Текст книги "Крик дьявола"

Автор книги: Уилбур Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Еще позже прелесть брачной ночи Розы и Себастьяна была вновь несколько подпорчена тем, что в расположенном прямо под ними помещении бара Флинн О’Флинн начал из заряженной на слона двустволки палить по расставленным на полках бутылкам. Каждое удачное попадание вызывало взрыв аплодисментов со стороны остальных гостей. Мадам да Суса, продолжая трястись от смеха, переместилась в уголок бара, где скрупулезно делала в своей тетради следующие пометки: «Одна бутылка джина «Грандио-Лондон» – 14,50 эскудо, одна бутылка французского пятизвездочного коньяка «Грандио» – 14,50 эскудо, одна бутылка шотландского виски «Грандио» – 30,00 эскудо, одна большая бутыль французского шампанского «Грандио» – 75,90 эскудо». Торговая марка «Грандио» означала, что содержавшееся в бутылках спиртное было произведено и разлито по бутылкам под личным наблюдением мадам да Сусы.

Как только новобрачные сообразили, что раздававшийся снизу грохот в полной мере заглушал возмущенный скрип шаткого латунного каркаса кровати, на которой они лежали, их недовольство развлечениями Флинна тут же прекратилось.

Для всех присутствовавших эта ночь запомнилась как событие знаменательное, о котором потом вспоминалось с ностальгией и мечтательными улыбками.

32

Даже несмотря на чудовищный размах, с которым тратились деньги, доли Флинна от «налогового предприятия» Себастьяна хватило на целые две недели.

В это время Роза с Себастьяном иногда, взявшись за руки, гуляли по улицам и рынкам Бейры или, также рука об руку сидя на берегу, смотрели на море. Они просто светились счастьем, и любой, кто приближался к ним ближе чем на пятьдесят футов, не мог этого не заметить. Всякий спешивший по какой-нибудь узкой улочке в их направлении незнакомец с озабоченным видом неизменно оказывался под воздействием этого волшебного излучения: его шаг замедлялся, походка уже не казалась такой целеустремленной, а на хмуром лице появлялась улыбка. Однако большую часть времени они проводили, уединившись в своем «номере для новобрачных» над баром, удаляясь туда ранним вечером и не показываясь чуть ли не до полудня следующего дня.

Ни Роза, ни Себастьян даже не помышляли о возможности такого счастья.

Как-то на исходе двух недель, когда они спускались к обеду, в баре их поджидал Флинн. Не успели они войти в дверь, как он поспешил к ним навстречу.

– Привет! Рад вас видеть! В очередной раз поздравляю! – Он обнял их за плечи. – Ну, как вы – выспались? – Он без особого интереса выслушал пространный рассказ Себастьяна о том, насколько им с Розой хорошо и как здорово им спалось. – Да, да! Конечно! – быстро подытожил Флинн все восторги. – Послушай-ка, Басси, помнишь, я дал тебе десять фунтов?

– Да. – Себастьян тут же насторожился.

– Дай-ка их мне, пожалуйста.

– Я их потратил.

– Ты – что? – взревел Флинн.

– Я их потратил.

– Боже всемилостивый! Все? Ты промотал десять фунтов за какие-то несколько дней? – Флинн опешил от подобной расточительности новоиспеченного зятя, а Себастьян, который искренне поверил, что это были его деньги и ему вольно было распоряжаться ими по своему усмотрению, почувствовал себя виноватым.

Тем же днем они выдвинулись в Лалапанзи. Мадам да Суса довольствовалась полученной от Флинна распиской с обязательством выплаты долга по выставленному ею счету.

Поиздержавшийся и страдающий от жестокого похмелья Флинн, возглавляя колонну, находился в дурном расположении духа. Тянувшиеся за ним цепочкой носильщики, раздраженные и потрепанные двухнедельными тасканиями по притонам, вполне разделяли его настрой. Замыкавшие небольшой скорбный караван Роза с Себастьяном весело щебетали, радуясь друг другу, – они напоминали солнечный островок в море уныния.

Месяцы периода муссонов в 1913 году пролетели в Лалапанзи быстро. По мере увеличения живот Розы постепенно становился в Лалапанзи центром всеобщего внимания. Осью, вокруг которой вращался весь мир небольшого сообщества. Разговоры слуг под руководством Нэнни – общепризнанной главы – велись исключительно на эту тему. Всем единодушно хотелось мальчика, хотя втайне Нэнни все же лелеяла надежду на появление еще одной Длинной Косички.

