332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Уилфрид Тесиджер » Озерные арабы » Текст книги (страница 13)
Озерные арабы
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 20:12

Текст книги "Озерные арабы"


Автор книги: Уилфрид Тесиджер






сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Около полуночи я намекнул Амаре, что Дахиль был бы, наверное, рад, если бы гости разошлись и он смог бы уединиться со своей невестой, но Амара ответил:

– Все в порядке. Он пойдет, когда надо.

Чуть позже Дахиль одолжил ружье и один патрон и исчез. Компания продолжала веселиться. Вдруг, совсем неожиданно – по крайней мере для меня – в дальнем конце комнаты раздался выстрел; остальные гости, очевидно ожидавшие его, заулыбались. Это означало, что Дахиль осуществил брачные отношения. Вскоре после этого он появился среди нас в довольно растерзанном виде. Рубаха его была порвана, он потерял свой игаль. Ясин спросил, не оказалась ли невеста чересчур неприступной. Дахиль ответил с комичным возмущением:

– Разве ты не слышал выстрела?

На следующее утро я посетил Дахиля, и он провел меня под полог, где, по обычаю племени, его жена должна была провести следующие семь дней. Я сел рядом с ней на груду одеял и подушек, которые она принесла с собой в дом. Эта полнотелая девушка лет шестнадцати с приятным лицом была внешне похожа на своего брата и оказалась отнюдь не застенчивой. Пока Дахиль заваривал чай, она обрызгала мою одежду какими-то очень сильными благовониями из флакона и угостила меня приторными сластями. Как только семидневный «медовый месяц» окончился, Дахиль построил в деревне небольшой дом, в котором новобрачные и обосновались. Работящая, бережливая, спокойная, она оказалась хорошей женой. Не прошло и года, как она родила дочь; на следующий год родила сына. Каждый раз, когда я навещал их, Дахиль демонстрировал детей с величайшей гордостью и давал одного из них мне подержать.

Возвращаясь в Руфайю, мы остановились в большой деревне маданов вблизи устья Адиля. Несколько дней назад некий отец оставил маленького ребенка на попечение своей старой слепой матери, а сам ушел в лавку, на другой берег. Когда он вернулся, оказалось, что ребенок упал в воду и утонул. Траурный обряд проходил в его доме, недалеко от того места, где мы остановились. Мимо проходили лодки, в которых сидели либо женщины, либо мужчины, но никогда – те и другие вместе. Причитания то нарастали, то затихали. К нам явились двое юношей; когда-то мы вместе охотились на кабанов. Они посидели с нами, потом один сказал другому:

– Ну, пошли, нам пора явиться туда.

Они встали, попрощались и с ходу запричитали. Я вспомнил об одном случае у фартусов, когда Фалих, Дауд и Хаяль взяли меня с собой поохотиться на озерах недалеко от деревни Джасима. Мы встретили лодку из Кабибы и узнали, что там утром умер парень, который был их другом. Все трое принялись истошно рыдать, пока вдруг Фалих не сказал:

– Хватит!

Рыдания немедленно прекратились, и они взялись за весла.

Мы знали отца утонувшего ребенка и потому пошли к нему выразить соболезнование. Фатиха, как называется траур, объявляется по умершим обоего пола и продолжается семь дней, в течение которых жители деревни по очереди обеспечивают обед (обязательно мясной). Жители деревни во время фатихи могут пить кофе, но не пьют чай и не курят – чай и сигареты предназначаются только для гостей. Амара предложил, чтобы я произнес «фатиха», но я попросил его сделать это вместо меня. Бывает очень трудно определить, какую религиозную формулу следует употреблять немусульманину, а какую нет. Многие из этих выражений употребляются повседневно, например: «хвала Аллаху», «во имя Аллаха», «да хранит тебя Аллах» и чаще всего «если будет угодно Аллаху». Невозможно говорить по-арабски, не прибегая к таким выражениям. Однако некоторые выражения немусульманам употреблять не следует. Например, после упоминания имени пророка Мухаммеда мусульмане добавляют: «Да будет с ним молитва и мир». Я всегда говорил – «ваш пророк». В течение десяти дней месяца мухаррамэ, когда шииты неистово оплакивают смерть Хусейна, я часто оказывался в мадьяфе во время послеобеденного чтения Корана. В этом случае я, конечно, вел себя, как другие, поднимаясь вместе с ними и поворачиваясь, как они, то направо, то налево.

