Текст книги "Лучший из лучших"

Автор книги: Уилбур Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

– Но мама… – Под суровым взглядом отца Джордан умолк.

– Что мама? – резко спросил Зуга.

Джордан отвел глаза, шелковистые щеки залила краска.

– Ничего, – поспешно ответил он и пошел к переднему мулу. – Я отвезу статую мистеру Родсу.

Зуга торопливо кивнул: слава Богу, самому не придется исполнять эту прискорбную обязанность!

– Спроси у мистера Родса, когда он подпишет бумаги на передачу Чертовых шахт.

Зуга прощальным жестом прикоснулся к статуе, поднялся по ступенькам и не оглядываясь вошел в дом.

Джордан повел упряжку мулов по изрытой колеями дороге. С непокрытой головой, высокий и худощавый, он двигался с какой-то особенной грацией, легко ступая по мягкой красной пыли. Подняв подбородок, юноша смотрел прямо перед собой задумчивым, все замечающим взглядом поэта.

Встречные, особенно женщины, смотрели ему вслед, и их лица смягчались, но Джордан шагал так, будто вокруг никого не было. Он безмолвно твердил обращение к богине: «Зачем ты убежала? Здесь тебе было бы лучше…» Джордан столько раз повторял эти слова, что они стали частью его самого. «Может быть, ты вернешься к нам, Великая богиня?»

Она уходила – и Джордан думал, что не выдержит боли расставания. Статуя, богиня и мать в его воображении слились в единое целое, став последней ниточкой, связывавшей с матерью: Алетта превратилась в Великую богиню.

Джордан был в отчаянии и горевал так, точно потерял самого близкого человека. Добравшись до лагеря Родса, юноша остановился, охваченный буйными фантазиями: взять богиню, убежать с ней куда-нибудь в дикое место и спрятать статую в отдаленной пещере. Сердце бешено заколотилось. Нет, лучше отвезти богиню обратно в древний разрушенный город на далеком севере, откуда она пришла, откуда ее похитил отец, – туда, где она будет в безопасности.

Потом возбуждение спало, сердце сжалось от отчаяния: все это детские мечты, а ведь он уже не ребенок!

Потянув за поводья, Джордан повернул переднего мула к проходу сквозь изгородь. Родс, без шляпы, в одной рубашке, стоял у бунгало, негромко выговаривая что-то одному из приказчиков Главной алмазной компании.

Увидев Джордана, Родс сухо кивнул работнику и отвернулся от него.

– Джордан, ты привез сокола? – сдержанно спросил Родс, словно почувствовав настроение юноши.

Тот кивнул.

– Возьмите четверку лучших людей, – приказал Родс ожидавшему в сторонке приказчику. – Разгрузите повозку, да поосторожнее: это ценное произведение искусства.

Родс внимательно наблюдал, как рабочие развязывали веревки. И все же, когда Джордан заговорил, он склонил к нему большую курчавую голову.

– Если нам суждено потерять статую, то я рад, что она уходит к вам, мистер Родс.

– Птица чем-то дорога тебе, Джордан?

– Это самое дорогое, что у меня есть! – выпалил юноша и тут же спохватился: вот так глупость ляпнул! Мистер Родс наверняка подумает, что у него не все дома. – Я хотел сказать, что статуя появилась в нашей семье еще до моего рождения. Не представляю, как буду жить без нее. Даже думать об этом не хочется.

– Джордан, тебе вовсе не обязательно расставаться с ней.

Юноша посмотрел на Родса, не в состоянии произнести вопрос вслух.

– Ты можешь пойти за ней.

– Ах, не дразните меня, мистер Родс!

– Ты умен и усерден, изучил стенографию и прекрасно владеешь пером. Мне нужен секретарь – человек, который знает алмазы и любит их не меньше меня; человек, с которым мне легко общаться, которого я хорошо знаю и люблю. В общем, тот, кому можно доверять.

Джордана захлестнула волна невыразимого счастья – пронзительного, яркого и настолько острого, что ничего подобного он в жизни не испытывал. Онемевший юноша прирос к месту, глядя в бледно-голубые прекрасные глаза человека, перед которым столько лет преклонялся.

– Джордан, я предлагаю тебе место. Хочешь на меня работать?

– Да, мистер Родс, – тихо ответил юноша. – Больше всего на свете!

– Прекрасно, тогда вот тебе первое задание: найди местечко, куда поставить статую.

