Текст книги "Голос крови"

Автор книги: Том Вулф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Или капитан? Позади еще два ряда сидений: подушки из бурой кожи с темно-красными кантами. Или в открытые лодки вроде этой кожаных сидений не ставят? Выглядит в любом случае как настоящая кожа. При таком тесном салоне корпус лодки кажется гораздо длиннее, чем оно есть на самом деле. Корпус белый, по обоим бортам от носа к корме тянется аккуратная полоса кофейного цвета, обведенная красным поверху и понизу, шириной шесть-восемь дюймов. На полоске ближе к носу жирными, но не выше трех-четырех дюймов, белыми буквами с такой же красной обводкой выведено: «гипоманьяк». Буквы резко заваливаются вперед.

– Это название корабля… лодки – «Гипоманьяк»?

– Ну это такая профессиональная шутка, – поясняет Норман. – Слыхала о маниакально-депрессивном психозе, правда?

– Да, – сухо подтверждает Магдалена.

Это не на шутку выводит ее из себя.:::::: Я профессиональная медсестра, и он спрашивает, знаю ли я, что такое маниакально-депрессивный психоз.::::::

– Вот, – продолжает Норман, – у меня куча пациентов с маниакально-депрессивным, биполярники, и все до одного – там и женщины встречаются, кстати, – говорят, что когда они в гипоманиакальной стадии – «гипо» значит «низкий»:::::: Ой, спасибочки, объяснил, что такое «гипо»:::::: – когда они в стадии, на которой еще не начинают говорить и творить всякие безумства, то, говорят, это абсолютное блаженство. Все чувства обостряются. Стоит им услышать что-то слегка забавное, катаются от хохота. Чуточку секса? Один несчастненький оргазм, и они думают, что это кайрос, полное и окончательное блаженство. Им кажется, будто они все могут и легко размажут всякого, кто вздумает чинить им неприятности. Работают по двадцать часов в сутки и уверены, что творят чудеса. На дороге они короли, а когда сзади кто-нибудь начинает дудеть, выскакивают из машины, потрясая кулаками, и орут: «Засунь свой гудок себе в жопу и сыграй “Джингл беллс!”, педрила!». Один пациент мне рассказывал вот точно такой случай, и тот парень в другой машине не посмел сказать слова поперек, потому что решил, будто имеет дело с психом, – как оно в точности и было! Тот же пациент сказал, что, если кто научится продавать гипоманию в розлив, тот в один день станет богатейшим человеком на Земле.

Норман машет в сторону надписи.

– И вот моя сигаретница зовется «гипоманьяк».

– Сигаретница?

– Ну такие давно делают. Постоянно рассказывают, как раньше их использовали для контрабанды сигарет из-за высокой скорости хода. Не знаю только, какому кретину придет в голову морочиться контрабандой сигарет.

– А какая скорость?

Снова та улыбочка. Норман горд собой.

– Не скажу, а покажу. Видишь, какой длинный нос? Там два роллс-ройсовских мотора по тысяче лошадей каждый, тысячи фунтов тяги.

Долгая пауза.:::::: Но это две тысячи фунтов, а две тысячи фунтов – это тонна… Я бы не подумала, что и вся-то лодка столько весит… и Норман какой-то не такой… перевозбужденный. Зачем я в это впуталась? Но как его попросить…::::::

Наконец:

– Но не трудно ли водителю – так называется? – управляться со всем этим, в смысле, с такой мощью?

Норман отвечает кривой улыбочкой, как бы давая понять: «Я знаю, к чему ты ведешь. Можешь не тратить время на околичности».

– Не бойся, малыш, – говорит он. – Я знаю, что делаю. Если это тебя немного успокоит, так у меня есть удостоверение судоводителя. Не могу сказать точную цифру, но я на этой лодке ходил по бухте сто раз, тыщу раз. Давай договоримся. Мы пойдем в море, но если тебе что-то не понравится, мы развернемся и пойдем обратно.

Магдалену это не успокаивает, но, как и многим, ей не хватает смелости признаться, что она трусит. Вымученная улыбка.

– Нет, нет, нет. Просто я не знала, что бывают такие мощные… катера?:::::: А может, «катер» – это хило? Не обидится ли Норман?::::::

– Не бойся, – повторяет Норман. – Запрыгивай. Гнать не будем.

Одним махом перелетев через ограждение, Норман первым запрыгивает в свой гипоманиакальный челн и галантно помогает взойти на борт Магдалене. Садится к рулю, что прямо под ветровым стеклом, Магдалена – рядом. На ощупь – точно кожа…

Норман включает зажигание, и моторы, ожив, дико ревут, пока Норман не сбрасывает газ. Магдалена вспоминает хайалийских мотоциклистов. Те, кажется, только ради этого рева и живут.

Норман задним ходом осторожно выводит лодку из дока. Двигатели глухо ворчат. А Магдалена вспоминает теперь дамочку, что жила в Хайалии по соседству. Та выгуливала на поводке питбуля. Пес по виду весил не меньше хозяйки. И был похож на акулу. Мозгов у него не было вообще – только пара глаз, пара челюстей и чутье на кровь, текущую в человеческих сосудах. В конце концов он загрыз пятилетнюю девочку, вырвал ей руку из плеча и объел полголовы, начав с щеки, глаза и уха и затем прокусив череп. Многие соседи потом признавались, что, как и Магдалена, боялись безмозглую тварь. Но никто из них, как и она сама, не отважился пойти и сказать, что полоумный пес их до смерти пугает.

И вот снова у нее то же самое: моторы безмозглого «Гипоманьяка» рычат глухим рыком, глухим рыком, глухим рыком, глухим рыком, глухим рыком, на поводке на поводке на поводке… и лодка медленно идет к выходу из гавани и к Харви-крэкеру, Харви-крэкеру, Харви-крэкеру…

И вот крэкер Харви заправляет сигаретницу топливом. По рокоту двигателей даже на холостом ходу Магдалена догадывается, что бензин они должны жечь в невероятном объеме. Ее коробит. Эта зверюга без мозгов. И Харви-крэкер без мозгов. Лицензированный судоводитель доктор Льюис не без мозгов. Зато псих. Магдалена поняла это по его поведению перед интервью для «60 минут» – но потом, на записи, он был само благоразумие и хитроумный тактик. Теперь же страх Магдалены зачеркивает прошлые заслуги Нормана. Если он пустится на какие-нибудь глупости в этой шлюпчонке на анаболиках, у него не останется возможности оправдаться.

Выход в бухту Бискейн представляет собой ворота в бетонной стене, возвышающейся на шесть футов над водой и перегораживающей гавань. Пока они идут сквозь них, на самом малом ходу, Норман оборачивается к Магдалене и, указав на стену, поясняет:

– Волноотбойник!

Ему приходится почти кричать. Даже на такой скорости из-за рева моторов, да шума других лодок в бухте, да ветра, пусть не сильного, приходится заметно повышать голос, чтобы тебя услышали. Магдалена даже отдаленно не представляет, что может значить «волноотбойник». И только кивает. К этому моменту белые пятна в лексиконе занимают на ее лестнице тревог далеко не самое высокое положение. Ее не страшит плавание по бухте. У отца тоже была моторная лодка – одна из тех, что гордо возвышаются на прицепах по всей Хайалии. Магдалена сквозь темные стекла очков смотрит на воду. Обычный пейзаж бухты Бискейн в славный солнечный денек, крошечные осколки слепящего солнца хороводами порхают по волнам… и все-таки настроение Магдалены падает, падает, падает… Она полностью подчинена воле… гипоманьяка! Именно таков диагноз Нормана – если не хуже! Он считает себя неуязвимым! Именно это помогло ему разгромить Великого инквизитора! Но море – не та стихия, где прокатывают подобные штуки. И Магдалена это допустила! Чисто по малодушию! Ей было неловко сказать: «Я боюсь – и я не хочу ехать».

В эту самую минуту Норман, сжимая руль обеими руками, лихо сверкает глазами на Магдалену и вопит:

– Ну ладно, малыш, ДЕРЖИСЬ КРЕПЧЕ!

Урчание двигателей моментально превращается в грохот взрыва. Это даже не звук – это сила. Он пронзает тело Магдалены, бренчит ее ребрами и сотрясает всю изнутри. Прочие чувства отключаются. Ей кажется, закричи она, крик не сможет вылететь изо рта. Нос лодки задирается вверх. Да так высоко, что Магдалене не видно, куда они движутся. Видно ли Норману, за рулем-то? А если и видно, будет ли от этого хоть малейший толк? Магдалена понимает, что творится, хотя ей не доводилось раньше ходить на такой лодке. Тут предполагается… великий момент. Лодка летит вперед, стоя на хвосте. Ну, балдеж… Это как бы должно волновать. Девочки должны визжать от восторга и страха. Магдалена чувствует себя как в подростковые годы, когда мальчики настойчиво стремились показать, какие они лихачи на дороге. Такое ухарство никогда не вызывало у Магдалены ничего, кроме досады на пустых и пошлых юнцов с их бессмысленной страстью гонять сломя голову. Норману – сорок два, но с ним Магдалена переживает ровно те же эмоции. Пустой и пошлый мужичок за сорок! Бессмысленные страсти! Когда это кончится? Ведь морской патруль, где Нестор, гоняется как раз за такими придурками! Но и мысль о Несторе ничего в ней не будит.

Наконец Норман сбавляет газ, и нос лодки ложится на воду. Норман вопит:

– Ну как тебе?! Семьдесят две мили в час по воде! Семьдесят две!

Магдалена даже не пытается отвечать. Только улыбается. Гадая, выглядит ли ее улыбка такой фальшивой, какой она ее чувствует. Самое главное – делать вид, что тебя это ни капли не трогает. Малейший признак волнения – и Норман не преминет повторить. Нос лежит на воде, но «Гипоманьяк» не режет воду, как другие катера и лодки… И не скользит по ней, как парусники… Ой, смотри-ка на вон тот! Какой большой! Может, это… яхта? В представлении Магдалены яхта – это обязательно большое судно с огромными парусами… В этот сияющий день все парусники – как вспышки белого холста по бухте… искрящейся солнечными вспышками на каждой морщинке поверхности отсюда и до горизонта… но, конечно, Магдалене не до разглядывания деталей… Прогулочная скорость на сигаретнице, по понятиям Нормана, – это пятьдесят пять миль в час вместо семидесяти… на таком ходу лодку мотает и подбрасывает… и бросает вперед… гипоманиакальными подскоками… и подскоками… Гипоманьяк у руля подскакивает и летит над водой… и кого ни заметит Магдалена, все тут же летят мимо. На лице Нормана – улыбка ошеломления от самого себя. Обе руки на руле… Ему нравится поворачивать лодку в стороны… сюда – расходясь со встречными судами… туда – обгоняя попутные.

Никого из встречных и попутных дикая скачка «Гипоманьяка» не впечатляет, как самого Нормана. Даже его пассажирка остается равнодушной. Только Норман… только Норман… С других лодок на них косятся, зыркают, качают головами, бросают непристойные жесты, кто пальцем, кто всей рукой – на! на! – машут большим пальцем вниз, кричат – судя по искаженным лицам, сердито. Конечно, экипажу «Гипоманьяка» не слышно ни слова. Уж точно не Норману там, за штурвалом. Он подается вперед с кожаного пилотского сиденья, проживая наяву счастливую мечту.

Терпит он недолго. Еще дважды оборачивается к Магдалене с криком «ДЕРЖИСЬ!..» и скалится, будто говоря: «Хочешь еще подрожать? Ты села к правильному капитану!» Еще дважды выжимает газ до отказа. Еще дважды нос лодки задирается к небу, и Магдалену внезапным рывком откидывает и вдавливает в сиденье, и она снова и снова думает, какой была дурой, что вообще согласилась на эту поездку. Дважды лодка бросается вперед с гипоманиакальной похотью к верховенству и рисовке. Еще два раза стоящие на якоре суда летят мимо размытыми пятнами. Во второй раз спидометр показывает восемьдесят миль в час, и Норман торжествующе тычет кулаком в небо и бросает быстрый взгляд на Магдалену. Быстрый, потому что даже гипоманьяк не отваживается на такой скорости править не глядя.

Наконец Норман сбрасывает газ, нос лодки ложится на воду, и Магдалена говорит про себя:::::: Только не нужно поворачиваться ко мне, оскаливаться этим твоим оскалом и говорить: «Угадай, какая была скорость!» и после этого делать такую рожу, будто все должны тут же выпасть в осадок.::::::

Норман поворачивается к ней с улыбкой изумления собой и произносит:

– Самому не верится! – Он указывает на приборную панель. – Ты видела?! Я же вроде не слепой?! Восемьдесят миль в час! Клянусь, даже не слыхал, чтобы сигаретница могла так летать! Я прямо чувствовал эти восемьдесят! Уверен, ты тоже!

Норман сверкает на нее взглядом, в очередной раз намекающим на восторженную реакцию.:::::: Отвечай как угодно, только не этим, иначе он никогда не перестанет. Лопается от гордости.:::::: Магдалена отвешивает Норману принужденную мертворожденную улыбку, от которой любой нормальный мужчина окаменеет. Норману это – лишь легкий холодок.

Двадцать миль до Элиот-Ки сигаретница пролетает только так. Норман с Магдаленой понимают, что прибыли, еще не видя самого острова, и как раз именно поэтому. Остров заслонен разношерстым скопищем судов, растянувшимся, по крайней мере, на полмили… на глаз, их здесь тысячи, тысячи – какие-то на якоре, какие-то связаны вместе борт к борту, до десятка в ряд. Между большими судами снуют юркие моторки… А это что? Оказывается, каяк… на носу гребец стоя орудует веслом. Позади него развалились парень и девчонка с пластиковыми стаканчиками в руках.

Волны музыки из бог весть скольких мощных динамиков катятся над водой – рэп, рок, раннин-рок, диско, метробилли, реггей, сальса, румба, мамбо, монбак – и сталкиваются на фоне громкого и беспрестанного гула двух тысяч, четырех тысяч, восьми тысяч, шестнадцати тысяч легких, исторгающих крики, визг, вопли, завывания, смех, больше всего смех смех смех смех смех смех, натужный смех людей, показывающих, что именно здесь происходит все самое интересное и они находятся в самом центре событий… Встречаются суда с двумя и тремя палубами, большие корабли, и повсюду видны подпрыгивающие и раскачивающиеся – танцующие – человеческие силуэты… и Норман ведет сигаретницу в глубь мешанины судов, и идет тихо, совсем тихо, и тысячесильные моторы рокочут рокочут рокочут так глухо, глухо, глухо… вокруг этой яхты… между этих двух… вдоль строя лодок, связанных бортами, близко, так близко… вглядываясь в людей… которые танцуют и пьют, визжат и смеются, смеются, смеются, смеются, смеются – мы здесь, мы здесь, где все происходит… происходит… происходит… происходит… под пульс – непременный пульс – октофонических динамиков, плюющих наэлектризованные ритмы, ритмы, сладостритмы, и певицы, а здесь только женские голоса, и сами превращаются в глухую пульсацию… без мелодии… только сладостритмы… басовые струны, барабаны, ритм-девчонки…

Чем ближе они подходят к острову – а он все еще не виден, – тем больше встречается им лодок, связанных бортами в самом широком месте палубы. Так получается одна большая общая гульба, хоть палубы и на разном уровне. Девица в стринг-бикини – с пышной копной светлых волос – раскачивается на краю палубы там, где связаны две яхты, и визжит от… От чего она визжит? от страха? из кокетства? ради флирта? от чистой радости быть там, где происходят события? И парни бросаются к ней и тянут руки поддержать. Другая девица в стринг-бикини ловко перепрыгивает с яхты на яхту. Парни одобрительно и чуть насмешливо гомонят, а один не переставая вопит: «Стал бы, стал бы!»… и динамики бьют бьют бьют ритм и ритм и ритм и ритм.

:::::: Что это придумал Норман?:::::: проходя вдоль ряда связанных яхт, он резко бросает в топку добрую порцию горючего, и моторы в тысячу сил РЕВУТ, и с палуб все смотрят на них и приветствуют криками, пьяными и насмешливыми. Здесь много и мелких лодок, путающихся туда-сюда в куче кораблей… ялики, моторки, и то и дело каяк – тот самый каяк! – парень на носу теперь пьяно распевает… какую-то песню… а парочка позади пьяно вытягивает ноги, одну, потом другую… и Магдалена, выглянув, видит девицу, как та лежит на боку… ее голую задницу с плетеной веревочкой бикини между ягодиц, и видит парня в мешковатых пляжных шортах, подсунувшего девице под голову руку и сжимающего ее плечо. С виду ужасно неудобно: пытаться улечься на дне каяка… Половина девушек, танцующих на палубах – на всех палубах – в стрингах… разрезающих зад на пару идеальных дынек, только-только созревших для сбора… и вон та девица, не дальше чем в десяти футах от них, по лесенке выбирающаяся из моря на борт двухпалубной моторной яхты, – ее ягодицы, ее филейная часть, ее, ее… ее… жопа – ни одно другое слово не годится и не передает образа – совсем засосала лепесток красных стрингов, так что Магдалена не сразу замечает, что трусы вообще есть… Мокрые волосы девушки слиплись в массу, стекающую много ниже лопаток, и, хотя от воды они стали темными, Магдалена готова спорить, что перед ней блондинка – las gringas, – их такая пропасть на этих яхтах! В танце светлые волосы разлетаются. И вспыхивают, когда те запрокидывают головы верещать… выделываться… смеяться, смеяться, смеяться, смеяться на палубе, где все происходит… возле Элиот-Ки… на секс-регате, в самой гуще которой оказалась Магдалена, и разжигают в ней, вопреки всякому здравому суждению, желание показать им всем – всем эти gringas! – чем богата она сама. Магдалена выпрямляется на сиденье, ставит спину по струнке, втягивает живот и откидывает назад плечи, чтобы груди идеально стояли, и ей хочется, чтобы все esos gringos y gringas пялились на нее, а она бы перехватывала их взгляды… вон тот!.. а тот?.. и вон тот, подальше?..

Норман бросает в глотки моторов новую дозу горючего, и в этот раз они отвечают настоящим РЕВОМ, а Норман принимается свойски улыбаться сразу всем и никому, указывать и махать – в пустоту, насколько видит Магдалена, и реветь моторами еще громче и дольше, и снова утихомиривать их.

– Норман, что ты… вытворяешь? – спрашивает Магдалена.

Хитрая улыбочка.

– Увидишь. Тебе нужно только сохранять соблазнительный вид, как сейчас.

Норман выпячивает грудь, восхищенно изображая Магдалену. Та, против желания, довольна.

Следующий строй кораблей, который они объезжают,::::: зачем?:::::: длиннее всех прежних. Магдалена насчитала тринадцать штук – или четырнадцать? – всё это крупные яхты, а на краю два парусника, один из них – шхуна с огромными парусами. Эта роскошная связка яхт возбуждает Нормана. Он пускается во все тяжкие, играя акселератором, от ворчания до РЕВА… разбрасывая широкие самонадеянные ухмылки… салютуя воображаемым людям…

Они прошли до половины строя, когда парень с палубы одной яхты кричит:

– Эй, мужик! Не тебя я недавно видал по телику?

– Может быть! – отвечает Норман с широкой дружелюбной улыбкой.

– «60 минут», точно? – кричит парень.

Теперь Магдалене его видно.

– Ты отжег, чувак! Уделал этого еблана… отымел, типа, по полной программе!

Насколько видно Магдалене, это симпатичный паренек – двадцати с небольшим. – У него длинные густые волосы, зачесанные назад, как у Тарзана, выгоревшей на солнце львиной гривой, и ровный загар, на фоне которого крупные белые зубы парня при каждой улыбке будто вспыхивают. А улыбается он постоянно. Страшно доволен, что на него смотрит знаменитый телевизионный доктор-шмоктор… как там его зовут?

– Вспомнил! – кричит парень. – Доктор… Льюис!

– Норман Льюис, – орет Норман в ответ. – Я Норман, а это Магдалена!

– Стал бы! – отвечает паренек.

Голос у него пьяный. В руке – конских размеров стакан.

– И я, – вторит ему другой юнец.

Магдалене это не нравится. Они вроде как ее дразнят. Иронические присвисты… У ограждения уже столпилось несколько человек. Загорелый малый с зубами кричит:

– Эй, доктор Льюис, Норман!.. А может, вы с Мадлен…

– Магдалена! – поправляет Норман.

– Стал бы! – соглашается парень.

Он явно гордится своим риторическим вывертом с неявно сексуальным подтекстом.

– И я! – поддакивает его товарищ, и все парни хохочут. Их там на палубе – немалая кодла.

– Может, вы с Магдаленой…

– Стал бы! – кричат в унисон двое юнцов, навалившись на ограждение, и остальные подхватывают клич:

– Без вопросов стал бы!

– …подниметесь к нам выпить! – продолжает первый парень.

– Ну…

Норман умолкает, будто не мог и помыслить о таком приглашении…

– Ладно! Здорово! Спасибо!

Загорелый паренек объясняет, что нужно развернуться, обойти конец строя и идти обратно к корме «Первой затяжки», где будет трап.

– Отлично! – подытоживает Норман.

Он разворачивает сигаретницу и бросает ее вперед с громким РЕВОМ моторов, тут же усмиряемым до глухого рыка рыка рыка рыка.

– Если тебя видят по телевизору, у тебя аура, – поясняет Норман Магдалене.

Он страшно доволен доктором Льюисом.

– Память обычно быстро выветривается, но я знал, что у меня осталось еще чуток харизмы, – и не ошибся. – И, помолчав секунду: – И конечно, такой вот мощный «Гипоманьяк» тоже не помешает. Они любят сигаретницы, все эти детишки. Сигаретницы… котируются! Я знал, что, разогнав эту тыщу кобыл как следует, привлеку внимание. И ты, малыш…

Норман вытянул губы, будто бы для смачного шутливого поцелуя.

– …ты тоже не помешала. Видала их? Они тебя глазами заживо пожирали! Как тебе все эти «Стал бы»? «Стал бы! Стал бы! Стал бы!»? Да на той посудине никто с тобой и рядом не стоял. Учти. Ты звезда, малыш.

С этими словами он кладет руку ей на внутреннюю поверхность бедра.

– Норман!

В то же время ей нравится, как он толкует улюлюканья на палубе.

Другая рука Нормана лежит на штурвале. Он напряженно смотрит вперед, как будто у него нет иной заботы, кроме как провести урчащую сигаретницу через поворот.

– Норман! Кончай!

Он убирает руку – скользнув ладонью вверх по бедру Магдалены… и пробежав пальцами по ее животу, запускает их под резинку ее купальных трусов.

– Прекрати, Норман! Ты сдурел?!

Магдалена хватает запястье доктора и дергает его руку вверх.

– Чтоб тебя, Норман…

Внезапно она замолкает. Рука Нормана у нее в трусах, и это все видят – какой стыд! И какое ребячество! Надо же так напоказ корчить из себя озабоченного мальчишку! И все это после того, как Норман открыто признал, что он, доктор Люьис, известный на всю страну психиатр, рыскал вдоль этой связки яхт, проделывая унизительные и обидные трюки, специально, чтобы достичь такой ничтожной и позорной цели… втереться в компанию веселящихся на яхте детишек – детишек! Кучка пацанов, еще не выросших из подросткового сленга, и девчонок, что скачут по палубе голыми в стрингах, разрезающих зады на две спелые дыньки и тонущих бог знает где… и все равно это волнует Магдалену. Она чувствует… начало разнузданной вакханалии, где ее роскошное тело будет главной звездой. И волнение ниже живота… и даже жалеет, что на ней самой не стринги. Не слишком ли велики эти черные трусы-бикини, в которых сейчас шарит Норман, чтобы в Магдалене возобладало сладострастное устремление… отбросить… всякое сознательное суждение, связывающее ей руки? Но Сознательное Суждение оказывается не так легко побороть. Оно заставляет Магдалену резко выпрямиться на сиденье.

:::::: Останови его… сейчас же!::::::

– Прекрати, Норман, – требует Магдалена. – Нас все видят!

Но она еще целое мгновение позволяет Норману не отнимать руки, и в ее «Прекрати!» нет гнева, а только забота о приличиях. По взгляду, каким Норман окидывает ее, по усмешечке его чуть приоткрытого рта Магдалена понимает, что он до последнего нейрона прочел ее противоречивые эмоции и прекрасно понимает, в каком уязвимом и беспомощном состоянии она находится.

На корме «Первой затяжки» «Гипоманьяк» встречает изрядное сборище зевак, нависающих над трапом. Магдалена поднимается первой под новую перекличку: «Стал бы!», «Стал бы!», «Стал бы!», «Стал бы!». Их взгляды тискают ей груди и массируют низ живота, голый до самого лобка и выступающий лишь едва-едва, ровно столько, чтобы возникла небольшая округлость. Парни просто не могут оторвать от нее глаз!

– Стал бы!

– Стал бы!

– Стал бы!

Но и это трудно расслышать. Здесь, на самой яхте, РИТМ тот РИТМ тот РИТМ просто ЛУПИТ ЛУПИТ ЛУПИТ ЛУПИТ из динамиков. Магдалена видит на палубе девушек, танцующих друг с другом… почти голыми. Целая стая девиц в стрингах… с трусами, утонувшими между ягодиц… Самозабвенно трясут и виляют задами, дергают головами, посылая в полет свои золотые гривы – блондинки американас! – и внезапно Магдалена чувствует, что попалась в ловушку… в толпу грубых чужаков…

Вот юные ребята в купальных трусах… тело у них вроде сливочного крема, как чизкейк… у латиноамериканских парней есть мускулы, которые видно… но тут Магдалена понимает, что думает о Несторе, и переключает внимание на другое. Парнишка – скольких? ну, лет двадцати пяти от роду? – парнишка с телом-чизкейком стоит прямо перед ней и спрашивает:

– Эй, ты с ним?

Магдалена понимает, что он говорит о Нормане, взбирающемся по трапу следом за ней.

Норман берет Магдалену за руку и шагает прямо к тому парню, что пригласил их на яхту. Он оказывается высоким и стройным малым, лет двадцати с небольшим на вид.

На нем – модные удлиненные шорты. С отвязным гавайским узором. Однако вблизи он кажется уже не мальчишкой, а молодым мужчиной, ну, по крайней мере номинально.

При виде Нормана у него распахивается рот, глаза лезут на лоб, и он восклицает:

– Доктор Льюис! Ну, кру-у-уто! Я вас только-только видел в «60 минутах» – и вот вы… у меня на яхте! Ва-а-аще кру-у-у-то!

Его восторг кажется искренним – и в лице Нормана Магдалена видит столь же искреннюю благодарность – она растекается улыбкой, говорящей: «Вот, это то, что надо!» Норман протягивает руку, и молодой судовладелец жмет ее и чувствует себя обязанным сообщить:

– Вообще-то, это не совсем моя яхта – отцовская.

Норман в самом что ни на есть дружеском тоне просит:

– Скажите, пожалуйста, как вас зовут!

– Я – Кэри!

Кэри, и делу конец. Он из этих, из первого бесфамильного поколения. Использовать фамилии у них считается напыщенностью… или слишком явной отсылкой к корням… этническим, расовым, иногда и социальным. Никто не использует фамилий, пока не придется заполнять какой-нибудь официальный бланк.

– А это Магдалена, Кэри, – представляет Норман.

Кэри сверкает своими бесподобными зубами и говорит:

– Я стал бы! Честно, это просто комплимент!

Смех и новые «стал бы» раздаются в толпе, собравшейся вокруг поглазеть на предположительно знаменитого доктора Льюиса, кем бы он ни был.

«Стал бы». Смех.

«Стал бы». Смех.

«Стал бы». Смех.

«Стал бы». Снова смех.

«Непременно стал бы!» Этот оригинал вызывает громовой взрыв смеха.

– Большой комплимент, – резюмирует Кэри. – Святая правда!

Волна смущения… и блаженства… В отношении многих вещей кубинские девушки не отличаются от американас. Каждый день половину своего времени они тратят, спрашивая себя… или подруг… «Заметил ли он меня? Как ты думаешь, заметил? Что это был за взгляд, как считаешь?» Магдалене не идет на ум никакого ответа, который бы не… убил этого волшебства. Если она с радостью примет такой комплимент, то покажется простушкой-латиноамериканочкой, а если решит подобающе лихо и остроумно изобразить скромнягу, то покажется застенчивой дурехой, боящейся чужой зависти. Магдалена мудро прибегает к единственно безопасной тактике. Она молча краснеет и пытается погасить улыбку… и какой же это счастливый миг!

Солнце успело немного опуститься, но явно еще не позже половины шестого, и до Магдалены вдруг доносится хор новых насмешливых выкриков, которые, кажется, так нравится издавать здешним ребятам… Кричат на палубе соседней яхты… А там происходит вот что: юная блондинка в бикини сбросила лифчик. Раскинув руки, она откидывает корпус назад… лифчик болтается на запястье… а груди торчат, будто всем заявляя: «Довольно пряток и подглядываний. Отныне мы… живем!»

– Идем! – зовет Норман с озорным и довольным лицом. – Это надо видеть!

Он берет Магдалену за руку и тащит к ограждению, посмотреть поближе.

– Начинается!

Гологрудая блондинка слегка качает бедрами, демонстрируя орущей толпе поклонников, как туги ее прелести… как они топорщатся, вопреки силе тяготения…

– Что начинается? – спрашивает Магдалена.

– Эта регата, по сути дела, оргия, – поясняет Норман. – Я хочу, чтобы ты это увидела. Тебе все равно рано или поздно надо увидеть что-нибудь такое.

Но, говоря, он не смотрит на Магдалену. Как у всех мужских особей на яхте, глаза у него приклеились к вольно скачущим голым грудям. А та бросает взгляды во все стороны, томно, будто комедийная актриса, играющая кокетку, притом изо всех сил старающаяся показать: «Ах, я просто веселюсь, эротика для меня – разновидность иронии… не принимайте всерьез…» – крутит бедрами направо и налево… комично, разумеется, ведь это все не всерьез… но успевает показать свое тело, одетое только в веревочку стрингов, почти неотличимую от кожи.

Внезапно девушка обрывает свой маленький спектакль, прячет грудь за скрещенными руками и, согнувшись пополам, хохочет, затем выпрямляется, еще смеясь, и промакивает глаза тыльными сторонами ладоней, как будто ей было дико смешно. Затем она расправляет плечи и встряхивает грудью… только уже не пританцовывая… и, широко улыбаясь, идет к трем своим подружкам-грингам, которые надрывают от смеха животы. Одна из них раз за разом выбрасывает вверх обе руки, как футбольный арбитр, когда забьют гол. Блондинка больше не пытается закрывать грудь. Она позирует, руки на пояс, и за разговором с подругами не перестает улыбаться, не желая, чтобы кто-то решил, будто она стыдится того, что сделала.

Но не успех смелой девицы вызывает волну обнажений на палубах. Она рождается сама собой. Магдалена с Норманом идут дальше с яхты на яхту… с палубы на палубу… тринадцать палуб, одни вот так высоко от воды, другие пониже, а третьи еще ниже, а некоторые сидят чуть повыше Нормановой сигаретницы. Норман то и дело останавливается – потрепаться и хокхокхокхокхок с поклонниками, вернее, не совсем поклонниками, а скорее, любопытными, которым сказали, что он важная персона, – и Магдалене приходится стоять с улыбочкой, изображая интерес и участие, но потом ей так наскучивает, что она принимается глазеть по сторонам и… замечает тут и там… и вон там – в пятистах или шестистах ярдах и даже на какой-то яхте совсем в другой связке кораблей… девушек, которые тоже скидывают лифчики… без поощрительных «опа!», «ого!» и «у-у!»… а солнце успевает еще немного спуститься… а парни становятся чуточку пьянее… они уже настолько пьяны или разгорячены похотью, что набираются храбрости присоединиться к девчонкам, танцующим на палубах.:::::: А вон тот самый каяк.:::::: Он все так же рыщет между судами, вон он проплывает внизу. Гребец стоит на носу с веслом, словно гондольер.

Парочка по-прежнему возлежит сзади. Девчонка сбросила веревочный купальный лифчик и лежит на спине, выставив напоказ большие груди. Разбросала ноги. Лоскуток стрингов почти ничего не скрывает. Парень, пока еще в шортах, лежит на боку, ногами обвив ногу подруги ниже колена. Кажется, todo el mundo пялится на него со всех сторон, пытаясь увидеть, стоит ли у него. Что касается Магдалены, она не может этого понять… а каяк тем временем скользит дальше… чтобы показать свой exhibición другим. А здесь на палубе… спелые дыньки… спелые… К этому раннему вечернему часу все палубы уже запакощены… усыпаны всеми мыслимыми видами мусора и дряни, а к тому же местами запятнаны кляксами рвоты, где еще сырыми, а где уже высохшими на солнце… и всюду катаются опорожненные пивные банки и бутылки и большие пластиковые стаканы… знаменитые соловские стаканы… столь популярные на больших пьянках и пикниках… на каждом судне их валяются сотни… соловские стаканы… привычного пожарно-красного… и любых других мыслимых цветов… бледно-розовые, канареечные, ультрамариновые, ярко-синие, небесно-голубые, бирюзовые, табачные, сиреневые, серые, как цементный пол, бурые, как мусорные мешки, всех цветов, кроме черного… разбросаны, смяты, поломаны или целенькие валяются на боку… и при каждом качке яхты, обычно от волн, поднимаемых моторками, бутылки и банки катятся по палубе… банки с дешевым помойно-алюминиевым звяканьем… бутылки с дешевым помойно-пустотелым стоном… катятся, катятся, катятся поверх плоского мусора, раздавленных сигарет, дешевых пластиковых бусин, лужиц пролитого пива, использованных презервативов, лепешек рвоты… кувыркаются, кувыркаются, кувыркаются через пару очков со сломанной дужкой, потерянный шлепанец… сталкиваются, сталкиваются, сталкиваются с мягкими стаканами, а на палубах уже всюду ТИСКАЮТСЯ и ТРУТСЯ, а колонки орут громче, и БЬЮТ там-м! БЬЮТ там-м! БЬЮТ там-м! БЬЮТ там-м! БЬЮТ там-м! БЬЮТ там-м! И все больше девиц скидывают лифчики и остаются в узеньких стрингах, убегающих в разрез их драгоценной вот там! в той самой упругой набухшей складке… спелые дыньки… спелые дыньки… и все переходят к этому… конец танцам, звездным шоу и всяким фигурам, что крутили девушки друг с другом… нет, переходим к делу… ТРЕМСЯ…