Даже Флинн в эти долгие месяцы вынужденного бездействия, пока муссоны превращали земли в болота, а реки – в бурные коричневые потоки, почувствовал, как в нем зашевелились дедовские инстинкты. В отличие от Нэнни он вовсе не сомневался, какой у еще пока не родившегося ребенка будет пол, и решил назвать его Патрик Флинн О’Флинн Олдсмит.

Он поведал Себастьяну о своем решении, когда они вдвоем охотились неподалеку от дома.

Благодаря упорству и практике Себастьян приобрел в стрельбе навыки выше всяких ожиданий. И уже успел продемонстрировать свое умение. Они охотились в густой поросли среди обломков скал и оврагов. Непрекращавшийся дождь, смягчивший землю, давал им возможность бесшумно двигаться по лощине. Флинн был справа ярдах в пятидесяти впереди Себастьяна. Несмотря на тяжелую поступь, он довольно быстро передвигался по сырой траве с низкой порослью.

Куду лежали среди густой растительности на склоне у края оврага. Два молодых самца с переливающейся голубовато-золотистой шерстью, по которой словно мелом были прочерчены полоски, желтоватыми подгрудками и похожими на штопор витыми рогами казались размером с пони, но выглядели более коренастыми. Они бросились лощиной налево, когда Флинн спугнул их из укрытия, не имея возможности выстрелить из-за куста.

– Бегут на тебя, Басси, – крикнул Флинн, и Себастьян, в два шага обогнув стоявший перед ним куст, стряхнул с ресниц капли дождя и снял ружье с предохранителя. Он услышал стук рогов о ветви, и первый самец стремительно выскочил из оврага ему наперерез. Словно плавая в серо-голубом тумане, неосязаемый, будто призрак, возник он на фоне темной, вымокшей от дождя растительности, и попасть в него, мелькавшего среди кустов и стволов деревьев, казалось почти невозможным. Однако в тот момент, когда куду мелькнул в промежутке между двумя кустами буйволиной колючки, пуля Себастьяна попала ему в шею.

От звука выстрела второй самец резко свернул и во весь опор бросился в сторону. Подогнув передние ноги, он в высоком прыжке преодолел оказавшийся на его пути колючий куст. Не отнимая приклада от плеча, Себастьян плавно перевел ружье по горизонтали, правая рука щелкнула затвором, и он выстрелил в движущуюся живую мишень.

Тяжелая пуля нашла куду в прыжке и отбросила его в сторону. Дергаясь и брыкаясь, он рухнул наземь и покатился по краю оврага.

Размахивая длинным ножом, мимо Себастьяна с охотничьим гиканьем, подобно индейцу, пронесся Мохаммед. Он устремился за вторым самцом куду, чтобы, следуя заповедям Корана, перерезать ему горло, пока тот еще жив.

Флинн подоспел к Себастьяну.

– Отличная стрельба, Басси. Тут мяса на месяц хватит – и засолить, и завялить, и замариновать.

В ответ на похвалу Себастьян скромно улыбнулся. Они вместе отправились смотреть, как Мохаммед со своими подручными уже начали разделывать и потрошить крупных животных.

Искусно подгадав момент, Флинн решил сообщить Себастьяну о выбранном для внука имени. Однако он оказался не готов встретить со стороны Себастьяна такое ожесточенное сопротивление. Похоже, будущий отец уже не сомневался в том, что назовет своего ребенка Фрэнсис Себастьян Олдсмит. Рассмеявшись, Флинн в своей традиционно резкой манере принялся убеждать Себастьяна в том, что подобное имя будет издевательством над ребенком.

Это был выпад в сторону семейства Олдсмитов, и Себастьян поднялся на защиту фамилии. К моменту возвращения в Лалапанзи спор достиг такого накала, что дело едва не дошло до драки.

Роза услышала их приближение – вопли Флинна разносились по всей округе.

– Я не допущу, чтобы моего внука звали, как какого-то хлюпика или церковного святошу!

– Имя Фрэнсис носили короли, рыцари и настоящие джентльмены! – орал в ответ Себастьян.

– Да пошел ты в задницу – «носили»!

Выйдя на широкую веранду, Роза стояла, сложив руки на очаровательно округлившемся животе, который и послужил поводом для столь яростных противоречий.