Белый приказчик откинул в сторону закрывавший птицу брезент, и полотнище перевесилось через край повозки.

– Полегче там! – крикнул он чернокожим рабочим. – Привяжите веревку. Не уроните! Смотри, что делаешь, чтоб тебя!

Рабочих было слишком много, они явно мешали друг другу. Головокружительная радость Джордана омрачилась тревогой за птицу. Он собрался подойти поближе и лично проследить за разгрузкой, но в этот момент застучали копыта – приехал Невил Пикеринг верхом на породистой гнедой кобыле. Натянув поводья, он заставил лошадь перейти на шаг. При виде Джордана на лице Пикеринга промелькнула тень. Шестым чувством юноша мгновенно понял, что его присутствие пришлось не по душе.

Облачко сбежало с лица Пикеринга так же быстро, как и появилось, сменившись очаровательной теплой улыбкой. Он посмотрел на статую.

– Что это у нас здесь? – весело спросил Пикеринг с беззаботным видом. Выглядел он, как всегда, элегантно: накидка из тонкого шелковистого сукна подчеркивала ширину плеч, а тисненый кожаный пояс – узость талии; начищенные до блеска полусапожки выставляли напоказ длинные стройные ноги. Сдвинутая набок широкополая шляпа прикрывала глаз.

– А, птичка! – Пикеринг посмотрел на Родса. – Поздравляю!

День стоял жаркий и безветренный, но скоро погода изменится. С юга налетит ветер, и жара спадет, а до тех пор неподвижность воздуха нарушали только внезапные пыльные вихри: маленькие, но яростные, они возникали из ниоткуда, подхватывали пыль, сухую траву и опавшие листья, поднимая их на сто с лишним футов, и неслись по непредсказуемой траектории, столь же внезапно исчезая, уходя в никуда.

Один из таких вихрей поднялся на открытой местности за молочайной изгородью, сорвав плотное облако красной пыли с дороги, и налетел на лагерь Родса. Сердце Джордана сжалось от ледяного холода суеверного ужаса.

«Канюк! – безмолвно воскликнул юноша. – Великий канюк!»

Джордан понял, что на самом деле вихрь показывал присутствие богини – ведь она столько раз приходила на зов! Весь двор заполнили крутящиеся пыльные смерчи, в лицо ударил жестокий порыв ветра. Джордан прищурился: мягкие блестящие кудри лезли в глаза, рубашка прилипла к телу.

Широкополая шляпа слетела с головы Пикеринга, полы куртки захлопали по спине. Он поднял руку, защищая лицо от песка и острых веточек.

Потрепанный кусок брезента, наполненный ветром, раздулся и резко хлопнул, точно парус, перекинутый через фордевинд. Грубая ткань хлестнула кобылу по морде. Животное в панике заржало и вздыбилось так высоко, что чуть не опрокинулось на спину. Сквозь пелену красной пыли Джордан метнулся к лошади, пытаясь схватить ее за уздечку, но опоздал на какое-то мгновение.

Пикеринг поднял руку, защищая лицо, и вздыбившаяся лошадь застала его врасплох: потеряв равновесие, он вылетел из седла, ударившись о твердую землю затылком и плечом. Свист ветра, резкий выдох Пикеринга и тяжелый шлепок упавшего тела заглушили легкий щелчок сломанной кости. Кобыла коснулась земли и рванула с места в галоп, направляясь к проходу через изгородь. Нога Пикеринга застряла в стальном стремени – лошадь потащила всадника за собой. Поворачивая к проходу, она бросила Пикеринга в изгородь, и белые колючки длиной в палец, точно иголки, воткнулись в тело.

Наконец кобыла вырвалась на открытую местность: обмякшее тело с раскинутыми руками волочилось по каменистому грунту, проезжая по кустикам, через которые перепрыгивала лошадь. Сначала Пикеринг волочился на спине, потом лодыжку перекрутило в стремени, и он перевернулся лицом вниз: жесткая почва сдирала кожу со щек и лба.

Джордан непроизвольно бросился вслед, всхлипывая от ужаса.

– Стой, красавица! Успокойся! – кричал он кобыле.

Испугавшись ветра и удара брезентом по морде, лошадь совсем ошалела, чувствуя непривычный груз, тащившийся позади. Она добралась до отвалов пустой породы и снова повернула – слава Богу, на этот раз кожаный ремень на стремени с треском разорвался. Освободившись от груза, кобыла галопом помчалась по тропинке между отвалами.

