Текст книги "Кок'н'булл"

Автор книги: Уилл Селф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

– Ну, уж во всяком случае, он пользуется успехом, – попятился Булл в надежде, что ослышался.

– Вот именно. – Он все расслышал верно. Она продолжила: – Своим шоу он раздвигает рамки жанра. Он прокладывает дорогу сквозь тупик британской комедии.

Так, понял Булл, это цитата из недописанного материала.

– Но, Дженифер, – он старался, чтоб его слова звучали примирительно, будто у него уже сложилось свое мнение, но под влиянием сильного аргумента он готов его изменить, – его выступление – это непристойность за непристойностью, и больше ничего.

– Что уж там, – загоготала Дженифер, как заправский весельчак из гольф-клуба. – Это пиздошуточка за пиздошуточкой, и каждая еще более дерзко вагинальная, чем предыдущая.

– Но, Дженифер, это же всего лишь косные предрассудки, порочащие женщину. Он же апеллирует к животным страхам и предубеждениям своих зрителей.

– Ну и что зрители?

– А что зрители?

– Им что, не нравится?

– Да вроде нравится, – сдался Булл. В глубине души ему вовсе не хотелось затевать этот спор.

– А что насчет состава аудитории? Там были только мужчины или женщины тоже присутствовали?

– Были и женщины.

– И что, они смеялись?

– Ну да, смеялись. Но, может быть, смеялись они оттого, что им пришлось приспособиться к тем мерзким предубеждениям, которые исповедуют мужчины?

– Булл, не будь идиотом. Ты такой отсталый. Люди стали намного искушеннее, чем ты полагаешь. Разза не юморист, он – иронист.Возможно, ты этого не заметил. – Про себя Булл процедил сквозь зубы: «Уж ты-то заметила». – Все эти пиздошуточки не более чем шутки про пизду. Это не шутки про женщин. К женщинам они не имеют никакого отношения. Разза высекает архетиппизды из женщины и выставляет на всеобщее обозрение, чтоб все видели и понимали, что это не более чем фикция – пустышка, на которую люди проецируют свои извращенные представления. В конце концов, что есть нора без земли, в которой она вырыта?

Опять цитата из статьи, сообразил Булл. И он был прав. Именно эта фраза слово в слово еще поблескивала влажно на LCD-экране лэп-топа, стоявшего на японском напольном матраце в соседней комнате.

– Но это же… это… – барахтался Булл и злился на себя, что не смог найти ответа на пустяковую загадку.

– Ровным счетом ничего, занавес. Ничего. Ммм… Да нет, мне кажется, он просто чудо. И такой сексуальный… – Сексуальный? – подумал Булл. С эдаким тазом размером с тележку из супермаркета? С этими налитыми силиконом и все равно тонкими, как икры, ляжками? Отвратительными узловатыми коленками, которые болтались, как древесные грибы на молодом стволе. Булл ужаснулся. – Полагаю, он очень далеко пойдет. Я бы даже поставила на это свою журналистскую репутацию.

Ирония? Эта женщина не понимала значение этого слова.

Булл, к его чести, нашел, что ответить:

– Думаю, ты просто неправильно его оцениваешь, Дженифер. Подожди, пока не возьмешь у него интервью. Ты наверняка увидишь, что это не более чем человечек с потешной физиономией и комплексом неполноценности, который в школе смешил однокашников, чтобы его не задирали и не унижали. Теперь он решил, что настало его время. Пойди поговори с ним. Буду крайне удивлен, если он вообще сможет хоть как-то объяснить концепцию своего выступления. Я так думаю, он решил, что чем дольше будет отпускать шуточки на тему женских гениталий, тем больше у него шансов наложить свои грязные ручонки на живые, так сказать, примеры.

Он пожалел о сказанном, не успев закрыть рот.

– Может, это твойподход, – отрезала Дженифер. – Ты проецируешь свои мысли на других.