Завидев ее, оба, как дети, со всех ног бросились наперегонки, чтобы, добравшись до нее первым, заручиться поддержкой.

С легкой загадочной улыбкой на губах выслушав их доводы, она уверенно произнесла:

– Ее будут звать Мария Роза Олдсмит.

Некоторое время спустя Флинн и Себастьян сидели на веранде.

Прошло десять дней с тех пор, как последние сезонные ливни, налетевшие с Индийского океана, обрушились на непробиваемый щит континента. Теперь земля подсыхала, реки, очищаясь и, словно образумившись, возвращались в свои русла. Свежая трава радостно пробивалась сквозь красную почву навстречу вернувшемуся солнцу. Это был короткий период, когда все оживало и зеленело, даже на уродливых и корявых колючках появилась легкая дымка молодой листвы. За каждой парой цесарок на нижних лугах Лалапанзи вышагивала вереница пестрых птенцов. Ранним утром вдоль линии горизонта долину пересекло стадо канн, возле каждой самки вышагивал самец. Повсюду начиналась новая жизнь, и все полнилось ее ожиданием.

– Да хватит дергаться! – Нервно шагая взад-вперед, Флинн в очередной раз поравнялся с сидящим в кресле Себастьяном.

– А я и не дергаюсь, – мягко возразил Себастьян. – Все будет хорошо.

– Откуда ты знаешь? – возмутился Флинн.

^{– Н}у…

– Бывает, дети рождаются мертвыми, и вообще может случиться все, что угодно. – С этими словами Флинн ткнул пальцем чуть ли не в лицо Себастьяну. – А что, если у него на каждой руке будет по шесть пальцев? А еще я слышал, что один ребенок родился с…

По мере того как Флинн перечислял всевозможные ужасы, светившееся гордым и радостным ожиданием лицо Себастьяна медленно угасло. Встав с кресла, он принялся расхаживать вместе с Флинном.

– У тебя еще остался джин? – хрипло поинтересовался он, бросив взгляд в сторону наглухо зашторенных окон спальни Розы. Из внутреннего кармана куртки Флинн извлек бутылку.

Часом позже Себастьян уже сидел, подавшись вперед, согбенный, сжимая обеими руками высокий, наполовину опустошенный стакан с джином и глядя в него полными отчаяния глазами.

– Не представляю, что делать, если он вдруг родится… – Не в состоянии продолжать, охваченный дрожью, он поднес к губам стакан. И в этот момент из спальни донесся протяжный и недовольный детский плач. Расплескав джин на рубашку, Себастьян подскочил, словно его ткнули сзади штыком. Следующим прыжком он уже был на пути к спальне, в том же направлении устремился и Флинн. Со всей силы налетев друг на друга, они галопом понеслись по веранде. Оказавшись возле запертой двери, они требовательно забарабанили по ней. Однако Нэнни, выдворившая их при первых же признаках начала родов, по-прежнему упорно отказывалась поднять щеколду и дать им какую-либо информацию относительно происходящего. И такая решительность подкреплялась данными ей Розой полномочиями.

– Не вздумай пускать их, пока мы здесь не разберемся, – хрипло прошептала она, приходя в себя от изнеможения, стараясь помочь Нэнни обмыть и запеленать ребенка.

Когда наконец все было готово, она легла, подперев спину подушками, и, прижимая ребенка к груди, кивнула Нэнни.

– Открывай, – велела она.

Ожидание укрепило Флинна в его худших предположениях. Дверь распахнулась, и они с Себастьяном буквально ввалились в комнату.

– О, Роза! Слава тебе, Господи, ты жива! – Бросившись к кровати, Себастьян упал возле нее на колени.

– Проверь ноги, – велел Флинн. – А я посмотрю руки и голову. – И не успела Роза опомниться, как он выхватил ребенка у нее из рук.

– Пальцы на месте. Две руки, одна голова, – бубнил Флинн, не обращая внимания на возмущенные протесты Розы и недовольство младенца.

– Тут все замечательно. Просто отлично! – с восторгом и облегчением сообщил Себастьян. – Малыш – настоящий красавец, Флинн! – Он откинул укутывавший ребенка платок и, изменившись в лице, чуть не поперхнулся. – Боже!

– Что такое? – тут же отреагировал Флинн.

– Ты был прав, Флинн, – с ним что-то не то.

– Что? В чем дело?

– Вот! – воскликнул Себастьян. – У него отсутствует – как бы это назвать… – И они в ужасе уставились туда, куда он показывал.