Джордан упал на колени рядом с неподвижным телом изувеченного Пикеринга; тот лежал, уткнувшись лицом в пыль, дорогая накидка изорвалась, сапожки стерлись.

Осторожно, поддерживая голову ладонями, Джордан перевернул пострадавшего на спину, чтобы он мог дышать. Лицо Пикеринга превратилось в кровавое месиво из запекшейся крови и пыли, со щеки свисал лоскут кожи, но глаза были широко раскрыты. Несмотря на полностью обмякшее тело, Пикеринг был в сознании. Он посмотрел на Джордана и шевельнул губами.

– Джорди, я ничего не чувствую, совсем ничего. Все онемело – руки, ноги, абсолютно все.

На растянутом одеяле его отнесли в лагерь и бережно уложили на узкую железную койку в спальне рядом с комнатой Родса.

Через час приехал доктор Джеймсон. Увидев, что Джордан промыл и перевязал раны, он одобрительно кивнул:

– Хорошо. Кто тебя научил? – Доктор не стал дожидаться ответа. – Пойдем, мне нужна твоя помощь.

Он передал Джордану саквояж, снял сюртук и закатал рукава рубашки.

– Выйдите, – велел доктор Родсу. – Не мешайте нам.

Осмотр занял всего несколько минут: пострадавший оказался полностью парализован ниже шеи. Доктор посмотрел на Джордана и, убедившись, что находится вне поля зрения Пикеринга, покачал головой.

– Я сейчас вернусь, – сказал он. – Мне нужно поговорить с мистером Родсом.

– Джорди, – с трудом прошептал Пикеринг, как только Джеймсон вышел. Юноша нагнулся поближе. – Шея, у меня сломана шея.

– Нет.

– Молчи. Слушай. – Пикеринг нахмурился, недовольный тем, что его прервали. – Пожалуй, я всегда знал, что это будешь именно ты – так или иначе. – Он осекся, на лбу выступил пот. Пикеринг снова приложил огромные усилия и продолжил: – Я думал, что ненавижу тебя. Теперь уже нет. Не осталось времени для ненависти.

Больше он не сказал ни слова – ни ночью, ни на следующий день. На закате, когда жара в крошечной комнатке с железными стенами немного спала, Пикеринг открыл глаза. Он ужасно исхудал: тонкие кости лба и скул просвечивали сквозь прозрачную кожу, глаза почернели и запали.

Родс наклонился над ним, приложив ухо к сухим побелевшим губам. Шепот был едва слышен – легкий, как шорох опавшего листочка. Джордан не уловил слов, но Родс зажмурился, словно от невыносимой боли.

– Да, – прошептал он почти так же тихо, как умирающий. – Да, Пиклинг, я знаю.

Родс открыл глаза – в них блестели слезы. Его лицо пошло багровыми пятнами.

– Джордан, он умер, – всхлипнул Родс и прижал руку к груди, точно пытаясь удержать разрывающееся сердце.

Нарочито медленно он наклонился и поцеловал разбитые мертвые губы.

Зуга подумал, что голос почудился ему во сне – нежный, тихий и в то же время дрожащий, полный мольбы. Зуга проснулся, но голос все еще звучал; вдобавок в окно у изголовья осторожно постучали.

– Иду, – так же тихо ответил Зуга, не спрашивая, кто это, – и так ясно.

Он торопливо оделся в полной темноте, инстинктивно чувствуя, что нельзя зажигать свечу, взял сапоги и вышел на веранду.

Зуга бросил взгляд на луну – уже за полночь – и повернулся к темной сгорбленной фигуре, прижавшейся к стене.

– Вы одна? – испуганным шепотом спросил он.

– Да. – В голосе явственно звучали боль и отчаяние.

– Вам не следовало приходить – тем более одной, миссис Сент-Джон.

– Мне некуда больше идти.

– Где Мунго? Где ваш муж?

– Он попал в беду, с ним произошло ужасное несчастье.

– Где он?

– Я оставила его за перекрестком дороги, ведущей к Кейптауну. – Она осеклась и шумно выдохнула: – Он ранен, очень серьезно ранен!

Луиза повысила голос – того и гляди разбудит весь дом. Зуга взял ее за руку, чтобы успокоить, и женщина мгновенно прижалась к нему. Ошарашенный прикосновением, Зуга не посмел отстраниться.