«Проецировать» – это было одно из ее модных словечек. Во время своего затянувшегося пребывания на диких психотерапевтических брегах она каким-то образом усвоила мысль, что любые потенциально нагруженные и богато декорированные комментарии суть «явления непременно субъективные и саморазоблачительные. На вечеринках уже никто не удивлялся ее язвительному бормотанию: «Да он проецирует», когда кто-нибудь произносил нечто абсолютно лишенное повседневного психопатологического контекста, как, например: «Да и не говори, в этом бывшем Советском Союзе сам черт ногу сломит».

– Возможно, так оно и есть. – Булл ненавидел себя за это подобострастие. Сколь бы зажатой неврозами ни была сексуальность Дженифер, для него внутренние части ее бедер, искусно подчеркнутые велосипедными шортами филейные углубления и выступы были пределом желаний. В этот момент он сравнивал ее буйный галоп на его члене, словно то был оседланный ею в степи бизон, со своими мечтательными поглаживаниями. – Ты же знаешь, я не так искушен в этих делах, как ты. Меня всегда поражают твои меткие и точные определения. – Это беззастенчивое жополизство сработало. То ли она заурчала, то ли начались помехи на линии. Закончив последнюю фразу, он услышал, что урчание уже переросло в отчетливое хихиканье. Он продолжил: – Ты должна научить меня. Ты знаешь, какой я невежда относительно всего, что касается театра, а следовательно, и жизни.

Она снова хихикнула:

– Что это ты говоришь такое, Булл?

– Я просто подумал… Я подумал, может, поужинаем вместе? После твоего интервью с Раззой. Я хочу, чтобы ты максимально широко объяснила мне свое видение его творчества.

– На этой неделе точно ничего не получится, у меня дел невпроворот. Надо сдавать материал, сроки поджимают.

– А в выходные?

И снова Булл пожалел, как только пустил этот бумажный кораблик в телефонный пруд. В эти выходные «Странники» отправлялись в мини-турне. Были запланированы четыре матча – с пятницы по понедельник. Они играли со всеми командами Воскресной лиги с южного побережья. Встречи должны состояться в Бексхилле-на-море, Роттингдине, Брайтоне и Шорхеме. Ни за что на свете Булл не пропустил бы этот тур. Весенняя свежесть, животная радость нестесненного движения и весь пакет прелестей, подсоленный и взбитый морским бризом. Что может быть лучше?

– Ну-у, не знаю. – Очевидно, у нее есть более перспективное предложение, подумал Булл, но его еще не подтвердили. – Позвони мне в субботу утром, посмотрим, как карта ляжет.

«Посмотрим, как карта ляжет». Эта фраза из телефонного разговора вспомнилась Буллу теперь, когда он вглядывался в ночь, спустившуюся на предместье. Однако это такой же эвфемизм, как и его «ужин», так заслуживает ли он большего? И все равно, отчего он так настойчиво добивается Дженифер? Ведь она, по правде говоря, дура. Ее фанатичное следование моде, ее из пятых рук дилетантские суждения, которые она выдавала за собственную жизненную философию. Булл знал, что у нее были другие мужчины, и немало, а может, и женщины тоже. Это чувствовалось в том, как ее дубленая кожа покрывалась мурашками, когда она отрабатывала свой очередной утилитарный оргазм. На ощупь ее кожа становилась похожа на облицовочный камень лондонских памятников. Памятников, поверхность которых была отполирована руками бесчисленных туристов.

И тем не менее Булл боялся, что Дженифер откажет. Он опасался, что его выпады были недостаточно резкими и глубоко проникающими, чтобы удовлетворить ее. Его беспокоило, что круги, которые он вычерчивал ее грудями, вовсе не были единственным в своем роде подлинником – слишком явственно проглядывало в его движениях практическое секс-руко водство, которое он изучил. Булл хотел окончить полный курс сухопрожаренного секса с Дженифер. Плюс ко всему в этот вечер добавилось еще это ноющее беспокойство и уязвимость, ощущение, что он по собственной небрежности подставил себя с этой неприятной раной.