Комната, куда мы вошли, была переполнена. Мы приветствовали отца – пожилого человека, хромого на одну ногу из-за пулевого ранения. Он пригласил меня сесть рядом с ним, нам подали кофе, чай и сигареты. Двенадцатью годами ранее этот старик прославился в сражении между Маджидом и его тестем хаджжи Сулейманом. Я так и не узнал подлинной причины этой вражды, но знал, что дочь хаджжи Сулеймана была убита, будучи женой Маджида. Через несколько лет после этого Харайбид, старший сын Маджида, тоже был убит; говорили, что это было проявление все той же кровной мести. Во время сражения соплеменники Маджида, пройдя в обход рисовыми полями, напали на деревню хаджжи Сулеймана, захватили ее и сожгли. В тот день были убиты и ранены сто сорок человек, после чего на место прибыл какой-то сейид и установил перемирие. Отец утонувшего ребенка был ранен, когда он, неся знамя племени, пробился к самым стенам укрепления; само укрепление им не удалось взять.

Мы просидели рядом с ним полчаса, после чего я подтолкнул Амару. Он провозгласил: «фатиха», и мы ушли. В таких случаях полагается жертвовать на покрытие расходов. Старик проводил нас до дверей, и я дал ему полдинара.

21. 1954-й год: разлив

Зима 1953/54 года была исключительно суровой. Когда я в середине февраля вернулся в Ирак, Тигр разлился в результате проливных зимних дождей, хотя глубокие снега в горах Ирана и Турции еще не начали таять. Амара и Сабайти встретили меня в Басре. Через несколько дней, закупив лекарства, патроны и одежду, мы отправились в их деревню. По дороге мы остановились на ночлег у Абд аль-Вахида, сына Фалиха, унылого юноши, которому, казалось, не о чем было говорить. Он находился под влиянием своей скупой и властной матери. Старые слуги Фалиха поддержали бы его сына, но она избавилась от них, чтобы сэкономить деньги. Дайр ушел, Абд ар-Рида сказал, что собирается последовать его примеру. Теперь в мадьяф приходило мало людей, и большую часть времени мы проводили в тягостном молчании.

Здесь стояла наша таррада. Сейчас мы обнаружили, что она протекает. И хотя, перевернув ее, мы заклепали часть щелей, нагревая битум тростниковым факелом, лодка явно нуждалась в обмазке битумом заново. Мы решили пересечь озера Хувайра, чтобы провести лодку к самому хаджжи Хамайду. Течение было очень сильное, уровень воды почти сровнялся с берегами, угрожая в некоторых местах прорвать насыпь и залить поля пшеницы и ячменя, которые здесь, как и в других местах, лежали ниже насыпи. По дороге в Руфайю (как обычно, я остановился у Амары) мы видели несколько групп людей, занятых укреплением берегов. Амара перестроил дом, который теперь стал добротнее и просторнее. Я заметил новый ковер и несколько новых подушек. Решик собрал хороший урожай риса, буйволицы отелились, так что теперь обе давали молоко. Я был счастлив вернуться. По-видимому, жители деревни тоже были мне рады. Все деревенские мальчишки сопровождали меня от причала до дома Сукуба; старшие упрашивали Амару «прогнать этих птенцов, чтобы мы могли видеть нашего друга», но это было легче сказать, чем сделать. Один семилетний мальчик нахально заявил:

– Оставьте нас в покое, это наш друг, а не ваш!