– Я боюсь, Зуга! Боюсь, что он умрет! – Она впервые назвала его по имени.

– Что стряслось?

– О Господи! – Луиза разрыдалась, прижимаясь к нему, и Зуга понял, что дело плохо.

Обняв Луизу за талию, он повел ее на кухню, усадил на жесткий деревянный стул и зажег свечу. Увидев лицо женщины, Зуга остолбенел: бледная, дрожащая, волосы растрепаны, на щеке грязь, глаза покраснели и налились кровью.

Он налил в чашку густого, как сироп, кофе и плеснул туда бренди.

– Выпейте!

Луиза поперхнулась крепкой черной жижей, но отчасти пришла в себя.

– Я не хотела пускать его, пыталась остановить. Мне это осточертело! Я сказала ему, что с меня хватит, надоело врать и притворяться. Постоянный позор, жизнь в бегах…

– Ничего не понимаю! – резко заявил Зуга.

Луиза глубоко вздохнула.

– Сегодня вечером Мунго должен был встретиться с одним человеком, который обещал принести алмазы – на сто тысяч фунтов. Мунго заплатил бы за них всего две тысячи.

Лицо Зуги окаменело. Он уселся напротив Луизы и посмотрел ей в глаза. Выражение его лица испугало женщину.

– Господи, Зуга! Я знаю! Думаете, мне это нравилось? Я слишком долго мирилась с обманом, но Мунго пообещал, что это в последний раз!

– Продолжайте! – велел Зуга.

– У Мунго не было двух тысяч. Мы остались без гроша, с несколькими фунтами в кармане.

Зуга не выдержал:

– А как же кредит на полмиллиона фунтов стерлингов?

– Подделка, – тихо ответила она.

– И что случилось?

– У Мунго не было денег заплатить за алмазы, и я знала, что он собирается сделать. Клянусь, я пыталась остановить его!

– Верю.

– Он договорился о встрече сегодня вечером, возле дороги на Кейптаун.

– Вы знаете имя человека, с которым должен был встретиться Мунго?

– Кажется, да. – Она провела рукой по лицу. – Он цветной, гриква, Генри… нет, Хендрик… как же его?

– Хендрик Наайман?

– Да, точно, Наайман.

– Это ловушка для нелегальных скупщиков алмазов.

– Ловушка полиции?

– Да.

– О Господи, все еще хуже, чем я думала!

– Что произошло? – спросил Зуга.

– Мунго оставил меня на перекрестке и поехал на встречу один. Сказал, что ему потребуется защита, и взял пистолет. Он поехал на моей лошади, на Метеоре. Потом я услышала выстрелы. – Луиза отхлебнула кофе и закашлялась от горького вкуса. – Он вернулся. Его ранили, и Метеора тоже. Они не в состоянии ехать дальше. Зуга, они оба серьезно пострадали! Я спрятала их у дороги и помчалась к вам.

– Мунго убил его? – резко спросил Зуга.

– Не знаю. Мунго сказал, что тот, другой, выстрелил первым и ему пришлось защищаться.

– Мунго попытался взять его на мушку и забрать алмазы, не заплатив, – догадался Зуга. – Однако Наайман – опасная личность.

– В пистолете Мунго было четыре гильзы, но я не знаю, что случилось с полицейским. Я только знаю, что Мунго удалось уйти, хотя он серьезно ранен.

– Передохните пока здесь, – велел Зуга.

Сцепив руки за спиной, он принялся расхаживать по кухне, бесшумно ступая босыми ногами.

Луиза Сент-Джон наблюдала за ним с беспокойством, почти испуганно. Зуга остановился.

– Вы не хуже меня знаете, что следует сделать. Ваш муж – нелегальный скупщик алмазов, вор и, возможно, убийца.

– А еще он ваш друг, – прямо заявила Луиза. – И к тому же серьезно ранен.

Зуга нахмурился и опять принялся ходить из угла в угол, бормоча себе под нос. Луиза нервничала, заламывая пальцы.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Я помогу вам вытащить его.

– Майор Баллантайн!.. Зуга!

Он насупился, и Луиза умолкла.