Широкая ладонь Булла потерла холм повязки. В этот же момент молодой головорез запустил фейерверк на парковке возле современной церкви Конгрегации в двух кварталах от дома Булла. Отблески желто-белого света затуманили окно до непроницаемости. Когда прояснилось, на сетчатке глаза, как после яркой вспышки, из клочков соткалась и всплыла некая фигура. Человек стоял напротив магазина замороженных продуктов Budgenи глядел на окна булловской квартиры, как будто он здесь бывал, но где именно и когда, припомнить уже не мог. Это был Алан Маргулис.

Алан приехал с юга через Арчуэй-тауэр, мимо больницы Уиттинггон, со стороны Хайгейт-Виллидж. Он твердо намеревался поехать к мистеру Гастону и сделать ему дренаж кисты. Гастон, учитель французского на пенсии, жил как раз в Хайгейте. День-деньской лежал он на диване в своем коттеджике с обувную коробку и вонял. Тело его, запакованное в твид, пораженное разлитием желчи, сторожили замусоленные и пожелтевшие бумажные обложки Editions Gal– limard.

В спинной впадине у Гастона росла огромная киста. У кисты, похоже, был свой жизненный цикл, абсолютно не связанный с метаболизмом Гастона. Сколько бы Алан или сиделка Гастона Хелен Мейер ни прочищали кисту, в течение 36 часов она набухала снова. Алану часто казалось, что отвратительный мешок паразитирует на нескончаемых запасах язвительности и подлости, скопившихся у его хозяина.

Итак, Алан твердо намеревался прочистить кисту. А потом, если будет время, проехать еще пару миль до Ист-Финчли, посмотреть, не нужно ли Буллу сменить повязку. Ничего большего он сделать не может, принимая во внимание, что… завтра он отправляется на выездной семинар Министерства здравоохранения в Уинкантон!

– Бляха муха, еб твою! – выругался Алан и резко повернул руль. Машина завибрировала и зажужжала, как гигантский камертон. – Булл пойдет на перевязку, пока меня не будет, и все – игра закончена!

Даже не притормозив, Алан проехал мимо коттеджика мистера Гастона. Вписавшись на скорости в крутой поворот, он направился в Ист-Финчли. На левое плечо Алана сел чертенок, на правое – ангелок. На правое плечо чертенка сел ангелок поменьше, а на левое – другой дьяволенок. С ангелом произошло то же самое, и пошло-поехало. Так сводилась к бесконечности мораль Алана Маргулиса: крупномасштабное ренессансное полотно, где ангелы и серафимы, демоны, сатиры и прочие духи, уменьшаясь, громоздились друг на друга, и череда их тянулась, уходя вдаль.

Видите, у Алана в наличии был уже весь набор. Он уже сговорился с чертовой матрешкой драматической иронии. За ним водились грешки, а своей жене и дочке он отвел место в арьергарде эмоциональных баталий. Он исполнительный – да. Ответственный – да. Добросовестный – да. Я никогда не проявлю неуважения к своей жене, частенько думал он, рассматривая округлую промежность Сибил, в то время как скульпторша водила губами вверх-вниз по его красивому конусообразному члену. Я люблю свою жену, говорил он себе с заученной непринужденностью, и бедра его шлепали о ягодицы Сибил. Не раз, подняв глаза, замечал он, как из темного садика смотрят на него пустыми глазницами идолы с острова Пасхи, и с каждым его толчком на лицах их все явственнее проявлялось зловещее древнее бесстыдство.

Однако сможет ли он ощущать то же самое, когда станет умело, под правильным углом пихать в подколенную впадину Булла? Не в Сибил, а в Булла?

Вот! Она снова была открыта. Он сорвал с нее повязку. Она была влажной, сопревшей, подгнившей, как старый пирожок с мясом, завернутый в грязный носок. Сможет ли он снова промыть и спрятать ее?

Алан нырнул под железнодорожный виадук и взглянул на статую индейца, украшающую станцию подземки Ист-Финчли. Индеец застыл навеки, целясь из лука в сторону станции Хайгейт. А что, если стрела полетит? – думал Алан. Спустит тетиву и выстрелит? А что, если самонаводящийся на ахиллесово сухожилие снаряд попадет в обрамленную сухожилиями впадину?