Мне никогда не приходилось видеть, чтобы взрослый мадан ударил ребенка или грубо обошелся с ним; дети очень редко ссорились друг с другом.

Решик догадался попросить мальчишек поймать несколько кур. Против этого устоять было невозможно. Они бросились в погоню за курами, как свора щенков. Куры принадлежали Матаре, сестре Амары, и их буквально истребляли каждый раз, когда я останавливался в их доме. Иногда Матара продавала кур покупателям-горожанам, которые путешествовали по деревням.

В Басре я купил Матаре зеленое шелковое платье, которое выбрал Амара, так что теперь я чувствовал себя не так неловко из-за этих кур. Матара была застенчивая, молчаливая девушка с прелестным лицом, стройная и изящная. Я как-то спросил Амару, что они с Сукубом будут делать, если шейх захочет взять ее в жены. Амара ответил, что они откажут ему.

– Если шейх возьмет ее в жены, я не смогу защитить ее.

Шейх имеет право взять в жены любую девушку, но его дочь может выйти замуж только за шейха; так же обстоит дело и у сейидов. Мусульмане могут иметь до четырех жен, но в Руфайе всего трое мужчин имели по две жены. Большего числа жен не было ни у кого. Точно так же в Эль-Кубабе только Саддам и еще двое мужчин имели по две жены.

Сначала я предполагал, что очень большой процент детей умирает в раннем возрасте. В одной деревне фартусов, которую я посетил в самом начале своего пребывания на озерах, за одну неделю умерли от коклюша пятеро детей. Но на самом деле детская смертность была сравнительно низкой. Из девяти детей Сукуба выжили все, кроме одного. У Сабайти все семеро братьев и сестер были живы и здоровы. В десяти семьях Эль-Кубаба, которые я выбрал наугад, было в общей сложности восемьдесят детей; из них тринадцать умерли в возрасте до пятнадцати лет.

Мы провели в Руфайе еще день и отправились в Бу Мугайфат. Всю ночь лил дождь, и поутру хмурое небо было обложено тучами. Когда мы подходили к дому Хасана, снова пошел дождь и зарядил на весь день. Мы промокли до нитки, пока вносили свои вещи в дом, который был хорошо построен; крыша его была крыта циновками в несколько слоев. Сам Хасан был на охоте, но его мать Афара приветствовала нас и развела огонь в очаге, чтобы просушить нашу одежду. Эта крупная женщина с массивным лицом, освещенным широко поставленными зеленоватыми глазами, пользовалась большим влиянием в деревне. Она происходила из хорошо известного рода Макензи. Афара обожала своего сына. Впервые услышав имя Макензи, я почти настроился на встречу с представителем какого-то ответвления шотландского клана, одетым в клетчатую рубаху, но на самом деле Макензи были чистокровными ферайгатами. Дед Афары назвал своего сына Макензи в знак уважения к некоему шотландцу, с которым он познакомился во время первой мировой войны.

Появился промокший до костей Хасан. Его маленькая лодка была до половины залита дождевой водой. Он принес четырех уток-широконосок, которых подбил одним выстрелом. Хасан сказал, что утки очень пугливы и он смог подбить этих четырех только благодаря тому, что шел по шею в воде, держа перед собой пучок тростника.

Вскоре после этого вернулся домой и Ясин. И Ясин и Хасан очень хотели снова пойти со мной на тарраде. Мы намеревались после ремонта таррады в Хувайре переплыть Тигр в Эль-Курне и затем пойти на север и посетить ту часть восточных озер, где никто из нас еще не бывал.

– Не подходите близко к озеру Зикри в такую погоду, – посоветовал Сахайн. – Идите к Евфрату через деревни аль бу-бахит и постарайтесь взять в проводники Тахира бим Убайда. Он промышляет контрабандой и знает каждый проток на восточных озерах.

– Да, – подтвердил Ясин, – я встречал его в прошлом году в Эль-Азайре. С ним мы везде пройдем.