– Не будем терять времени на болтовню. Нам понадобятся бинты, настойка опия, еда… – Зуга перечислял необходимое, загибая пальцы. – Вам нельзя ехать в таком виде. Полиция будет искать женщину. Старая одежда Джордана вполне подойдет вам по размеру: бриджи, кепка, куртка…

Зуга вел на поводу мула, запряженного в повозку с тюками сена.

Луиза лежала между тюками, держа один наготове, чтобы закрыться им, если повозку остановят. Под обшитыми железом колесами хрустел песок, ночная роса прибила пыль. Фонарь, подвешенный на повозке, покачивался в такт движению.

Они миновали последний дом и подъехали к кладбищу. Сзади донесся приглушенный стук копыт, и Луиза едва успела накрыться приготовленным тюком. Из темноты показалась небольшая группа всадников. В круге света, отбрасываемого фонарем, стало видно, что все мужчины вооружены. Зуга сгорбился и опустил подбородок, скрывая лицо под низко натянутой шерстяной шапкой. Один из всадников осадил лошадь.

– Эй, ты! Никого сегодня на дороге не видел?

– Никого! – ответил Зуга на местном наречии.

Гортанные звуки успокоили всадника. Он развернул лошадь и помчался догонять товарищей.

Стук копыт затих в отдалении, и Зуга негромко сказал:

– Значит, Наайману удалось уйти и рассказать, что произошло. Если он не умрет от ран, то Мунго не убийца.

– Господи, лишь бы он не умер! – прошептала Луиза.

– Кроме того, это означает, что вам нельзя уходить ни по дороге в Кейптаун, ни по дороге в Трансвааль – их будут патрулировать.

– Тогда куда же нам идти?

– На вашем месте я бы пошел на север, в Куруман. Там есть миссия, которой руководит мой дед, доктор Моффат. Он даст вам приют, к тому же Мунго понадобится медицинская помощь. Когда он окрепнет, попробуйте добраться до немецких или португальских владений и уехать через бухту Людериц или через Лоренсу-Маркиш.

Они надолго замолчали. Зуга шагал рядом с мулом, Луиза выползла из укрытия и уселась на козлах. Наконец она нарушила молчание:

– Как мне надоело бегать! Америка, Канада, Австралия – похоже, не осталось ни одного континента, куда мы могли бы податься.

– Вы всегда можете вернуться во Францию, – сказал Зуга. – К сыновьям.

Луиза вздернула подбородок.

– Почему вы так решили?

– Когда мы с Мунго познакомились, он рассказал мне, что у него трое сыновей, а жена – знатная француженка.

Луиза опустила голову, пряча глаза под кепкой Джордана.

– У меня нет сыновей, – сказала она. – Я искренне молю Бога, чтобы когда-нибудь я их родила. Я действительно из благородной семьи – только не французской. Моя бабушка была дочерью Легкокрылого Ястреба, вождя племени черноногих.

– Ничего не понимаю! Мунго сказал…

– Он говорил о своей жене, мадам Соланж де Монтихо Сент-Джон.

Луиза замолчала.

– Она умерла? – не дождавшись объяснений, спросил Зуга.

– Брак оказался несчастливым. Нет, она не умерла. Вернулась во Францию вместе с сыновьями, когда началась Гражданская война. С тех пор они не виделись.

– То есть они с Мунго… – Зуга не сразу выговорил неприятное слово, – развелись?

– Она католичка, – ответила Луиза.

Минут на пять воцарилось полное молчание.

– Да, – сказала Луиза. – Вы правильно поняли. Мы с Мунго не венчаны и не могли быть женаты.

– Это не мое дело, – пробормотал Зуга.

Тем не менее признание почему-то не шокировало, наоборот, на душе стало легко и радостно.

– Как хорошо, что можно поговорить начистоту! – продолжала Луиза. – Надоело врать! По какой-то странной причине я открылась именно вам, Зуга. Больше никому на свете я бы не посмела во всем признаться.

– Вы любите его? – Голос Зуги прозвучал хрипло и резко.

– Когда-то любила – всепоглощающей, безудержной, безумной любовью.

– А сейчас?

– Не знаю. Слишком много было лжи и позора, слишком многое приходится скрывать.

– Луиза, тогда почему вы не уйдете от него?

– Потому что сейчас я нужна ему.

– Понимаю… – Зуга в самом деле прекрасно понимал, что она имела в виду. – Долг – суровый и безжалостный господин. И все же вы должны подумать и о себе.

Лицо женщины на козлах скрывала темнота. Услышав вздох Луизы, Зуга почувствовал, как болезненно сжалось сердце.

– Луиза, – не выдержал он, – я делаю это вовсе не ради Мунго. Мы друзья, но я не склонен оправдывать грабителя и расчетливого убийцу.

Она промолчала.

– Ты наверняка не раз видела, как я смотрю на тебя. Господи, я просто не мог удержаться!

Молчание.

– Ты не можешь не знать! – настаивал Зуга. – Ведь ты женщина, ты видишь, как я к тебе отношусь.

– Вижу, – наконец ответила она.

– Я считал, что ты замужем за моим другом и надеяться мне не на что. Теперь я вправе сказать тебе о своих чувствах.

– Зуга, пожалуйста, не надо!

– Я сделаю все, о чем ты попросишь, – вплоть до укрывательства убийцы. Только ради тебя!

– Зуга…

– Ты самая прекрасная, самая умная, самая храбрая…

– И вовсе я не такая!

– Я могу отправить вас по дороге в Куруман, вернуться в Кимберли и рассказать полиции, где вы. Они заберут Мунго, и ты будешь свободна.

– Можешь, – согласилась Луиза, – но не станешь. Зуга, мы оба связаны представлениями о долге и чести.

– Луиза…

– Приехали! – с видимым облегчением сказала она. – Перекресток. Сверни с дороги.

Сидя на козлах, она указывала, куда ехать. Зуга пробирался между кустами, ведя за собой мулов. Колеса повозки подпрыгивали на камнях и выбоинах. В четверти мили от дороги серебрилась в лунном свете огромная, как холм, верблюжья колючка. Под раскидистыми ветвями царил кромешный мрак.

Из темноты вдруг раздался хриплый голос:

– Стоять! Не приближайтесь!

– Мунго, это я! Со мной Зуга.

Спрыгнув с повозки, Луиза взяла фонарь и пошла к дереву. Зуга привязал мулов и двинулся следом. Луиза опустилась на колени возле Мунго Сент-Джона, который лежал на попоне, подложив под голову мексиканское седло, украшенное серебром.

– Спасибо, что пришел, – вместо приветствия сказал Мунго. В голосе сквозила боль.

– Сильно досталось?

– Порядком, – признался Мунго. – Сигареты не найдется?

Зуга прикурил сигарету от фонаря и передал Сент-Джону. Луиза развязывала забинтованную грудь Мунго, перетянутую разорванной на полоски рубашкой и нижней юбкой.

– Дробовик? – лаконично спросил Зуга.

– Слава Богу, нет, – ответил Мунго. – Пистолет.

– Повезло, – крякнул Зуга. – Обычно Наайман ходит с дробовиком. Тебя бы перерезало пополам.

– Ты его знаешь? Этого Нааймана?

– Он связан с полицией.

– Полиция! О Господи!

– Да, – кивнул Зуга. – Здорово ты влип.

– Я понятия не имел!

– Какая разница? Ты собирался нелегально купить алмазы и знал, что, возможно, придется убить человека.

– Зуга, давай без проповедей.

– Ладно.

Зуга присел рядом с Луизой. Она сняла повязку с раны.

– Кажется, селезенку не задело…

Вдвоем они помогли Мунго сесть.

– Насквозь прошла, – пробормотал Зуга, увидев выходное отверстие на спине. – Похоже, легкое тоже цело. Ты представить себе не можешь, насколько тебе повезло!

– Одна застряла, – поправил Мунго. Он приподнял пропитавшуюся кровью разрезанную пополам штанину: на бледной коже бедра виднелось еще одно круглое отверстие, из которого вытекала темная жидкость цвета черной смородины.

– Пуля застряла внутри, – повторил Мунго.

– В кости? – спросил Зуга.

– Нет, – покачал головой Сент-Джон. – Вроде бы нет. Я могу опираться на ногу.

– Нам пулю не извлечь. Луиза знает, где найти врача, – я рассказал ей, как туда добраться.

– Уже не миссис Сент-Джон, а просто Луиза? – Губы Мунго изогнулись в саркастической усмешке.

Луиза не поднимала головы, сосредоточенно смазывая кожу вокруг ран йодом. Мунго уставился на Зугу единственным глазом. Баллантайн не пытался скрыть ярость – шрам на его щеке запульсировал.

– Ты же не думаешь, что я делаю это ради тебя! Как и все старатели, я ненавижу нелегальных скупщиков и не потерплю преднамеренного грабежа и убийства.

Он взял лежавший рядом с Мунго пистолет, проверил, заряжен ли, и пошел к Метеору, стоявшему неподалеку. Жеребец поднял голову, взглянул на приближающегося Зугу, прерывисто выдохнул и неуклюже, болезненно переступил на трех ногах.

– Ну-ну, мой хороший. Тише, мой мальчик. – Зуга провел ладонями по бокам коня: шерсть слиплась от засыхающей крови. От прикосновения к ране Метеор заржал.

Ниже ребер было пулевое отверстие. Зуга принюхался: судя по запаху, пуля пробила кишечник. Опустившись на колено, Баллантайн осторожно ощупал переднюю ногу, которую берег жеребец, – еще одна рана. Пуля ударила на несколько дюймов выше щетки, размозжив кость. Несмотря на невыносимую боль, жеребец проскакал не одну милю с тяжеленным Мунго на спине – вот это отвага!

Зуга снял шинель и завернул в нее пистолет: звук выстрела привлечет внимание поисковых отрядов – дорога совсем рядом.

– Хороший мальчик, – прошептал Зуга, приставив дуло ко лбу лошади.

Ткань заглушила выстрел: раздался негромкий хлопок, и жеребец тяжело повалился на бок, даже не вскинув копытами.

Луиза бинтовала раны Мунго; в свете луны ее глаза блестели от слез.

– Спасибо, – прошептала она. – Я бы не смогла…

Зуга помог ей уложить Мунго в повозку. Раненый дышал со свистом, от него несло тухлятиной, рубашка промокла от пота. Они устроили Мунго поудобнее на тюках и прикрыли его сверху травой. Зуга вывел мулов через вельд к дороге, которая шла на север, к реке Вааль, а за ней – в Куруман и обширную пустыню Калахари.

– Двигайся по ночам, днем отпускай стреноженных мулов попастись, – сказал Зуга Луизе. – Крупы и вяленого мяса больше, чем достаточно, а вот кофе и сахар придется экономить.

– Словами не выразить мою благодарность, – прошептала она.

– Не вздумай идти по основной дороге к Ваалю.

Луиза будто пропустила последний совет мимо ушей.

– Я почему-то уверена, что мы еще увидимся. И тогда…

– Что тогда?

Она покачала головой, забрала из его рук поводья и повела мулов по дороге. Повозка растворилась в ночной темноте, колеса бесшумно двигались по толстому слою песка. Зуга стоял и долго смотрел вслед исчезнувшей повозке – и тут вернулась Луиза.

Безмолвная, как привидение, она отчаянно летела со всех ног. Длинные локоны выбились из-под кепки и разлетелись по спине. Бледное в лунном свете лицо исказилось. Луиза упала ему на шею, стиснув в объятиях почти до боли, и прижалась неожиданно горячими и влажными губами к его губам, впиваясь в них острыми белыми зубами. Он никогда не забудет вкус этого поцелуя.

Несколько секунд они стояли, прижавшись друг к другу – Зуга боялся, что сердце разорвется. Потом она вырвалась из его объятий и не оглядываясь бросилась в ночь.

Через десять дней после похорон Пикеринга Зуга подписал документы на передачу Чертовых шахт, и секретарь Родса зарегистрировал участки как собственность Главной алмазной компании. Зуга вышел на улицу.

Впервые на памяти старожилов в Кимберли шел снег. Огромные мягкие снежинки кружились и падали, точно блестящие перышки белой цапли, сбитой дробью на лету. Прикоснувшись к земле, снежинки исчезали, но теплее от этого не становилось. Пар от дыхания изморозью оседал на бороде. По дороге к шахте Зуга пытался найти слова, чтобы сказать Ральфу, что это была их последняя рабочая смена.

Лебедка поднимала бадью полуголых рабочих – только Ральф был в куртке.

Зуга лениво задумался о том, почему никто не протестовал против жестких мер нового Закона о торговле алмазами, которые рьяно проводил в жизнь полковник Джон Фрай из недавно учрежденной полиции прииска. Меры были направлены на полное искоренение нелегальной торговли алмазами.