На данном этапе необходимо четкое осознание простого и очевидного факта – Алан грешил чистейшей пробы высокомерием. Полагая, что вуайеризм, садомазохизм, содомия и другие, в сущности, безвредные причуды не более (или менее) чем доказательство отсутствия чувства юмора и самоиронии у тех, кто их практикует, Алан сбился с пути. Его шварценеггерообразная чувственность оставила в прошлом уже и возбуждающие средства, и пип-шоу, и штаны с ширинкой на заду, и кровосмесительные связи. Оставила в прошлом и рвалась тепрь к своему апогею – к этой булловской штуковине.

Она довела Алана до звероподобного состояния, отбросила к гомоэротизму пубертата. Он остановился на перекрестке и поежился, бедра его в широких спортивных шортах ходили ходуном. На расстоянии тридцати ярдов от него Булл отрабатывал прицельные удары. Алан так хотел походить на Булла – сердечного, доступного, принятого везде и всюду. Он готов на все, лишь бы быть таким, как Булл.

Алан заложил длинные пряди волос за уши. Когда он выезжал из дома, ему не было холодно, а теперь он дрожал. Из багажника вместе с чемоданчиком для осмотров на дому он вытащил твидовое в елочку пальто, одел его и застегнулся. Он вышел из машины, встал на тротуаре и посмотрел на дом через дорогу, в окно булловской квартиры, в ожидании, когда все начнется.

– Вы бы зашли, – сказал Булл.

Алан уже помахал ему снизу и поднялся по лестнице до квартиры. Стоя в дверях, Булл впервые заметил, что он, как минимум, на голову выше Маргулиса.

Смотря, как Булл, наклонив голову, идет по коридору, Алан думал совсем о другом: он мне нравится,›то правда. Но я не пидор, черт побери, не пидор я.

Булл выглядел неопрятным, что вовсе на него не походило. Добравшись до дома, он снял пиджак, ботинки и носки и так и слонялся по мрачной квартире в мягких тапочках. Из-под широкого пояса вылезли концы рубахи и слоновьими ушами свисали по бокам.

Они прошли в гостиную, которая была полностью занята экстравагантным кофейным столиком. Стол был квадратным, но со стеклянным шесть футов в диаметре кратером посередине. Вокруг стояли кубические пуфы, очевидно, из того же гарнитура, обитые винилом отвратительного карамельного оттенка.

Они неуклюже помялись при входе, как будто кофейный столик был здесь главным, и после слишком долгой паузы Маргулис сказал:

– Я подумал, Джон, что лучше будет заехать взглянуть на повязку.

Алан проявлял сверхзаботу. Булл же, против обыкновения, стал подозрителен.

– Вы бы лучше позвонили, меня могло не быть дома.

– Ну, я подумал, что вы будете… – Маргулиса осенило: – А вы приняли таблетки?

Булл тяжело опустился в клочковатое кресло, провел большущей лапой по рыжей брови.

– С утра я принял несколько, но меня стало подташнивать, поэтому больше я не принимал.

В позе Булла было столько патетики. Столько невинности в сдвинутых коленках, как будто он хотел скрыть свое сокровище от посторонних глаз. Алан понял, что должен сказать ему это прямо сейчас.

– Джон, я прописал вам эти таблетки не просто так.

– Не сомневаюсь.

– Нет, это не то, что вы думаете. Я дал вам их, потому что считаю, что вам нужно успокоительное.

– Успокоительное? Зачем?

– Потому что под коленкой у вас, Джон, не рана и не ожог.

Булл сделал круговое движение глазами, как будто соображая. Правильные черты его лица сморщились к центру, и получился некрасивый узел – он начинал понимать. Маргулис услышал надтреснутый голос:

– Это рак, верно?

Алан чувствовал такую власть над своим протеже, настолько уверенно управлял ситуацией, так искусно проворачивал это странное обольщение, что не удержался и захохотал. Грубый гогот вытолкнул его из кресла, и, стоя, он покачивался и хихикал, потешаясь над мрачными опасениями несчастного обозревателя рубрики «Эстрада». В конце концов, успокоившись, он сказал:

– Нет, Джон. Это не раковая опухоль, это вовсе не опухоль. Где тут у вас зеркало в человеческий рост, я хочу кое-что вам показать.