На следующий день мы обедали в Даубе у человека, сына которого три года назад искусала собака. Ни отец, ни сын слышать не хотели о том, чтобы мы после обеда продолжили путь, и мы остались у них на ночь. Несколько дней назад ночью воры украли в их деревне буйволов. Собаки подняли тревогу, за ворами погнались; убегая, они сделали несколько выстрелов, и пуля попала одному мальчику в грудь, убив его наповал. Я знал убитого мальчика и теперь отправился в его дом на фатиху. Об этом случае рассказывал в Бу Мугайфате Сахайн. Он подозревал, что ворами были ферайгаты из Авайзидж, но в Даубе нам сказали, что это были суайдиты, их узнали по голосам. Житель озерного края всегда может определить, к какому племени принадлежит незнакомец, по его произношению.

Когда мы на следующее утро прибыли в деревню Тахира, он оказался дома. Это был мужчина лет тридцати, атлетического телосложения. Над правым глазом у него был нарост величиной с грецкий орех. Он сразу же согласился пойти с нами проводником.

Старший сын Тахира недавно умер, у него остались только двое маленьких детей. Племянник Тахира, веселый мальчик лет двенадцати, живший в соседнем доме, помогал ему принимать нас. Отец мальчика, младший брат Тахира, тоже промышлял контрабандой. Меня всегда удивляло, как быстро распространялась новость о моем прибытии в ту или иную деревню. Мне пришлось остаться у Тахира еще на один день, так как пациентов оказалось больше, чем обычно, причем некоторые прибыли издалека.

По дороге в Хувайр Тахир рассказал нам, что его последняя вылазка оказалась неудачной. Иранская полиция поймала его, конфисковала у него сахар и чай и допрашивала по поводу исчезновения двух полицейских за несколько месяцев до этого. Через два дня Тахира наказали – били палками по пяткам – и отпустили, предупредив, что застрелят на месте, если он попадется снова.

Хувайр был расположен поблизости, вверх по протоку, на север от Евфрата. Дома и многочисленные мадьяфы стояли под пальмами на высоком островке. Мы остановились у хаджжи Хамайда в его небольшом мадьяфе, стоявшем рядом с «верфью». Хамайд, энергичный мужчина средних лет, немедленно велел мальчикам снять старый битум с моей таррады, а меня повел пройтись по деревне. Казалось, каждый ее житель был прямым или косвенным образом связан с постройкой лодок. Планки, бревна и бамбуковые шесты штабелями лежали во дворах позади лавок, в которых купцы кроме своих обычных товаров продавали инструменты и гвозди. В тени пальм несколько человек хлопотали возле уже готовой большой двухмачтовой лодки, готовясь спустить ее на воду. Большинство мастеров работали на собственных «верфях» за тростниковыми оградами, очищая маленькие лодки от старого битума и покрывая их новым, ремонтируя лодки или строя новые. Мы наблюдали за стариком, приступавшим к постройке новой лодки. Разложив в дюйме друг от друга поперечные деревянные доски, он сформировал днище, а потом прибил к ним посередине одну длинную доску. Пока мы пили чай, он вырезал шпангоуты, выбирая для этой цели подходящие деревянные бруски, наваленные грудой рядом с ним. Он пользовался теслом, а остальной его инструмент – небольшая пила и лучковое сверло – вместе с кучкой гвоздей лежал на циновке. От соседней «верфи» к нам доносился запах разогретой смолы. Сквозь кроны пальм пробивались пучки солнечных лучей, а две пестрые вороны, сидя на ветвях, пристально наблюдали за каждым нашим движением.

Наконец хаджжи Хамайд сказал:

– Пора возвращаться. Очистку твоей таррады наверняка уже закончили. После завтрака я заново покрою ее битумом. Оставайся ночевать, битум к утру затвердеет как следует.

