отражение дробится на тысячу лучей, образуя световое облако. Я почувствовал, что засыпаю, и в этот момент перед моими глазами возникла яркая картина!

Здание нашей гимназии, кабинет директора. Сидя за столом, мистер Дигби переворачивает листок перекидного календаря – 11 октября, пятница, и раскрывает чёрную кожаную папку с бумагами. Внезапно дверь распахивается, и в кабинет врывается мальчик, в котором я узнаю самого себя! Моя одежда перепачкана глиной, волосы намокли, с обшлагов куртки падают капли. Я подхожу к вскочившему из-за стола директору и начинаю доставать из карманов множество старинных предметов – монеты, наконечник стрелы, бронзовую пряжку и нечто, похожее на крест. Приглядевшись, я вижу, что это короткий бронзовый кинжал!

"Джонни, где ты всё это нашёл?", – слышу я голос директора, за которым следует мой ответ: "Под одной из ступеней, раскопанных нами у холма Равенсшилд!". После этих слов он дружески хлопает меня по плечу: "Молодец, Джонни, какой же ты молодец!", – и в восторге пожимает мне руку, – "Конечно, ты будешь наказан за свою выходку с журналом, но мы оставляем тебя в нашей гимназии".

За окном раздался удар грома, и я так и подскочил на своей постели. Что это было – сон или явь? 11 октября – это ведь завтрашний день! Картинка в директорском кабинете ещё стояла моими глазами, но я уже вскочил и стал одеваться. Нужно немедленно отправляться к холму и искать под ступенями – странно, почему это раньше не пришло в голову никому из нас!

Стараясь не разбудить матушку, я спустился в сарай за лопатой и керосиновой лампой – фонарика могло не хватить для долгих раскопок, схватил велосипед и под первыми каплями дождя помчался к меловому холму.

Стрелки часов, доставшихся мне от покойного отца, показывали 4:15. Гроза как будто прошла стороной, керосин в лампе заканчивался, я весь взмок и перепачкался, но упорно продолжал свои раскопки. Я копал под каждой из пяти ступеней сначала с одного края, потом с другого, беспокоясь, чтобы тяжелая балка не сползла и не придавила мою лопату. Работать несколько часов без перерыва оказалось слишком трудно, и я стер руки в мозоли. Болела натруженная спина, и я уже собирался бросить это занятие. Через час нужно было отправляться в гимназию, а переодеться я уже не успею.

Перед глазами вновь предстала радостная физиономия директора, которая весьма прибавила мне воодушевления. Отбросив в сторону несколько крупных обломков известняка, я снова взялся за лопату. По спине ударили крупные капли дождя. Внезапно лопата ушла глубоко в землю, почти не встретив сопротивления. Я повернул древко, чтобы отвалить грунт, но лезвие лопаты застряло. Просунув руку в образовавшуюся под нижней ступенью нишу, я наткнулся пальцами на холодный тонкий стержень, осторожно потянул его и – о чудо! На моей ладони лежала цельнокованая стрела толщиной в четверть дюйма с зазубренным четырехгранным наконечником. Меня охватил лихорадка кладоискательства, подобно той, о которой писал любимой мною Джек Лондон! "Копай, Джонни, копай!".

Через полчаса я, совершенно обессиленный, рассматривал в угасающем свете лампы добытые сокровища – несколько почерневших монет с едва различимым мужским профилем, бронзовую пряжку с коваными литерами и кинжал с обломанным лезвием. Возможно, всё это лежало у подножия древней лестницы, но за прошедшие века ступени сползли вниз и погребли под собой римские артефакты. Посмотрев на часы, я понял, что времени на возвращение домой не осталось – до начала занятий оставалось меньше 20 минут. Я рассовал находки по карманам куртки, с трудом взобрался на велосипед, и, превозмогая боль в стершихся до крови ладонях, поехал в гимназию.

Дальше всё произошло так, как мне привиделось – мистер Дигби настолько обрадовался моим древнеримским находкам, что забыл о моём проступке. Он слово в слово повторил те слова, что я услышал в своем видении и даже пообещал наградить меня за успехи! Правда, медаль мне так и не досталась, зато гимназию я окончил с прекрасными оценками, в том числе и по истории...

Эрих Валленстайн. Советский Союз, Смоленск, 29 июля 1942 года

– Послушайте, гауптштурмфюрер, вы действительно считаете, что ваши исследования, в том числе и по истории этих славян действительно расширяют культурный кругозор? Ваши беседы с бургомистром Меньшагиным в компании с батюшкой Тихоном в конце концов заинтересуют гестапо!

Майор Крюгге поправил пенсне и отпил глоток горячего чая из белой фаянсовой чашки с красным петушком. В немецкой комендатуре Смоленска, расположенной в бывшем здании обкома партии, был обеденный час. Война войной, но во всем должен сохраняться порядок.

– К тому же я вижу, что ваши поиски редкостей не увенчались успехом. Слишком далеко от Москвы, и Смоленский Кремль совсем не похож на Московский. Кстати, пять лет назад мне удалось побывать в Москве на Красной площади и оглядеть это впечатляющее сооружение со всех сторон!

– Мой дорогой Франц, да будем вам известно, что здешний кремль спроектировал тот же русский зодчий, который построил третью крепостную стену Московского Кремля. Правда, её разобрали ещё в начале прошлого века, – я стряхнул пепел в такую же кружку с петушком.

Мне не хотелось продолжать беседу ни про редкости, ни про беседы с русскими. Через день я должен был отправиться в Мюнхен, повидать семью, а оттуда – в Берлин, чтобы встретиться с обергруппенфюрером СС Отто фон Штаймером. Глава одного из отделов Анненербе фон Штаймер очень заинтересовался опытами по биологической передаче информации, которые проводились в советских лагерях над заключёнными в 1937-1938 годах.

Я прибыл в Смоленск в ноябре прошлого года для того, чтобы оценить перспективы ведения сельского хозяйства на оккупированной территории и по возможности организовать необходимые работы. Через несколько дней после моего приезда гестапо арестовало здесь пятидесятилетнего Георгия Круглова – местные жители донесли, что до войны он служил в НКВД. На допросе выяснилось, что майор Круглов действительно работал в системе ГУЛАГ – Главного управления лагерей и мест заключения. Приехав в отпуск к родне 10 июня 1941 года, он из-за стремительного наступления немецких войск не успел отбыть обратно к месту службы и почти год скрывался от оккупационных властей в погребе своего дома на окраине Смоленска.

Круглов курировал новаторские научные исследования, которыми занимались советские учёные-биологи, осуждённые за контрреволюционную деятельность по статье 58 УК СССР. Как и я, русский майор имел учёную степень, и мне было интересно побеседовать со своим в некотором роде коллегой. Тот охотно и взахлеб рассказывал детали проводившихся тогда экспериментов. Один из рассказов майора настолько поразил меня, что я решил сообщить об этом в Берлин.

В конце тридцатых годов мне, новоиспечённому доктору биологии, удалось поработать в Советском Союзе – русские высоко ценили помощь немецких специалистов в области сельского хозяйства. Я достаточно выучил русский язык, чтобы вести с местным батюшкой разговоры о своем увлечении – древних религиозных и философских книгах. Еще в студенческие годы, познакомившись с книгой Германа Вирта "Происхождение человечества", я увлёкся оккультизмом, а в 1935 году посетил в Мюнхене организованную Виртом выставку "Наследие немецких предков". К тому времени я ознакомился с трудами Елены Блаватской и Альфреда Розенберга о расовой теории, вступил в СС и вскоре после создания Анненербе стал членом этой организации.

Не помню, кто из моих коллег впервые заговорил Либерее – византийской библиотеке, спрятанной в сокровищнице русских царей, в Кремле, в самом сердце Московии. Будто бы в ней могут храниться манускрипты, в которых предсказана судьба всего человечества и даже находятся точные сведения, кто победит в этой жестокой войне. Меня не слишком интересовали предсказания древних – воспитанный католиком, я верил в то, что хотя все на земле происходит по воле Всевышнего, Господь всё же дал нам свободу выбирать и принимать собственные решения. Поэтому никто, кроме самого человека, не ответственен за его поступки. Я старался вести себя так, как подобает верующему – следовать господним заповедям и помнить, что расплачиваться за свои поступки придётся лично мне, а не фюреру, Герману Вирту или нынешнему главе Анненербе штандартенфюреру СС Вальтеру Вюсту.

Сельскохозяйственная лаборатория располагались рядом со старой, обветшалой православной церковью, в которой бургомистр Меньшагин, естественно, по согласованию с оккупационными властями, разрешил проводить службы.

В храме батюшке Тихону помогала учительница русского языка и литературы Ольга Светлова. От него я и узнал её историю. Закончив перед самой войной Московский городской педагогический институт, Ольга была распределена в Смоленск, где стала классным руководителем младших классов. С началом войны занятия в школах были запрещены, и ей пришлось выживать при церкви. При поступлении в институт Ольге удалось скрыть, что ее отец был священником, расстрелянным большевиками в 1937 году. Ее однокурсники не догадывались о том, что еще до поступления в институт Ольга стараниями матери изучила в совершенстве немецкий и французский языки.

Легенда о Либерее прочно засела у меня в голове. Ещё перед приездом сюда я узнал, что архитектором стен Смоленской крепости был Федор Конь, тот самый, что во времена царя Ивана Грозного построил Белый город – третью стену Московского кремля. Согласно легендам, Федор был обласкан Борисом Годуновым, взошедшим на престол после Ивана IV, именно за Смоленскую крепость. Возможно, все это каким-то образом связано с византийской библиотекой? Может быть, он даже обнаружил Либерею во время строительства стены? Теория была не менее фантастической, чем другие, и я решил с пользой для себя использовать долгие, зимние русские вечера.