Булл повел Алана в спальню. Доктор был возбужден до экзальтации. Вот это будет стриптиз – всем стриптизам стриптиз. Развитие сексуальных фантазий по сценарию «Плейбоя» казалось ему таким глупым и банальным. Зато вот это – реальная штука. Алану снова представились несочетаемые цвета и увядшие формы из фолианта Николсона, но теперь уже в привычных кружевах и оборочках. Вот это и возбуждает его по-настоящему!

Наоми Маргулис впустила в дом нянечку – иностранную студентку, чье лицо в свете прихожей блестело покрытыми корочкой прыщами.

– Он поехал прочистить кисту мистеру Гастону, – сказала Наоми. Она была так расстроена, что даже не стала затруднять себя какими-либо пояснениями к этой фразе. – Понятия не имею, куда он пропал.

Алан и Булл вошли в спальню. Булл щелкнул выключателем. Ситцевый абажур сверкнул, как неодобрительный взгляд квартирной хозяйки. По неприбранной кровати была разбросана одежда. На полу лежал мяч для регби рядом со сваленной в кучу спортивной экипировкой. В недоразвитом эркере стоял небольшой книжный шкаф, забитый старыми номерами Wisdenи спортивными журналами. Алан сказал: «Скидывайте штаны, Джон». Боже! Как ему все это нравилось!

Булл расстегнул эластичный ремень и спустил брюки по округлым бедрам. Скинув мягкие тапочки, он стал стаскивать штанины, переминаясь с ноги на ногу. И вот он уже стоит перед Аланом в коротких трусах-плавках, смотрит на него, моргает.

Алан поставил его спиной к большому зеркалу, точно так же, как Булл стоял утром этого странного дня. Алан прикасался к ноге мягко и умело, однако на полсекунды дольше, чем следовало, задерживал пальцы, что Булл заметил. Алан вынул булавки и принялся снимать крепления повязки. Петля за петлей, моток за мотком сворачивал он бинт. Раздевая Булла, Алан чувствовал, что теперь-то он делает нечто по-настоящему сексуальное, на грани, а может и за ней.

Ничего подобного он не чувствовал с тех пор, как в возрасте одиннадцати лет со своим школьным дружком по фамилии Соломоне они резвились, раздевшись догола, среди карликовых кедров в садике возле дома Соломонсов. Запутавшись конечностями, они рухнули наземь, белые и тонкие, как побеги, и Соломоне прикоснулся к дрожащему перчику Алана, отчего тот, затрепетав, кончил впервые в жизни. Из Алана брызнула жидкость, еще лишенная сперматозоидов и прозрачная, как дистиллированная вода.

Гомосексуальная фаза у Алана не затянулась. Соломоне же дослужился до директора «туристской» гостиницы в 90 коек в Сиднее, и до Алана доходили слухи, будто он был замешан в торговле наркотиками. Все это казалось таким далеким от Хендона.

Однако в этот вечер даже Ист-Финчли был весьма удален от Хендона. Упал последний моток бинта, и Алан снова увидел ее. Она была еще красивее, чем та, что запечатлелась в его памяти. Еще более совершенной. В ней была симметричность мандалы, при этом она была живая, поблескивала и двигалась в разных направлениях. Алан зафиксировал тучную ногу Булла, чтобы ее было хорошо видно в зеркале.

– Теперь посмотрите через плечо, Джон. Вам видно?

Булл все отлично видел.

– Что это у меня, доктор?

– Это вагина, Джон. У вас выросла вагина.

Булл отреагировал еще более непосредственно и неистово, чем ожидал добросовестный, заботливый Алан Маргулис.