Он сделал нам новые весла, и мы покрасили их лопасти в красный цвет, чтобы было меньше желающих их украсть; ведь каждый был бы рад стать обладателем весел, сделанных самим хаджжи Хамайдом. С того дня красные весла стали нашим отличительным признаком. Они хорошо смотрятся, подумал я, когда мы, погружая их одновременно в воду, на следующее утро пошли вниз по течению вдоль поросших пальмами берегов. Тахир сел на место Хасана на носу, а Хасан заменил Амару, который сейчас, как пассажир, сидел напротив меня. По дороге в Эль-Курну нам повстречались две-три моторные лодки. Понтонный мост, расположенный в месте слияния Евфрата и Тигра, был открыт. Уровень воды в Тигре был высокий. Мы поели в мадьяфе, стоявшем на восточном берегу Тигра. Было 4 марта. Мы провели на восточной стороне реки еще пять недель.

Сначала мы посетили племена, с которыми я еще не встречался, – духайнатов, или халики, чье имя означает «бакланы». Позже мы посетили старых друзей из племени аль бу-мухаммед, кочевых ферайгатов и суайдитов. Часто шел дождь, особенно по ночам, над озерами разражались сильные грозы. Немногие из домов, в которых мы ночевали, имели крышу толщиной более чем в две циновки; у большинства домов крыша была крыта в один слой. Хозяева иногда клали на крышу еще и циновки, снятые с пола; но крыша почти всегда все равно протекала, а спать приходилось на голом полу. По ночам было холодно, мы спали по двое под одним одеялом. А уровень воды все повышался.

Однажды днем, когда мы охотились, быстро собрались черные тучи, предвещая бурю.

– Господи, хоть бы града не было, – взмолился Ясин; остальные подхватили его мольбу.

Буря вскоре разразилась. Уже по дороге домой нам пришлось вычерпывать воду из лодки. Мои спутники панически боялись града, и не без оснований. На следующий год буря с градом прошла над северной частью озерного края, скосив даже самый мощный тростник и убив бесчисленное множество пеликанов, гусей и других птиц. Их тела были разбросаны повсюду. От града погибло много телят. На озере Дима градом забило до смерти одного мужчину и его сына.

– В этом году, при таком паводке, мы убьем много кабанов, – сказал Амара и оказался прав. На этой стороне Тигра я застрелил двести пять кабанов. Это всегда была азартная охота, и временами опасная, но я охотился на них не только ради спортивного интереса. Кабаны были природными врагами жителей озерного края. Я столько раз зашивал раны, нанесенные ими людям, что, убивая их, не испытывал ни малейших угрызений совести. И все же мне не хотелось, чтобы их совсем истребили здесь, как истребили львов. Массивные темные туши кабанов у кромки тростников, где они кормились, были для меня неотъемлемой частью пейзажа озерного края. Без постоянного риска случайной встречи с ними жизнь здесь потеряла бы значительную часть своего неповторимого, опасного своеобразия.

Кабаны иной раз вели себя вызывающе. Жители одной деревни племени амайра уверяли меня, что по вечерам кабаны являются в деревню вместе с буйволами и ночуют в пустых домах. Я не поверил их рассказам. Но вот однажды мы увидели двух кабанов, бредущих на закате по мелководью к деревне. Мы погнались за ними и убили их, а когда уже в темноте вернулись домой, кто-то из семьи, сидевшей у огня возле своего дома, спокойно сказал нам, указывая на соседний дом в нескольких ярдах от них:

– Вот там их еще несколько штук.

Я решил, что они шутят. Однако, когда мы причалили к этому дибину, нас едва не сшибли с ног пять кабанов, выскочивших из дома и бросившихся в воду.

Повернув тарраду на север, Тахир повел нас к Авайзидж, длинной высокой полосе земли, тянущейся параллельно Тигру. Из-за необычно высокого разлива большая часть ее была уже вровень с водой, и днем на ней отлеживалось множество кабанов. Пока мы охотились, мои спутники с легкостью перетаскивали тарраду по густому илу в любом направлении. Однажды я убил сразу десять кабанов, которые пересекали нам путь, шествуя гуськом. В тот день охота была особенно удачной, каждый раз одним выстрелом я укладывал последнее животное в ряду. Потом нам попались еще четыре кабана. Я застрелил одного. Пока он бился на земле, остальные остановились рядом с ним и почему-то не трогались с места; я перебил их одного за другим.