Времена изменились, теперь чернокожие работники жили за колючей проволокой. После заката наступал комендантский час. В бараках проводились обыски без предупреждения, людей обыскивали прямо на улицах средь бела дня, на выходе из шахты все рабочие проходили персональный досмотр. Драконовские меры Джона Фрая вызвали протест даже у старателей – по крайней мере у некоторых. Всех чернокожих заставляли спускаться в шахты нагишом, чтобы они не прятали алмазы в одежде.

Джон Фрай с удивлением встретил Зугу и еще десяток старателей, потребовавших встречи.

– О Господи, Баллантайн! Да ведь это голозадые дикари! О какой скромности вы говорите?

В конце концов с помощью Родса удалось принудить Фрая к компромиссу: рабочим позволялось прикрывать бедра куском ткани без швов. Поэтому Базо и его соплеменники в отличие от Ральфа были одеты лишь в набедренные повязки. Ледяной ветер хлестал обнаженные тела – Базо дрожал, грудь и плечи покрылись гусиной кожей.

Ральф Баллантайн стоял над ним, беззаботно балансируя на краю бадьи, не обращая внимания ни на порывы ветра, ни на пропасть. Он глянул на скорчившегося внизу приятеля и, поддавшись импульсу, стянул с плеч грязный брезент и набросил на Базо, оставшись в старой твидовой куртке и пыльном кардигане.

– Это нарушение закона белого человека, – возразил Базо, собираясь сбросить брезент.

– На бадье полиции нет, – проворчал Ральф.

После недолгого колебания Базо пригнулся пониже и благодарно натянул брезент на голову и плечи.

Ральф вытащил из нагрудного кармана недокуренную сигарету и аккуратно размял ее. Ветер развеял пепел, унеся его в зияющую пропасть шахты. Ральф зажег сигарету и глубоко затянулся. Он сделал еще одну затяжку, задержал дыхание и передал окурок Базо.

– Ты страдаешь не только от холода, – сказал Ральф.

Базо промолчал. Прикрыв сигарету ладонями от ветра, он неторопливо курил.

– Это из-за Донзелы? – спросил Ральф. – Он ведь знал закон. Знал, что грозит тем, кто крадет алмазы.

– Камешек был совсем маленький! – пробормотал Базо, выпуская синий дым. – А пятнадцать лет – это много.

– Донзела остался жив, – напомнил Ральф, принимая переданный обратно окурок. – В старые времена, до принятия Закона о торговле алмазами, его бы убили.

– Что толку от такой жизни? – горько прошептал Базо. – Говорят, на этом волнорезе в Кейптауне заключенные работают как волы и скованы цепью, точно мартышки.

Он снова затянулся. Окурок вспыхнул, обжигая пальцы. Базо раздавил его на мозолистой ладони, и ветер разметал крошки табака.

– А ты, Хеншо, ты счастлив? – тихо спросил он.

Ральф пожал плечами:

– Счастлив? Да кто вообще счастлив?

– Разве эта яма… – Базо обвел рукой глубокую шахту под ними, – разве это не тюрьма? Она держит тебя так же крепко, как цепи держат Донзелу, который укладывает камни в волнорез.

Бадья поднялась почти до верхней площадки. Базо снял с плеч брезент, пока не увидели чернокожие полицейские, патрулировавшие территорию за недавно построенным забором.

– Ты спрашиваешь, счастлив ли я? – Базо встал, не глядя в глаза Ральфу. – Я думал о землях, где я принц из рода Кумало. В тех землях телята, за которыми я ухаживал еще мальчишкой, стали быками и произвели на свет телят, которых я не видел. Когда-то я знал каждое животное в стадах моего отца – пятнадцать тысяч голов первоклассного скота, и я помнил каждого из них: дату рождения, изгиб рогов и все пятнышки на шкуре.

Вздохнув, Базо встал рядом с Ральфом на краю бадьи. Они были одного роста – высокие, хорошо сложенные мужчины, каждый красив красотой своей расы.

– Десять раз мой боевой отряд танцевал без меня на празднике спелых фруктов, десять раз мой король без меня бросал копье войны, посылая нас по красной дороге. – Базо помрачнел еще больше и заговорил тише. – С тех пор как я ушел, мальчишки стали мужчинами, и некоторые из них носят на руках и ногах коровьи хвосты в знак проявленной доблести.

Базо глянул на свое тело, прикрытое лишь грязным лоскутом на бедрах.

– Маленькие девочки стали девушками и созрели, чтобы принадлежать воинам, заслужившим почести на красной дороге войны.