Крупный рыжий мужчина со стоном опустился на колени. Из его не лишенного чувственности рта стали вырываться клокочущие резкие звуки. Затем он выпрямился и вытянул к зеркалу роковую конечность, полуприсев как для броска. Алану достало невозмутимости, чтобы подметить, что мышцы ноги, когда она напряглась, отчетливо проступили, во всей красе демонстрируя вторжение чуждой женской биологии. Окружение вагины, промежность, холм и паховая кость настолько аккуратно были вписаны в очертания конечности, что общий эффект был сюрреалистичным – ну прямо-таки Дали или Ман Рэй.

Булл вывернул шею и пронзил отражение долгим взглядом. В зеркале он также мог увидеть сейчас нестандартное отверстие с выступающим, несмотря на укромность его расположения, рельефом. Таращился и Алан. Стенания становились все громче. Алан принялся бормотать всякие глупости тихим молитвенным голосом: заверения, утешения, прогнозы возможного лечения, основанные на подтасованных выборках фиктивных случаев успешной терапии, собранных в «Журнале аномальной физиологии» Николсона, и тому подобную чепуху. Стенания и бормотания перебивали друг друга, настоящее сражение на полистироловом пространстве, в то время как глаза обоих мужчин были сфокусированы на уже раскрывшихся губах булловской вагины.

Вместе они изучали, как устроено отверстие. Сухая гладкая кожа подколенной впадины перетекала в пластинчатые бороздки вульвы. Откуда-то из глубины мясистой груди Булла послышалось невнятное хрюканье. Он вскочил на ноги, упал на кровать, вскочил снова. С книжной полки скинул на пол толстые тома статистики соревнований по крикету. Он выкручивался, кидался и отскакивал от стен, от Алана, от дверного косяка и, наконец, с воплем выбежал в коридор.

Булл все видел. Булл все понял. Понял чувство уязвимости, которое беспокоило его весь день, понял, отчего так сложно ему было проанализировать ощущения, которые в нем вызывала рана или ожог; понял, почему в поликлинике Алан вел себя так необычно. Но хуже всего, много хуже было то, что Булл понял о себе нечто настолько глубокое и болезненное, чего он всегда стыдился.

Бедный, бедный Булл. Вот он стоит, обняв урчащий холодильник, а вот уже бьется головой о сломанный термостат. С тихим ржанием он проскакал туда-сюда по коридору, вдребезги распинав телефон и псевдоантикварный табурет. Стоя в оранжевой гостиной, он сетовал пятнистому оленю, как будто то был древний скандинавский идол, лесной божок со стволом вместо хера, и способен был восстановить его в мужских правах.

Когда же Булл обратился к своей памяти и из стыдливого румянца в раздевалках, недосказанности, тоски по близости, эмоциональным контактам, из бесчисленных точечных воспоминаний стал вырисовываться беглый набросок его латентной женственности, Алан уже был рядом. Он понимающе выслушивал и сопереживал, в то время как задыхающийся интеллект Булла, как маленький глохнущий моторчик, изо всех сил бился, стараясь осмыслить свою теперешнюю индивидуальность.

Дома Наоми Маргулис стояла на лестничной площадке. Дитя слипшимся от сна ротиком прижималось ко все учащеннее пульсирующей вене на шее матери. Наоми отослала нянечку домой. Как только Сесиль заснет, она позвонит Хелен Мейер. Может быть, сестра-сиделка знает, что случилось с ее мужем. Раньше он такого себе никогда не позволял.

Булл втиснулся в асимметричный угол под лестницей, ведущей к соседям сверху. Алан стоял рядом. Булл сел на корточки в щель под пластиковой кухонной столешницей, оставленную для стиральной машины, которую он так и не сподобился купить. Алан присел рядом. Булл упаковался в узкий проем между шкафом и стеной в запятнанной семенем темноте второй спальни. Алан припарковался рядом.

Оба начинали понимать, что, прячась в этих странных закоулках булловской квартиры, они на самом деле сталкиваются с чем-то мистическим и совершенно ни на что не похожим, что было в их новых отношениях. И в каденции медленно затихающей истерики Булла уже предвосхищалась новая потеря собственного я,новая petit mort.