Вскоре мы увидели двух очень крупных кабанов. Они стояли в двухстах ярдах и смотрели на нас. Тахир и остальные гребцы повернули лодку боком и стали позади нее. Сидя в лодке, я выстрелил в более крупного кабана и ранил его. Он закрутился на месте, проскакал в сторону ярдов двадцать, а потом пошел прямо на нас. Второй побежал следом за ним. Я выстрелил еще раз и услышал чмокающий звук удара попавшей в кабана пули, но он даже не покачнулся. Еще один выстрел, а он все бежит! Теперь он был совсем близко. Я выстрелил, и на этот раз кабан упал. Четыре выстрела, остался один патрон… Я щелкнул затвором и повернулся ко второму кабану, который в два прыжка мог добраться до меня. Я сделал последний выстрел, и он упал, проскользив по илу до самой лодки. Я перезарядил винтовку, но оба кабана лежали неподвижно. Наклонившись вперед, я дотронулся до ближайшего кабана; второй лежал на расстояний примерно фута. Я был слишком занят, чтобы успеть испугаться. Но это двойное нападение и кажущаяся неэффективность моей стрельбы должны были изрядно встревожить моих пятерых спутников, которые не были вооружены, так как ружье и пистолет лежали в лодке рядом со мной. Я повернулся к ним. Они стояли полупригнувшись, с кинжалами в руках.

– Что бы вы стали делать, если бы кабан вскочил в лодку? – полюбопытствовал я.

– Мы бы кинулись на него и убили бы его кинжалами, – ответил Амара.

На следующий день мы преследовали на лодке (вода была глубиной дюймов восемнадцать) другого крупного кабана. Он был всего в сорока ярдах от нас. Мы стали догонять его, но тут он резко повернулся и стремительно пошел в атаку, вздымая мириады брызг. Я не смог попасть в него из продолжавшей двигаться таррады, и он оказался у борта прежде, чем я успел выстрелить еще раз. В то утро Тахир одолжил у кого-то острогу, и теперь он всадил ее прямо в рыло кабана. Боковым зрением я увидел, как Тахир вылетает из лодки, вися на рукоятке остроги. Я выстрелил снова, и на сей раз кабан рухнул, ударившись о борт таррады и сдвинув ее вбок. Облепленный с головы до ног илом, Тахир, отплевываясь, поднялся на ноги.

– Зачем ты выскочил из лодки? – с невинным видом спросил Ясин. – Ты был бы здесь в полной безопасности. Разве ты не видел, что сахеб изготовился стрелять?

Но Тахиру было не до смеха.

– Еще фут, и он разломал бы нашу тарраду надвое, – заметил Амара. – Как ту лодку, что мы видели недавно.

У этого кабана, одного из самых крупных среди убитых мною, длинная спутанная шерсть была темно-коричневого цвета. У одних кабанов была почти черная окраска, у других – рыжеватая, а однажды мы видели стадо кабанов с такой светлой шерстью, что на какое-то мгновение мы приняли их за овец. У многих, однако, на голой шкуре торчало всего несколько щетинок. У поросят, появляющихся на свет между мартом и маем (самка обычно приносит пять штук), бывает мягкая полосатая шерстка, и выглядят они очень симпатично. Охотясь на кабанов, я обнаружил, что подкрадываться к ним с подветренной стороны бессмысленно. У кабанов к тому же хорошее зрение. Зато, когда они спят, они словно глохнут. Однажды, когда мы охотились на них верхом в зарослях тамариска, несколько арабов племени бени лам крикнули мне, чтобы я подъехал к ним; оказалось, что в кустах, в ярде от дюжины топочущих лошадей, храпит большой кабан. Маданы утверждают, что кабаны едят падаль. На Авайзидж я действительно видел частично обглоданные туши кабанов, которых я сам застрелил несколько дней тому назад, но они с тем же успехом могли быть обглоданы шакалами, которых здесь довольно много. Я опасался, что в этом году все шакалы утонут, так как оставалось совсем мало сухой земли, а вода будет подниматься по крайней мере еще два месяца.