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем оба сообразили, что крохотная ложбинка была задумана самой природой и вовсе не являлась дефектом.

– Девочка! – удрученно констатировал Флинн.

– Девочка! – эхом отозвался Себастьян и быстро одернул платок, словно спеша уберечь невинность своей дочери.

– Девочка, – улыбнулась Роза счастливой и изможденной улыбкой.

– Девочка, – торжествующе усмехнулась Нэнни.

Мария Роза Олдсмит появилась на свет без лишней суеты, создавая минимум неудобств своей матери, так что Роза смогла прийти в себя уже в течение двадцати четырех часов. Вся ее прочая деятельность осуществлялась с аналогичным тактом и рациональностью. Она плакала раз в четыре часа, выражая свое недовольство единственным воплем, который сразу же прекращался, едва материнская грудь оказывалась у нее во рту. Ее стул отличался такой же регулярностью, сочетавшейся с правильным количеством и консистенцией, а почти все оставшееся время дня и ночи малышка проводила во сне.

Она была прекрасна. В отличие от большинства младенцев девочка не выглядела распаренно-пунцовой, безликой пухляшкой с бессмысленным взглядом.

От шелковистых кудряшек на голове до кончиков розовых пальчиков на ногах она казалась самим совершенством.

Флинну понадобилась пара дней, чтобы справиться с разочарованием из-за обманутых надежд на появление внука. Он то мрачно торчал в своем арсенале, то сидел в одиночестве в дальнем углу веранды. На второй день вечером Роза достаточно громко, чтобы ее голос долетел до конца веранды, воскликнула:

– Смотри, как Мария похожа на папу – тот же рот, нос!.. А глаза?

Себастьян уже открыл было рот, чтобы выразить свое откровенное несогласие, но тут же закрыл его, получив от Розы болезненный пинок по лодыжке.

– Да она просто его копия. Стоит на нее взглянуть, и сразу поймешь, кто ее дед.

– Да, пожалуй… Если приглядеться, – уныло поддакнул Себастьян.

Флинн продолжал сидеть в дальнем углу веранды, навострив уши. Полчаса спустя он, словно ненароком оказавшись возле колыбельки, уже внимательно изучал ее содержимое. На следующий вечер он, пододвинув к ней свое кресло, уже высказывал такие наблюдения: «Да, она вся в нашу породу. Посмотришь на ее глаза, и сразу видно, как она похожа на своего дедушку!»

Его разглагольствования прерывались советами и наставлениями типа: «Не надо так близко, Басси, – ты же дышишь на нее своими микробами», или: «Роза, ребенку нужно еще одно одеяло. Когда ты ее в последний раз кормила?»

Вскоре он начал давить на Себастьяна.

– У тебя теперь появились обязанности – ты задумывался над этим?

– О чем ты, Флинн?

– Ответь-ка мне на вопрос: что у тебя есть за душой в этом мире?

– Роза и Мария, – тут же без запинки ответил Себастьян.

– Замечательно. Просто великолепно! И как же ты намерен их кормить, одевать… словом, обеспечивать?

Себастьян дал понять, что его вполне устраивает нынешнее положение вещей.

– Охотно допускаю! Тем более что тебе это ничего не стоит. Однако мне кажется, пора бы тебе приподнять свой зад и сделать что-то самому.

– Например?

– Например, отправиться на охоту за слоновой костью.

Три дня спустя Себастьян в полном браконьерском снаряжении выступил во главе колонны охотников и носильщиков в направлении реки Рувумы.

А через четырнадцать часов он в сумерках привел их назад.

– Какого черта ты вернулся? – негодовал Флинн.

– У меня был дурной знак, – робко оправдывался Себастьян.

– Что за знак?

– Знак, что надо вернуться, – мямлил Себастьян.

Он выступил в том же направлении через два дня. На сей раз он даже умудрился переправиться через Рувуму, но дурное предзнаменование вновь возобладало, и он снова вернулся к Розе с Марией.

– Что ж, – тяжело вздохнул Флинн, – чувствую, придется мне идти с тобой и проследить, чтобы ты все-таки занялся делом. – Он покачал головой. – Ты меня здорово разочаровал, Басси. – Однако главным разочарованием явилось то, что он рассчитывал пару недель без помех побыть со своей внучкой. – Мохаммед! – крикнул он. – Собирай мою амуницию.

33

Флинн отправил за реку своих разведчиков, и лишь когда те, вернувшись, доложили, что на противоположном берегу нет немцев, Флинн начал переправу.

Этот поход едва ли напоминал прежние мирные и бесцельные Себастьяновы шатания по германской территории. Флинн был профессионалом. Они переправились через реку ночью, в полной тишине, двумя милями ниже по течению от деревни Мтопо. Без всякого промедления на берегу они сразу же совершили марш-бросок, закончившийся примерно за час до рассвета в рощице среди слоновой колючки – месте, выбранном неспроста, поскольку окружавшие его холмы и овраги предоставляли возможность ретироваться практически в любом направлении, от реки в глубь континента они удалились миль на пятнадцать.

Себастьян был впечатлен основательностью мер предосторожности, предпринятых Флинном. Прежде чем расположиться лагерем, тот менял направление движения, заметал следы пучками сухой травы и выставлял на окружавших лагерь холмах часовых.

За те десять дней, что они там выжидали, на деревьях не было сломано ни единого сучка, не было оставлено ни единого белеющего на ветвях следа от лезвия топора. Крохотный костер, поддерживаемый за счет сушняка и валежника, тщательно маскировался, а перед рассветом засыпался песком, чтобы никакой дымок не указывал на их присутствие.

Они разговаривали вполголоса, и любой резкий звук типа брякнувшего ведерка тут же вызывал у Флинна такое негодование, что все приходили в состояние нервного возбуждения, ожидания подстерегавшей опасности и мысленной готовности на нее отреагировать.

На восьмую ночь разосланные Флинном разведчики начали стекаться в лагерь. Тайком и крадучись, они появлялись из темноты, словно ночные звери, и затем, ежась возле костра, рассказывали об увиденном.

– Прошлой ночью три старых самца пришли на водопой к болоту хворой гиены. У них были вот такие… и такие… и такие зубы… – На длине руки они показывали, какие у тех были бивни. – Кроме этого, там в трясине оставили следы десять самок, шесть из них – с малышами. Вчера в том месте, где горы Инкосана прерываются и разворачивают свои плечи, я увидел, где в направлении рассвета прошло еще одно стадо – пять молодых самцов, двадцать три самки и…

Себастьяну, не державшему в голове карты местности, их доклады казались невнятными и бессвязными. Однако у сидевшего возле костра и внимательно выслушивавшего их Флинна все эти обрывочные сведения складывались в четкую картину происходящего. Он видел, что крупные самцы еще держались порознь от увеличившегося в поголовье стада – они оставались на возвышенностях, в то время как самки начинали возвращаться к болотам, которые вынуждены были покинуть из-за наводнений: они стремились оградить потомство от опасностей, поджидавших их в лесах и саваннах с наступлением сухого сезона.

Прислушивался он и к размерам – длине и толщине бивней. Не имело смысла тащить с собой «недозрелую» кость, годившуюся лишь для бильярдных шаров и фортепьянных клавиш – такого добра на рынке хватало.

В то же время качественный товар – весом более ста фунтов, длиной семь футов и толщиной с две пухлые дамские ляжки – мог быть оценен по пятьдесят шиллингов за фунт.

Животное с бивнями такого размера могло принести примерно четыреста – пятьсот фунтов в золотых соверенах.

Одну за другой Флинн исключал местности для возможной охоты. В этом году в горах Мбахоры слонов не было. И тому имелось объяснение: вдоль хребта, отмечая путь, проделанный Флинном пару лет назад, лежали внушительные кучи добела выжженных солнцем костей. Память о ружейной пальбе была еще слишком свежа, и стада избегали это место.

Не было слонов и на склонах Таборы. Какая-то болезнь поразила деревья мапунда, уничтожив на них все плоды еще до созревания, и слоны, обожавшие мапунда, стали искать их в другом месте.

Они ушли в холмы Сания, в направлении Киломберы и к горам Салито.

Салито находилось всего в одном дне ходьбы от германской резиденции в Махенге. Флинн тут же вычеркнул это место из своего воображаемого списка.

Как только очередной разведчик заканчивал свой доклад, Флинн задавал вопрос, который должен был повлиять на принятие им окончательного решения.

– Что насчет Землепашца?

– Не видели, не слышали, – отвечали они.

Последний разведчик вернулся на два дня позже остальных.

Он казался несколько смущенным, словно испытывал чувство вины.

– Где тебя черти носили? – возмутился Флинн, и тот начал заранее заготовленное оправдание.

– Зная, что великий господин Фини будет интересоваться определенными вещами, я завернул в деревню моего дяди Йету. Мой дядя – опытный следопыт и охотник. Ни один зверь не прошмыгнет мимо него, ни один лев не подкрадется незамеченным, ни одна сломанная ветка не ускользнет от его глаз. И вот я пошел к нему, чтобы все разузнать.

– Помимо всего прочего, твой дядя еще и большой любитель женщин, – сухо добавил Флинн. – У него их больше, чем звезд вокруг луны.

– Да, у моего дяди Йету много достоинств, – согласился африканец и, чтобы не развивать дальше эту тему, поспешно продолжил: – Мой дядя послал свои приветствия господину Фини и напутствовал меня говорить так: «Нынешней порой много хороших слонов в холмах Сания. Они ходят по двое и по трое. Я собственными глазами видел двенадцать, у них были бивни длиной с древко копья. И все говорит о том, что их там еще больше». Мой дядя также напутствовал меня сказать вот что: «Среди них есть тот, о котором господин Фини знает, так как он много раз спрашивал о нем. Это самый большой самец из всех самцов. Он ходит с таким величием, что люди назвали его Землепашцем».

– Не сочинил ли ты эту историю, чтобы я не сильно на тебя разозлился? – строго спросил Флинн. – Может, Землепашец тебе привиделся, когда ты сам упахивался с многочисленными женщинами твоего дяди? – Его энтузиазму по поводу услышанного мешал скептицизм. Слишком много раз он обманывался, слушая рассказы об этом большом самце. Он подался вперед, чтобы внимательно посмотреть в глаза охотнику, когда тот ответил:

– Нет, это правда, господин.

Пристально глядя на него, Флинн не выявил в его лице ни тени обмана. Хмыкнув, он вновь уселся и опустил взгляд на маленькое пламя костра.

Когда, уже прожив в Африке десять лет, Флинн впервые услышал легенду о слоне с бивнями такой длины, что их концы, касаясь земли, оставляли там две борозды, он улыбнулся точно так же, как и услышав историю о носороге, пятьдесят лет назад убившем некоего араба-работорговца и с тех пор таскавшем на своем роге массивный золотой браслет с драгоценными камнями. Говорили, что браслет оказался там после кровавой расправы над арабом. В Африке существовало множество других красочных легенд, начиная от сокровищ царя Соломона и кончая кладбищем слонов, но Флинн не верил ни в одну из них.

И вдруг легенда ожила у него на глазах. Как-то вечером, расположившись лагерем на португальской территории неподалеку от Замбези, Флинн взял ружье и отправился на берег охотиться на рябков. В двух милях от лагеря он заметил стремительно, точно в голубиных гонках, спикировавшую к воде стайку птиц и нырнул в густые камыши, продолжая наблюдать за ними.

Сделав у него над головой крутой вираж, они устремились к песчаному берегу реки. Флинн вскочил на ноги и, выстрелив слева направо, попал в первых двух птиц, которые стали падать, оставляя в воздухе едва заметный перьевой след.

Однако Флинну так и не удалось проследить, куда они упадут. Еще не успело стихнуть над рекой эхо его выстрелов, как из шумно раздвинувшихся ниже по склону камышей вышел слон.

Это был самец под четырнадцать футов, настолько старый, что края его ушей казались истрепанными. Его шкура была складчатой и морщинистой, мешками висевшей на горле и коленях. Хвост с предполагаемой кисточкой давно облысел. А из глаз по словно испещренной бороздами коже текли старческие слезы.

Он выбежал из камышей с шаркающим топотом, горбатый, с неестественно запрокинутой головой. Поняв причину столь странного положения головы, Флинн не мог поверить своим глазам: по обеим ее сторонам ровные, точно колонны греческого храма, вперед выдавались два идеальных бивня, без намека на сужение от губы до самых закругленных концов. Они были цвета табачного сока – четырнадцать футов слоновой кости, которая могла бы упереться в землю, стоило слону естественным образом опустить голову.

Миновав застывшего от изумления Флинна менее чем в каких-то пятидесяти метрах, слон шумно вломился в лес.

Флинну понадобилось около получаса, чтобы смотаться в лагерь, взять вместо заряженного на дичь ружья двустволку «гиббз», схватить бутылку с водой, созвать своих охотников и вернуться к реке.

Он отправил Мохаммеда по следу. Поначалу на пыльной земле были видны лишь круглые следы – размером с крышку мусорного бака и гладкие, поскольку рисунок со ступней уже давно стерся. Затем, миль через пять, к этому следу прибавился еще один: по обеим сторонам на жухлой листве, траве и мягкой почве виднелись две оставленные бивнями полосы, и Флинн понял, почему старого самца прозвали Землепашцем.

Они потеряли след на третий день, когда пошел дождь, на потом на протяжении многих лет Флинн не раз шел по этим двум бороздам, вновь теряя их, а как-то он снова увидел старого самца в бинокль: тот дремал в маруловой рощице на расстоянии трех миль. Его старая бугристая голова покоилась, опираясь на легендарные бивни. Когда Флинну удалось наконец добраться до места, где стоял самец, там уже никого не оказалось.

Никогда в жизни Флинн еще ни о чем не мечтал с такой одержимостью, как об этих бивнях.

Теперь он молча сидел, уставившись в костер и вспоминая все эти моменты, и разгоревшаяся в нем страсть была сильнее страсти к женщине.

Наконец он вновь взглянул на вернувшегося африканца и хрипло сказал:

– Завтра на рассвете идем в деревню Йету, в Санию.

Муха расположилась на щеке Германа Фляйшера и радостно терла передние лапки, предвкушая, как она вот-вот насладится капелькой пота, подрагивавшей на уровне мочки его уха.

Аскари, стоявший позади кресла Германа, так ловко щелкнул хлыстом из хвоста зебры, что лица комиссара не коснулся ни один из длинных черных волосков, а ускользнувшей мухе пришлось занять место на орбите вокруг головы Фляйшера.

Герман едва ли заметил произошедшее. Развалившись в кресле, он смотрел на двух стариков, которые сидели возле веранды на пыльном плаце. В этой отупляющей жаре наступившее молчание казалось опустившимся на них покрывалом. Вожди терпеливо ждали. Они уже сказали свое и теперь ждали, когда заговорит Буана Мкуба.

– Сколько убито? – спросил наконец Герман, и старший из двух вождей ответил:

– Столько, сколько у тебя пальцев на обеих руках, господин. Однако это лишь те, о которых мы знаем, – их может быть больше.

Герман беспокоился вовсе не об убитых, а об их количестве, так как именно оно являлось показателем серьезности ситуации. Ритуальные убийства были первой ступенью на пути к восстанию. Сначала около дюжины туземцев, одетых в леопардовые шкуры и вооруженных приделанными к рукам страшными железными когтями, собравшись при свете луны с размалеванными белой глиной лицами, совершали ритуальное убийство молоденькой девушки и пожирали определенные части ее тела. Само по себе это, на взгляд Германа, можно было бы отнести к безобидным забавам, однако когда такое случалось с очевидной регулярностью, в регионе зарождалось ощущение гнетущего страха, создающее благодатную атмосферу для мятежа. Вскоре «леопардовые» жрецы пойдут ночью по деревням с зажженными факелами, монотонно скандируя зловещие призывы, а мужчины, забаррикадировавшись в своих хижинах и дрожа от страха, будут слушать и повиноваться.

Десять лет назад такое произошло в Салито – жрецы в тот год велели выступить против сбора налогов. Комиссар и двадцать его аскари были убиты, а их тела, изрезанные на мелкие кусочки, украсили колючий кустарник.

Высадившийся в Дар-эс-Саламе германский пехотный батальон прибыл в Салито три месяца спустя. Солдаты сожгли все деревни и перестреляли все живое – мужчин, женщин, детей, кур, собак и коз. Общее число жертв никто не посчитывал, но командовавший батальоном офицер хвастался, что уничтожил две тысячи человек. Возможно, он и преувеличивал, однако и по сей день никто не селился в горах Салито. Это дорогостоящее мероприятие получило еще и неприятный резонанс, а Герман Фляйшер не хотел повторения чего-то подобного в течение своего срока службы.

Следуя принципу, что болезнь проще предупредить, чем лечить, он решил отправиться на место, чтобы загодя провести несколько «ритуальных жертвоприношений» собственноручно. Не вылезая из кресла, он подался вперед и сказал сержанту своих аскари:

– Двадцать человек. Завтра до рассвета выступаем в направлении деревни Йету в Сании. Не забудь взять веревку.