Первое прикосновение случилось, когда Булл, вытянувшись во весь рост, лежал вдоль плинтуса небольшой шестифутовой прихожей между ванной, кухней и входной дверью. То была картина полного бессилия. Повседневная рубашка MS в мелкую полоску скомкалась на спине, белые хлопковые трусы дыбились на плоских ягодицах. Красивой узкой кистью Алан описал вокруг него полукруг. Он встал на колени, как будто поглаживая кошку. В зените полукруга рука Алана коснулась поясницы Булла. Тот напрягся, но ни кричать, ни сопротивляться не стал… О, жестокий обманщик! Уж Маргулис-то знал, что в состоянии полнейшего упадка, в горе, которое он пережил, больше всего на свете Булл мог желать только сухого и уверенного прикосновения доктора.

Но очень скоро Алан прилег рядом с Буллом. Вытянулся во весь рост. Губы искали упругого тепла булловской шеи, руки обвили спину и пробежались по груди до самой талии. Красивый нос заострился, ноздри утончились до прозрачности и стали расширяться, втягивая сильные, мясные и обнадеживающе маскулинные ароматы Булла. Запах пота Булла, едкий, как урина, и более глубокие, почти деревенские благоухания пищеварения и разложения. Однако наравне с обычным душком Алан различил какой-то неестественно рыбный и при этом фланелево-мягкий оттенок. Это было похоже на лавандовый мешочек, оставленный в морской тине. То был обонятельный намек на женскую природу Булла, его скорее внутреннюю, нежели внешнюю сущность.

Когда Алан вошел в Булла, голова его уткнулась промеж крепких, поросших мышцей лопаток форварда. Булл согнул ногу в колене, удобно поднятая голень пришлась Алану в промежность. Даже лежа на полу в таком неудобном положении, Алан мог пошарить левой рукой. Смог подергать неожиданно тонкий хер Булла, обширное пузо, комариные укусы сосков.

Алан был в восторге. Булл стал для него олицетворением Женщины. Сначала истерика, потом робкая капитуляция. Что может быть более женственным? Алану они представлялись пережившей крушение парой, которая теперь совокупляется на обломках в отчаянном желании подтвердить сам факт своего существования. А его нога! Как прекрасно она терлась об Алана, округляясь с каждым его толчком!

Девственница Алану попалась впервые, целок в его жизни точно не было. Он боялся, что Буллу будет очень больно, что будет много крови и она запачкает разбросанную, скомканную под елозящими телами одежду. Алан хотел, чтобы первый раз у Булла был невероятно, неповторимо хорош. Алан чувствовал – тут либо пан, либо пропал. С такой мощной потенцией и всеобъемлющей сексуальностью Булл мог стать очень разборчив в партнерах.

Алан смочил подушечки пальцев слюной и просунул между разведенных уже губ. Одним пальцем он легонько ткнул во влагалище, ища девственную плеву. Другим исследовал скользкий вал клитора. К Алану вернулась уверенность. Дыхание Булла стало глубокими ритмичным, и каждый вдох шел из самой глубины диафрагмы. Алан взялся за свой пенис и засунул в Булла сначала только головку. Булл ухнул. Алан подержал его там, то напрягая, то расслабляя, чтобы Булл попривык к этому ощущению. И тут он засадил. На всю длину. То был роковой выпад.

Ведь так все и бывает, не правда ли? Как говорил Реймонд Чандлер: «Первый поцелуй – как динамит, второй – уже обыденность, а потом просто берешь и раздеваешь ее». Именно так с Аланом и происходило раньше, даже в продолжительных романах, как с Сибил, пока Наоми была беременна. Нет, секс с Сибил, конечно, все еще доставлял Алану удовольствие, однако на уровне глубинного восприятия страсть к ней умерла, как только ее паховая кость стукнулась о его и он понял, что теперь-то они запаяны по-настоящему. Алан был мужчиной одного раза. Не то чтобы он был неразборчив. Возможно, для всех так было бы даже лучше. Скорее, чувственный эгоизм каждый «последний» раз окутывал его золотым ореолом самолюбования, что позволяло поддерживать «отношения», которые оправдывали эти случки в течение месяцев и, как минимум в двух случаях, нескольких лет.

Однако, перепихиваясь с подружками, Алан проникался горьким осознанием, что скучная и безжизненная сексуальность его похожа на старую марионетку серийного производства с облупившейся краской и истертыми нитками.

И теперь, конечно, все было как всегда. Помидоры затвердели, припухли и выдали мощную струю, и сразу после оргазма Булл уже стал для Алана обузой. Он почувствовал ответственность – двойную, тройную ответственность. У него интрижка с мужчиной, у которого под коленкой выросла пизда. Хуже того, этот мужчина был его пациентом. Его, по меньшей мере, выгонят с работы… Нет, Алан даже представить себе не мог официальных санкций, которые могли быть применены к нему за подобное поведение, возможно, публичная кастрация министром здравоохранения подошла бы. Все еще лежа, уткнувшись смазливой физиономией в веснушчатую спину Булла, Алан представлял, как блестят на солнце кирасиры королевских гвардейцев-кавалеристов из Уайтхолла. Внутренним обонянием он почувствовал запах Givenchy,исходящий от ароматной щечки министра здравоохранения, когда она приблизилась к трепещущему полуголому Алану, крепко-накрепко привязанному к памятнику Неизвестному солдату. На фоне зеленых ручек садового секатора, который министр держала в вытянутой руке, тускло блеснуло обручальное кольцо. В это время внутренний слух уловил ужасно громкий и угрожающий звук сжимаемого министром секатора – вжик, вжик.

Булл пошевелился под Аланом. Алан почувствовал, как смазанный и обмякший пенис его легко выскочил из подколенной впадины. Булл перекатился по запыленной траншее коридора и уставился ошалевшим честным взглядом, утяжеленным ужасом понимания, в карие, заслуживающие доверия глаза своего соблазнителя. Оба изо всех сил старались изобразить нежность в своих пристальных взглядах.

А что же чувствовал Булл? Что это для него значило? Устыдитесь даже мыслизадавать такие вопросы. Должно же оставаться хоть что-то святое. Есть вещи, которые нельзя препарировать и подвергать тщательному осмотру. И тем не менее, справедливо будет сказать, что то был сокрушительный опыт. Булл чувствовал, что его изнасиловали, оклеветали, соблазнили, обманули, подчинили чужой воле, поймали в ловушку и не отпускают. Его способность действовать словно удалили хирургическим способом. Впервые в жизни он почувствовал, что его самоощущение как некоего нацеленного на определенный результат автомата, выступающего на мировой сцене, теперь полностью искажено теплой трансцендентной волной. Это, должно быть, как религиозное озарение, думал Булл, прижимаясь телячьей щекой к двойной розетке. Будь он более сведущ в подобных вещах, то немедленно присвоил бы своему влагалищу статус стигмата. И в таком случае это странное повествование могло бы принять совершенно иной оборот.

Булла припечатало сразу двумя оргазмами. Первый случился, когда Алан засадил в него очередной раз, второй – от точных и выразительных движений, которые Алан производил с его членом. Несмотря на различную природу этих ощущений, они каким-то образом слились в единое целое, как проливы Скагеррак и Каттегат в булловской Ютландии.

К сожалению, приходится признать, что, хотя Булл и принял было это чувство за новую любовь, в глубине души он понимал, что это облаченная в дорогие одежды зависимость. Поскольку Алан был всего лишь представителем, а не организацией в целом.

Покончив с любовью, мужчины встали, привели себя в порядок и принялись тщательно убирать квартиру. Алан собрал части разбитого телефона, присел на корточки и, обеими руками сжимая аппарат, набрал номер Хелен Мейер. К тому времени уже было почти десять вечера. Домашняя сиделка передала, что жена Аслана беспокоится. Алан объяснил, что ему пришлось срочно навестить другого пациента. О Булле он не упомянул. Пациента Булла больше не существовало. Это ухищрение было отнюдь не лишним, Мейер была чрезвычайно болтлива. Алан попросил ее позвонить Наоми, извиниться от его имени и сказать, что он скоро приедет домой.