Часто мы ночевали в деревушках, где дома ограждала от окружающей их воды только небольшая, наспех сооруженная глинобитная стенка. Мне всегда казалось, что она рухнет, когда мы спим, и дом зальет водой фута на два. По ночам почти все время разражались грозовые бури, и мы быстро промокали, так как дождь лил сквозь дырявые крыши. Если утро было ясным, мы быстро все высушивали. Если же нет, то мы, продрогшие и несчастные, продолжали свой путь через обширные пространства воды и ила под нависшими над нами хмурыми небесами.

Когда мы пришли к устью Чахлы, окрестные деревни были уже затоплены. В одной из них защитная глинобитная стена была за ночь снесена, и жители бродили по воде, разыскивая свои пожитки. По всему течению Чахла прорвала берега и залила неубранные поля пшеницы и ячменя. Когда наконец мы решили снова перебраться через Тигр, вода была уже вровень с дамбой. Мы полили водой землю и волоком перетащили свою тарраду через дамбу.

Тут Тахир сказал, что должен расстаться с нами, чтобы помочь своей семье.

– В этом году вода будет слишком глубока и буйволы не смогут сами пастись в тростниках. Придется как следует потрудиться, чтобы нарезать им достаточно хашиша.

К этому времени он стал одним из нас. Он проводил нашу тарраду в глубь обширных тростниковых массивов по проходам, известным лишь немногим. Даже в самых трудных обстоятельствах Тахир неизменно оставался добродушным и всегда был готов помочь, трудясь на равных с моими спутниками, которые по возрасту годились ему в сыновья. Он обещал, что будет снова путешествовать с нами. Но когда я на следующий год спросил, как поживает Тахир, кто-то сказал мне с удивлением:

– Разве ты не знаешь, что Тахир мертв? Его молодой племянник убил его в прошлом месяце.

По-видимому, Тахир и его брат потеряли самообладание из-за какого-то пустяка и подрались. Тот самый двенадцатилетний мальчик, которого мы видели в прошлом году, бросился на помощь своему отцу, схватил острогу и ударил ею Тахира в спину. Удар зазубренного острия пришелся по почкам, и Тахир умер в муках через несколько часов.

– Его брат обезумел от горя, – сказал мне этот человек. – Он проклял своего сына. Сам мальчик любил Тахира, как родного отца. Это настоящая трагедия.

На озерах мы были полностью отрезаны от остального мира и не имели понятия о масштабах катастрофы, обрушившейся на Ирак. Были затоплены обширные пространства, угроза нависла над самим Багдадом. Но разлив еще не перекрыл дорогу к Басре, которую мы успели посетить в апреле, Оставив тарраду в Эль-Азайре, мы наняли машину. Перед тем как отправиться в Ирак, я купил подержанную винтовку фирмы Ригби, чтобы не брать с собой винтовку того же калибра, изготовленную этой фирмой по моему заказу перед войной. Но в 1954 году я захватил с собой эту свою лучшую винтовку. Прежнюю, которую я держал в Басре, я подарил теперь Амаре и купил Сабайти, Ясину и Хасану по охотничьему ружью. Через два месяца, когда мы снова посетили Басру, мы прошли в нашей тарраде на шестах по шоссе до самой Эль-Нурны, где наняли катер, чтобы пойти дальше вниз по реке.

Вернувшись в апреле в Эль-Кубаб, мы увидели, что уровень воды всего лишь на фут ниже входа в мадьяф Саддама; когда я впервые подъехал к этому мадьяфу, в очень засушливый год, вход находился в шести футах над уровнем воды. Вскоре Саддаму пришлось окружить здание стеной. Необыкновенно высокая вода, безусловно, создавала для маданов большие неудобства, однако жизнь продолжалась, как обычно. Хозяева домов просто накладывали на пол все больше и больше тростника, чтобы в помещении было сухо. Из Эль-Кубаба мы отправились к нижнему течению Евфрата, чтобы посетить племена Мунтафика, а потом пошли на север, вверх по течению Эль-Гаррафа. На два дня мы остановились у Джасима аль-Фариса. В это время года район к западу от деревень фартусов всегда бывает затоплен водой; в прошлом году мы едва не утонули на переходе от Авайдийи к Хамару. Поэтому Джасим настоял на том, чтобы мы пошли в баляме вместе с его сыном Фалихом и еще двумя фартусами. Мы ушли из этой деревни на Авайдийе 29 апреля. Дул сильный северо-западный ветер, на открытой воде гуляла почти морская волна. Амара, Сабайти и я со своим багажом перешли в балям, оставив Ясина и Хасана в тарраде. Без груза она великолепно шла по волнам, то опускаясь между ними, то взбираясь на гребень.

Разлив уже намного превзошел уровень любого нормального года и должен был продолжаться по меньшей мере еще месяц. Но, только увидев, что большая часть деревни Хамар затоплена, я осознал всю серьезность положения. Мы могли пройти на лодках куда угодно, проводя нашу тарраду и балям по полям с нескошенными зерновыми, между стволами бесчисленных пальм. Были заброшены целые деревни; когда мы проходили через них, бездомные собаки выли на крышах домов. Иногда мы видели буйволицу, стоящую на насыпи по брюхо в воде; все пальмы, до которых она могла добраться, были объедены. Но несколько домов и мадьяфов, стоявших на более высоких местах или там, где дамбы еще не разрушились, были все еще населены. Когда мы обменивались с их обитателями приветствиями, они приглашали нас остановиться у них. Если мы соглашались, они готовили чай и кофе, резали кур на ужин и болтали с нами, словно ничего страшного не происходило. Некоторых я встречал во время предыдущих посещений; все слышали об англичанине, который живет среди маданов. Но даже если бы я не был им известен, они принимали бы нас не менее радушно, ибо мы были их гостями.

Вернувшись в Эн-Насирию, мы вошли в главное русло Евфрата, и стремительное течение понесло нас вниз. В одном месте остатки дамбы образовали отмель, через которую поток шел водоворотом. Мои тяжелые ящики были в баляме, и без них таррада хорошо держалась на воде. Все же в какое-то мгновение я был уверен, что мы перевернемся. Однако Ясин знал свое дело и ловко вел нас через водоворот, а остальные гребли изо всех сил. Город Сук-эш-Шуюх, мимо которого мы проходили, был наполовину под водой.

Пробыв два дня у аль джуайбар, мы вернулись в Эль-Хаммар. Потом нам довелось видеть, как эвакуируется рынок в Фукуде. Лавочники садились в лодки, стены их глинобитных домов рушились прямо на глазах. Затем мы поднялись вверх по Эль-Гаррафу, не дойдя нескольких миль до Эш-Шатры. В некоторых местах вода прорвала берега, в других они еще держались, и там люди работали без устали, чтобы спасти урожай. Мы остановились у племени аль бу-салих в большом гостевом шатре Махсина. Даже в этих условиях он держал открытый дом с щедростью, достойной сына Бадра. Мы останавливались и у других шейхов Мунтафика, но чаще ночевали в семьях простых пастухов или земледельцев – то в черных палатках, то в тростниковых хижинах или глинобитных домиках, отрезанных водой от окружающего мира.

Вернувшись в Авайдийю, мы расстались с Фалихом и его двумя товарищами и отправились в гости к базунам. Пятью годами ранее Дугалд Стюарт и я покинули их лагерь и верхом проехали по бесплодной пустыне, чтобы добраться до палаток племени аль иса. Теперь я возвращался к ним по той же пустыне на тарраде.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю