![](/files/books/160/oblozhka-knigi-modnye-magaziny-i-modistki-moskvy-pervoy-poloviny-xix-stoletiya-155116.jpg)
Текст книги "Модные магазины и модистки Москвы первой половины XIX столетия"
Автор книги: Татьяна Руденко
Жанры:
Культурология
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
О время, безбожное, немилосердное время, что сделало ты с моею Наденькою! Моя любимица вовсе отстала от света. На ней были теплые шерстяные башмаки, темно-зеленое платье века ее молодости, голубая шаль, огромный чепец и сырцовые букли. В то время, когда я взглянул на нее с остатком любви моей, она флегматически нюхала табак, как немецкий профессор, и потом употребила еще несколько минут на вытиранье глаз и носа. В лице ее сохранилось одно только грустное воспоминание прежней красоты ее, глаза утратили блеск и негу. Ряд глубоких морщин сменил свежую молодость. Тоненький канареечный носик распух, зубы почернели, стройная талия исчезла… Увядшая красота ее еще разительнее оттенялась молодыми блестящими девушками, посреди которых она занимала такое же незавидное место, как куст заглохшей крапивы в партере роскошных цветов»318.
А что же сами портнихи, башмачники и модистки? Конечно, в их среде также случались праздники. «Иоганн-Петер-Аугуст-Мариа Мюллер, «сапожных дел мастер», по вывеске «приехавший из Парижа», а действительно из окрестностей Риги», в одно из воскресений отмечал рождение жены своей Марьи Карловны. По этому случаю в Малую Морскую, где жил сапожник, собрались гости. «Праздник был хоть куда. Сапожная лавка превратилась в танцевальную залу. В углу стоял принесенный от приятеля-настройщика большой рояль. Из спальни вынесли кровать и поставили там два ломберных стола и стол круглый с самоваром и чашками. [Подмастерье] Ванька, во фраке по колено, был приставлен к блюдечкам с пастилой и конфетами. <…> Гостей была пропасть: настройщик, владетель рояля, с женою и маленьким сыном, портной Брейтфус с двумя дочерьми, вдова Шмиденкопф с зятем, сапожник Премфефер и жена его, охотница до танцев, три или четыре родственницы, четыре сапожника, трое портных, аптекарь и почетный гость – купец, приезжий из Риги. <…> вошла Марья Карловна с разгоревшимся лицом, в новом чепчике с большими голубыми бантами. <…> Ванька начал носить пунш для кавалеров и шоколад для дам. Рижский купец с почетными ремесленниками сел играть в вист». Приглашенный музыкант «вспомнил какой-то экосез, игранный им в детстве, и терпеливо принялся его наигрывать. Сапожники начали прыгать и делать ногами разные бряканья ко всеобщему удовольствию и хохоту. Марья Карловна носилась со своим Мюллером между двойным строем танцующих. Мадам Премфефер была вне себя от восхищения. <…> Надобно заметить, что когда Мюллер что делал, то он любил делать уже хорошо и не жалел лишней копейки для полного угощения своих гостей»319.
Модисткам случалось присутствовать и в более значительных собраниях. «Император Николай чрезвычайно любил публичные маскарады и редко их пропускал – давались ли они в театре или в Дворянском собрании. Государь и вообще мужчины, военные и статские, являлись тут в обычной своей одежде; но дамы все без изъятия были переряжены, т. е. в домино и в масках или полумасках, и каждая имела право взять государя под руку и ходить с ним по залам. Его забавляло, вероятно, то, что тут, в продолжение нескольких часов, он слышал множество таких анекдотов, отважных шуток и проч., которых никто не осмелился бы сказать монарху без щита маски. Но как острота и ум, составляющие привлекательность разговора, не всегда бывают уделом высшего общества, да и вообще русские наши дамы, за немногими исключениями, малосродны к этой особенного рода игре, то и случалось обыкновенно, что государя подхватывали такие дамы, которые без маски и нигде не могли бы с ним сойтись. Один из директоров Дворянского собрания сказывал мне, что на тамошние маскарады раздавалось до 80 даровых билетов актрисам, модисткам и другим подобных разрядов француженкам, именно с целью интриговать и занимать государя»320.
«Музеум непостоянной моды»
Посещение магазинов – и необходимость, и одно из городских удовольствий. В Петербурге, например, «обычай разъезжать поутру по магазинам, хотя бы без дела, но только чтоб присмотреться к новостям, встретить знакомых, потолковать, узнать что-нибудь. Это род прогулки в дурное время, т. е. три четверти года»321. Если же в столицу попадала дама или девица из какой-либо губернии, она почти сразу отправлялась в увлекательное путешествие по модным лавкам. Героиня очерка Ф. Булгарина сообщала из столицы своей провинциальной подруге: «Я, право, не умею описать тебе того впечатления, которое произвело во мне первое посещение магазинов! Вот я уже от осени до половины зимы почти ежедневно бываю в них и все еще не могу натешиться»322. Сколько же раз в день то там, то здесь происходила эта сцена: «Загремела карета, двери растворяются с треском и вбегает в лавку молодая, хорошенькая женщина в сопровождении человека лет сорока. <…> Мадам… идет к даме, и загремел разговор (разумеется, на французском языке). Дама потребовала всего, что есть нового, лучшего; пересмотрела всё: все шкапы, ящики, все картоны; примерила четыре или пять шляпок, шесть или семь чепчиков, беспрестанно подбегала к мужу и к зеркалу, хохотала и не переставала говорить. Француженка со своей стороны не переставала ей отвечать, хвалила свои моды, и они две подняли такой крик»323, что посетители готовы были бежать прочь. Перемерив все новинки и оставив за собой кучу разбросанных вещей, дама хлопнула дверями и исчезла.
В первой половине века клиенты модных магазинов – это представители городской элиты: дворяне, высокопоставленные чиновники, крупное купечество. Однако интерес к модной европейской одежде постепенно проникал во все слои населения. В 1825 году А.Я. Булгаков писал брату из Москвы: «Очень умно делают, что дают женам и дочерям духовенства особенные отличительные одеяния; а то, право, было неприлично видеть попа, ведущего под руку молодую девушку, разряженную, как девку на содержании. Всех поражало щегольство попадей наших»324.
В 1849 году Иван Сергеевич Аксаков писал родным из Ярославской губернии: «Дорогой я заметил целые толпы разодетых пешеходов и пешеходок и, по расспросам, узнал, что это крестьяне и крестьянки, спешившие в какое-то село на праздник. Крестьянки все в штофных немецких платьях, с кичками на головах, не закрывающими однако же волос. Некоторые из них несли чулки и башмаки, а сами шли босиком, с тем, чтобы, подходя к селу, обуться и явиться со всею чинною важностью. <…> По воскресеньям и по праздникам они щеголяют в немецких платьях. Впрочем, полный костюм и верх самодовольного торжества – составляет модная шляпка. Сестра. моего помощника, как рассказывал он мне, недавно зашла в Ярославле в модный французский магазин m-me Gerard; там встретила она двух крестьянок, очень плохо одетых, по-русски однако же, которые торговали французскую шляпку и наконец купили ее за 10 целковых. «Нет, – говорила одна, которая купила для себя эту шляпку, – Акулина или Прасковья Сидоровна теперь не будет мне колоть глаз своей шляпкой»325. И Аксаков не одинок в своих наблюдениях. Журнал «Пантеон» в рубрике «Вести из внутренней России» сообщал в 1854 году: «В Ярославской губернии Ростовского уезда есть село графа Панина «Борисоглебские слободы». Они особенно замечательны своими торгами. По понедельникам на торгах этих вы видите товары, которые и во многих городах требуются очень редко. Зимой почти еженедельно продается здесь немалое количество разных шелковых материй ценою в 1 р. 50 – 1 р. 75 коп. сер. за аршин, множество сукон, мехов и т. п., и все это покупают крестьяне. Но из всех понедельников особенно замечательны масляничные, в которые бывает здесь катанье: у некоторых из крестьян есть лошади в 200–300 руб. сереб., во 100 же и 150 р. – у многих; сани оклеены орехом; сбруя тяжело набрана накладным серебром. Напившись чаю (а не вина) в трактирах, которых здесь четыре, крестьяне выходят гулять на базар: мужчины в лисьих, некоторые даже в енотовых шубах, женщины в шелковых салопах на лисьем меху, с капюшонами, обшитыми шелковою бахромой, а самые богатые из них в бархатных салопах и почти все салопницы в шляпках – да, в бархатных и атласных шляпках, привезенных мужьями из С.-Петербурга, где они или огородничают, или торгуют в зеленных лавках. Года три тому назад показались только две первые шляпки, через год их насчитали до 20, а еще через год было уж более 40»326.
В этой связи нам интересна героиня очерка, опубликованного в 1835 г., московская жительница Федосья Сергеевна, у которой «блаженный супруг… портной, или сапожник, или столяр, или цирюльник». «Однако не подумайте, чтобы Федосья Сергеевна была совершенно чужда искусства модных магазинов. Когда
Федосья Сергеевна бывает приглашена на богатую свадьбу, то и она выбирает чепцы у мадам Лебур или Матиас, примеривает их, глядится в зеркало, и, наморщившись, говорит: все это как-то не к лицу! А ловкие модистки-прислужницы лукаво на нее поглядывают и уверяют, что чепец очень к ней идет. Хотя Федосья Сергеевна и уверена в противном, однако покупает щегольский головной убор, платит шестьдесят или семьдесят рублей, и… отдает на переделку русской мастерице! Та умеет приладить модный чепец к немодной физиономии Федосьи Сергеевны: таких искусниц много в Москве. И какие мастерицы!»327
Таким образом, вероятно, жены ремесленников и представители других непривилегированных слоев городского населения делали разовые приобретения во французских магазинах. Те, у кого имелись достаточные средства, становились обладательницами модной новинки. Но чтобы чувствовать себя комфортно и уверенно в такой вещице, одних накопленных средств уже недостаточно. Тут важны понимание фасона и привычка носить подобные изделия.
Обыкновенно же «все московское среднее сословие, начиная от небогатой чиновницы и жены лавочника (увы! ныне и лавочницы уже носят шляпки) до супруги священника и барыни среднего состояния» устремлялось в лавки Гостиного двора, «Магазин русских изделий» и Голицынскую галерею328.
Возникает вопрос: во всяком ли магазине обслужили бы Федосью Сергеевну? Как мы увидим ниже в случае с известнейшей фирмой Сихлера, хозяева могли и выставить посетительницу из своего заведения, если им показалось, что она недостаточно родовита. Тем не менее торговцев, вероятно, больше интересовала прибыль, нежели сословное происхождение покупателей. Кроме того, сами торговцы и их дети порой сталкивались с высокомерием дворян, пример тому – история, случившаяся с сыном цветочницы де-Ладвезом.
«Де-Ладевез, сын француженки, имевшей в Москве большую цветочную мастерскую, хотя и не был аристократом, однако, получил прекрасное образование и кончил Московский университет. Женился он на девушке, кончившей гимназию, дочери театрального капельдинера.
На другой день после свадьбы молодые ездили с визитами. На их несчастье одни из знакомых их жили в доме одного из товарищей председателя московского Окружного суда Щепкина.
Когда карета де-Ладевеза подъехала к дому Щепкина, кучер домовладельца подал лошадь хозяину и стал так, что загородил экипажем ворота, не давая карете въехать во двор. Напрасно кучер кареты просил его проехать вперед и дать возможность въехать во двор, – он упрямо не двигался с места. Раздраженный этим де-Ладевез вышел из кареты и потребовал, чтобы он посторонился; кучер ответил ему дерзостью и вспыливший де-Ладевез его ударил.
Вот за это-то де-Ладевез и был привлечен к уголовной ответственности. По просьбе товарища председателя Щепкина частным обвинителем от лица кучера и выступил князь Урусов.
Де-Ладевез, сознавая всю неприглядность своего поступка, не только соглашался извиниться перед обиженным им кучером, но готов был ему еще и заплатить за обиду, сколько тот попросит. Конечно, кучер с радостью бы на это согласился, но об этом и слышать не хотели ни Щепкин, ни кн. Урусов, и кучеру поневоле пришлось им подчиниться.
Человеческое достоинство кучера было поругано де-Ладевезом, – разве же можно было упустить случай горячо поратовать на эту тему? Конечно, кн. Урусовым была приготовлена и блестяще произнесена горячая, громоподобная речь.
И защитнику де-Ладевеза уже не приходилось ее опровергать: насилие было учинено и искупить этот грех только и можно было покаянием. Прося съезд о снисхождении к вспылившему молодому человеку, защитник обратил внимание судей на то, что должна будет переживать молодая женщина, когда ея муж почти вслед за свадьбой попадет в тюрьму.
И вот, когда кн. Урусов стал возражать на эту защиту, в душе его проснулся барич, и он обратился к судьям с такими словами: «Что касается до того, гг. судьи, что будет переживать эта молодая женщина, когда ея муж попадет в тюрьму, то не надо забывать, из какой среды вышли эти люди: ведь сам де-Ладе-вез – сын цветочницы, а его жена только дочь капельдинера».
Негодующие возгласы публики заставили его смолкнуть. Он обернулся и вместо обычнаго восхищения увидал враждебные лица. Принципы равенства и братства в те времена стояли на такой высоте, что неуважение к ним считалось смертным грехом и не прощалось даже и любимцам публики. <…> И только благодаря этому промаху дело его было проиграно, и де-Ладевез отделался денежным штрафом»329.
Приобретая одежду, заказчики вынуждены были общаться с купцами и портными. К сожалению, особенности такого общения полностью игнорировались мемуаристами. Разумеется, между родовитыми покупателями и мастеровыми пролегала пропасть, руководства по этикету рекомендовали сводить такое общение к минимуму. «Не бесполезно, кажется, здесь предостережение – избегать болтливости в обращении с парикмахерами, цирюльниками и модными торговками. Сии люди (впрочем, не без исключения) весьма склонны переносить вести из дома в дом, заводить сплетни и услуживать в подлых делах. Лучше всего обращаться с ними просто и сухо»330. Жизнь, однако, сложнее правил и наставлений. Нам встретилось любопытное свидетельство об общении московской знати с парикмахером Шарлем. Аристократка Екатерина Ивановна Раевская писала в мемуарах: «Мы с сестрою были абонированы на самого известного в столице парикмахера – г-на Шарля, подобного которому с тех пор не бывало.
– Г-н Шарль, – говорила я ему, – знаете, вы и дурнушек делаете хорошенькими! – то была чистая правда.
Г-н Шарль был умный и воспитанный человек, француз с головы до ног. Он ежедневно являлся причесывать нас, вечером либо утром, как мы ему назначали, и все время болтал, развивая и завивая наши длинные черные волосы. Он приносил нам все городские сплетни и закулисные тайны знатных столичных дам.
– О! Г-жа Нарышкина! Что за женщина! Когда я ее причесываю, она втыкает шпильки в руки своих горничных, будто это подушечки для булавок. О! Знаете, это очень злая дама!
И тому подобное. Именно г-н Шарль первый объявил нам о революции в феврале 1848 года и бегстве Луи-Филиппа! Он принес нам известный рисунок, с тех пор строго запрещенный в России и сразу же исчезнувший изо всех журналов того времени. Это была огромная гравюра на дереве, изображавшая толпу парижан, которая с грубым торжеством тащила королевский трон, поднятый над головами мастеровых, на котором ради насмешки была привязана паршивая собака. <…> Никогда более и нигде не видала я этого рисунка и полагаю, что в Москве он был известен лишь г-ну Шарлю и его абонентам»331.
Семья Виктории Лебур состояла в знакомстве со многими знатными москвичами. Василий Львович Пушкин в 1819 году «писал с мадам Ле-Бур» в Варшаву Петру Андреевичу Вяземскому332. И сам Вяземский неоднократно доверял почту и посылки сыновьям купчихи – в 1826 году он писал В.А. Жуковскому и А.И. Тургеневу: «Приласкайте молодого негоцианта Lebour, если он Вам доставит наши письма. Он едет в Париж. Если ты захочешь писать через него в Лондон, то можешь, Тургенев, смело на него положиться»333. Год спустя Вяземский сообщал А.И. Тургеневу в Париж: «Ты спрашиваешь о «Телеграфе»: я еще недавно послал его книжек двенадцать… с молодым Lebour»334.
Но между швеями и заказчицами возникали и курьезные и неприятные моменты. В 1824 году чиновники канцелярии московского военного генерал-губернатора и ремесленная управа пытались установить истину в запутанной истории с «бурбоновым» капотом. Титулярная советница из дворян Александра Безсонова обратилась с жалобой на портниху Ольгу Никитину, которая в 1822 году «взяв. шелковую материю называемую бурбон и атлас для шитья мне капота, точно по таковому моему, но по окончании онаго оказался испорченным. Никитина заметя ошибку взяла для поправки капот и не возвратила онаго, отзываясь посланной от меня, что не станет переправлять, а будет валяться. Сей ея поступок довела до сведения цеховаго головы Саколова. Почему старшина сего мастерства Поляков прислан с тем капотом, которой по свидетельству его оказался точно испорченным, даже изношенным и измятым, отчего не согласилась я принять онаго, которой и взят обратно тем старшиною, а потому и просила. того ж Сакалова изтребовать от Никитиной 70 рублей, употребленных мною на покупку бурбона и атласа.
Затем зделалась я отчаянно бол[ь]на и находясь в сем состоянии долгое время, что воспрепятствовало требовать мне удовлетворения, котораго и до сего времяни не получила, чему прошло более года»335.
В ходе разбирательства выяснилось, что еще «прошлаго 1822 года в феврале месяце доставлен в сию управу мастерицею Ольгою Никитиною для свидетельства бурбоновой капот шитой его Никитиною титулярной советнице Безсоновой; почему в то время и собраны были портных дел мастера и мастерицы, но оные к свидетельству того капота неприступили, потому что оной оказался изношенной капот же и посие время находится у старшины, поелику как г-жа Безсонова, так и мастерица Никитина его к себе не берут, портных же дел мастерица Ольга Никитина в отобранном от нее объяснении показала, что прошлаго 1820 года в декабре месяце взято ею у госпожи титулярной советницы Безсоновой чрез рекомендацию госпожи Анны Ивановны Поповой для зделания капота бурбону одиннадцать аршин и атласу один аршин и хотя оной материи было и недостаточно, но г-жа Безсонова тот капот приказала сделать, какой может выдти к 1-му числу генваря 1821 года; а потом вдобавок чрез госпожу Попову еще доставила бурбону поларшина, а атласу три четверти аршина прикупила сама мастерица Никитина, которой капот к настоящему сроку был отделан и доставлен, по доверию от нея г-жи Безсоновой вышеупомянутой г-же Поповой, а оная по принадлежности доставила ей г-же Безсоновой, которой находился у ней целой год, и в продолжении онаго времени посылаемо Никитиною было не однократно для получения денег зашитье капота восемь рублей, и за прикупку атласу три рубли всего одиннадцать рублей к г-же Поповой но она г-жа Попова в ответ говорила, что сии деньги забывает получить от г-жи Безсоновой, а потом г-жа Попова присланную к ней от Никитиной за деньгами ученицу послала с своею девкою к г-же Безсоновой в дом, но г-жа Безсонова ученице сказала, что ей капот узок, каковой Никитина получив ответ усумнилась, что будучи чрез год зделался капот узким… на другой же день явилась к ней г-же Безсоновой сама Никитина и она г-жа капот при ней надела и приказала роспустить спинку, для чего Никитина и взяла, но как оной капот от носки полинял, то запасу выпустить по несходственности с прежним цветом было невозможно, после чего по прошествии недели г-жа Безсонова прислала к Никитиной свою девку взять тот капот, но Никитина без получения за оной следующих денег одиннадцати рублей, не желая лишиться собственности капот не отпустила, а приказала чрез девку доложить г-же Безсоновой изволила выслать следующия за оной деньги, после чего уведомилась Никитина, что г-жа Безсонова просила ремесленнаго главу, дабы от нее Никитиной истребовать вместо стараго новой капот; почему она Никитина для сущей. справедливости и во оправдание себя представила оный капот 1822 года в феврале месяце в ремесленную управу для освидетельствования, от которой и был тогда командирован портнаго цеха старшинский товарищ Степан Поляков с капотом и вместе с нею Никитиною в дом к г-же Безсоновой для узнания ея претензии, но она г-жа Безсонова примерить капота как должно не дозволила и начала ее Никитину бранить. <…> Представленный же в ремесленную управу капот мастера и мастерицы как уже изношенную вещь не свидетельствовали, которой капот ей непринадлежащий она Никитина к себе и не взяла»336. Составив в марте 1824 года данный рапорт и возвратив прошение Безсоновой, ремесленная управа прекратила разбирательство.
И все же модистки старались не обострять отношения с клиентами, ибо самой лучшей рекламой для мастерицы служил круг ее заказчиц. «Где более останавливается карет и чье имя чаще слышно в разговорах о нарядах, кто шьет на первых особ, к тому или к той все спешат»337. Вот молодая модница пишет подруге: «Представь себе, что madame Фаме только уж для маменьки согласилась взять мое платье, – столько у нея заказов! <…> У m-me Герке нам не хотелось заказывать; вице-губернаторша и Павлиновы и все заказывают у m-me Фаме. Вообрази: мы у нея в магазине встретились с Кошевскими, с Анной Михайловной и с дочерьми, и Анна Михайловна говорила, что она почти никогда здесь ничего не заказывает и платья выписывает всегда из Петербурга, а заехала в магазин только взглянуть, нет ли чего-нибудь новенькаго; а когда она уехала, m-me Фаме рассказала нам, что она заказала ей два бальныя платья для дочерей и всегда ей заказывает»338.
В XIX столетии главные продажи происходили в начале декабря и накануне Пасхи. К этому времени торговцы заполняли свои прилавки новинками, о чем активно уведомляли через периодические издания. Обозреватель газеты «Московский городской листок» сообщал в марте 1847 года: «Милости просим наперед в наш музеум непостоянной моды, к Матиасу, в дом г. Татищева. К нему и к Юнкеру только что свезены огромные ящики и короба разных предметов, выпущенных из таможни, пришло много укладок из Петербурга чрез Транспортную контору, у Артура Матиаса339 скроено и сшито множество туалетных вещей по образцам парижским и изготовлено вдоволь всякой всячины французской, переменивающейся на русския деньги. В магазине Матиаса с первого часа полудня и до четырех перебывает в продолжение этой недели все дамское общество. Вежливые хозяева уверяют вас, что в нынешнем сезоне они plus richement assortis que jamais (значительно богаче снабжены, чем когда-либо (фр.). – Авт.). Начнем со шляпок. По строгому закону моды оне должны меняться с каждым временем года. Требования на бархатные шляпки миновались с санными катаньями; атласные также на исходе, хотя март принадлежит еще к разряду холодных месяцев, и одеваться в нем тепло в избежание мучительных простуд право не совестно; но как Пасха есть уже праздник весенний, и шляпка атласная или гроденаплевая одинаково греют голову, то не угодно ли вам, милостивыя государыни, взглянуть на сотни хорошеньких шляпок (en pou-de-soie glace acoulisse) разных цветов, украшенных букетами весенних незабудок, гиацинтов и т. д., на шляпки, убранныя белым гюпюром (surmontes de plumes assor-ties finissant en saule marabou); здесь представляются вашим взорам и настоящия летния шляпки из итальянской соломы, большие запасы парижских гирлянд и неувядаемых цветов.
Перейдем теперь в комнату, где находятся мантильи, бурнусы и другого рода одеяния, употребляемыя для визитов и гуляний. Вы найдете здесь мантильи и par-dessus различных покроев, всяких наименований из самых лучших тканей. Мы видели кзарины, фернандо, одельты и монпансье кашемировые и из настоящего терно превосходных цветов с вышитыми бортами от 60 до 200 рублей сер. за экземпляр.
Насмотревшись на дамский туалет, зайдемте по пути к Юнкеру. Его московский галантерейный магазин также роскошен и отличается таким же изяществом, как и принадлежащие ему в Петербурге. <…> Здесь же в особом отделении богатая коллекция полученных из Парижа и из Петербурга дамских манто и мантилий. Мы знаем, что значительная их часть скроена художественными ножницами первой петербургской швеи одеяний этого рода M-me Tiblin, пользующейся справедливою славою в модном мире»340.
Руки этой и других мадам выделывали изумительные вещицы. Например, «легкая наколочка из газу и перьев марабу, сшитая искусными руками в магазине Сихлера. <…> Ток, только что привезенный от madame Лебур. Да и какой ток! Великолепнейший, из голубого газу, затканного с серебром, и на нем красовалась пунцовая райская птичка с длинным, предлинным хвостом из голубых перьев!»341. Героиня Е.П. Ростопчиной обратилась за наколкой для головы к Андриё342, и на бенефисе в Михайловском театре «маковка крошечной ея головки была чуть-чуть прикрыта наколкою из сребристой дымки, к боку которой прикалывалась белая лилия, окруженная длинными, изумрудно блестящими листьями: эти цветы вместе с серебряною бахромою дивной наколки, мастерского каприза Андриё, следовали за изгибами длинных буклей и с ними сбегали живописно вдоль шеи Марины, вплетаясь и впутываясь в кольца волос при малейшем ея движении»343.
В моде, как в зеркале, отражалась жизнь народов – революции, военные сражения и победы, политические интриги, судебные процессы, театральные успехи, литературные новинки, салонные сплетни, всевозможные скандалы, научные открытия и пр. Ткани, предметы одежды и фасоны получали названия в честь знаменитых актрис или танцовщиц, например испанской балерины Лолы Монтес или французской трагической актрисы Рашель (1821–1858). Так, в середине века пользовалась популярностью ткань золотисто-бежевого цвета крепрашель и рекламировались бурнусы-рашель344. В 1830-х годах в модных обзорах сообщалось, что «самая прелестная, эфирная, небесная шляпка, это шляпка-Тальони, названная по имени танцовщицы, которая пляшет как зефир и наряжается как весеннее облако, расцвеченное лучами заходящего солнца. Шляпки-капоты а la Taglioni очень малы и сделаны из шелкового тюля с светло-голубыми лентами, с вуалью также из тюля, вышитою шелком того же цвета как и ленты. Милое розовое личико, окруженное этою прозрачностью, кажется Сильфом, появляющимся в мягком сребристом тумане. Выше этой шляпки век наш ничего выдумать не в состоянии: она будет жить вечно – до самой осени»345. Балерина Мария Тальони (1804–1884) в 1837 году гастролировала в Петербурге, выступив в своем любимом балете «Сильфида», сочиненном для нее отцом-балетмейстером. После этого имя ее сделалось столь популярным в столице, что появились карамель «Тальони», вальс «Возврат Марии Тальони», шляпы «Тальони»346. Журналы писали о тюрбанах а la Sylphide в честь несравненной итальянки347. Парфюмеры выпускали духи а la Taglioni348.
Десятилетие спустя (1848–1851) в России выступала выдающаяся австрийская балерина Фанни Эльслер (1810–1884). По свидетельству очевидца, «Москва преклонялась пред ее талантом. В книжных и музыкальных магазинах выставлены ее портреты; ресторатор Шевалье готовит котлеты а la Fanny Elsler; в табачных магазинах предлагают папиросы Fanny Elsler; модистки мастерят шляпки Fanny Elsler»349. А каких-то 20 лет назад в «Северной пчеле» появилась заметка: «Французския музы в знак благодарности русским дамам за их постоянную, непоколебимую привязанность к французскому языку и французским обычаям прославляют ныне русских красавиц на парижской сцене. Недавно представляли с успехом драму «Йельва, или Русская сирота», и в знак торжества пьесы модные корсажи назвали а la Yelva»350.
В магазинах соседствовали кисея «муслин а-ля герцогиня» (mousseline а la duchesse) и холстинки «московский дождик» (Pluie de Moscou)351. Александрина Дени предлагала канзу а-ля рашель и многочисленные шляпки – под именем «мрачной красавицы» (а la belle tene-breuse), «а-ля богиня» (a la deesse), «а-ля Лола Монтес» (a la Lola-Montes), «дым Лондона» (fumee de Londre), «Мария Стюарт»352. Ее шарфы «пюи дамур»[15]15
От фр. puits d’amour.
[Закрыть] символизировали «бездну любви». А название «дым Лондона», вероятно, «навеяно» густым смогом над английской столицей от угля, который обильно использовался в промышленности, на транспорте и в быту и вкупе с природными туманами существенно ухудшал видимость даже днем. В 1858 году всеобщее внимание было обращено на «чрезвычайно яркую, с громадным хвостом комету (Донати)»353 – и в салоне Дени появились чепчики «а-ля комета» (bonnets a la Comete354). Но в начале века и самим модным лавкам давались утонченные названия, например петербургский магазин головных уборов имел вывеску Au temple du bon gout, что означало «В храме хорошего вкуса»355.
Идеи для подобных шедевров во множестве вывозились из Парижа. Поэтому «главные модистки петербургские предпринимают каждое лето плавание во Францию, и, новые Аргонавтки, привозят с собою, если не золотое руно, то, по крайней мере, не меньшие сокровища: новые идеи для нарядов, новые законы моды. В числе таких вертлявых Аргонавток находилась посланница модного магазина г-жи Пюифера[16]16
На Большой Морской, в доме Лесникова.
[Закрыть], возвратившаяся к нам с блистательными трофеями. Кто хочет получить понятие о том, что составляет теперь принадлежность модного наряда, тех приглашаем в магазин г-жи Пюифера. Здесь не налюбуешься наколками (coiffures) в стиле средних веков и Возрождения, a la Помпадур, крошечными блондовыми чепчиками, украшенными бархатными цветами, и т. п. Но, что можно назвать совершенною новостью – это ток Тартикос (Tarticos), имеющий вид греческого тока, но составленный из материи, на которую нашиты золотые украшения. В Париже эти токи заказываются только у одной модной модистки, и у нее-то училась посланница магазина Пюифера, M-lle Dechabanne, которая поэтому единственная мастерица в Петербурге для составления этих накладных узоров и украшений. При наступлении времени на зимние шляпки рекомендуем этот же магазин, где найдете привезенные из Парижа филиграновые сетки, которыми теперь покрывают атласные шляпки. Бархатные шляпки там восхитительны»356. Ее коллега «m-lle Heliot (на Невском проспекте в доме Чаплиных)… возвратившаяся из Парижа, привезла оттуда множество драгоценных идей, которыя она с удивительным вкусом применяет к шляпкам, уборкам, чепчикам и так далее. В эту минуту магазин ея наполнен прелестными вещами»357.
Хотя производители одежды и обуви зачастую происходили из иностранцев, выезжали за границу для ознакомления с европейской модной индустрией и закупки необходимых материалов, создавали свои изделия по французским образцам, их деятельность регламентировалась русскими законами. Правила, введенные в 1822 году, существенно ограничивали импорт предметов одежды. Например, дозволялось ввозить только стружковые и соломенные шляпы, все другие находились под запретом. Запрет охватывал все узорчатые непрозрачные шелковые изделия (пестрые, вышитые, набивные, с цветными узорами, с золотом и серебром). Шелковые ленты и чулки допускались на русский рынок, но взималась значительная пошлина – по 4 рубля за фунт. Ввоз прочих шелков ограничивали пошлиной: для одноцветных непрозрачных шелковых тканей – по 4 рубля с фунта, для полупрозрачных и прозрачных материй без узоров – по 8 рублей и для таковых с цветными узорами, золотом и серебром – по 12 рублей. В последующие годы допустили к ввозу некоторые виды узорчатых непрозрачных тканей и платков, но обложили существенной пошлиной. Конечно, некоторое количество импорта поступало на российский рынок: в 1820–1821 годах ввоз шелковых изделий оценивался в 2 807 450 рублей серебром в год, в 1822–1823 годах он заметно уменьшился до 1 471 881 рубля серебром, но затем начал постепенно увеличиваться и к 1839–1843 годам по европейской торговле достиг 3 371 381 рубля серебром. В середине 1840-х годов приблизительный годовой расход на шелковые изделия по стране достигал 12 миллионов рублей серебром, треть из которых уходила на иностранные изделия, а остальное составляло оплату товаров русских фабрик. Кроме того, в 1842–1846 годах закупили дамских уборов на 98 809 рублей серебром, блонд, кружев и тюля – на 374 347 рублей серебром, стружковых и соломенных шляп – на 185 430 рублей серебром358. Такова официальная статистика. Внимательная к чужому быту иностранка писала в 1825 году, что «в Петербурге не производят ничего сносного – вся одежда приходит из Франции и Англии»359. В последующие десятилетия, то есть в царствование Николая I, только часть тканей и предметов одежды в модных магазинах имела европейское происхождение, остальное производилось в России. По этому поводу осведомленный современник писал: «В некоторых магазинах, для приманки, выписывается некоторое число модных парижских товаров, позволенных к привозу тарифом»360. В другом очерке этот же автор, рассуждая об иностранных магазинах, утверждал, что в них «не русское есть сам только хозяин или хозяйка. <…> Скажу вам более: поверите ли, что все эти прозрачные платья, все эти воздушные одежды, которые чрез цельные стекла пленяют взоры прекрасного пола, производят свою родословную прямо из Гостиного двора. Ваши тюли, газы, крепы, петинеты, кружева, ленты и, словом, – все нежное продается почти исключительно в Гостином дворе, и переходит в нежные руки модных торговок из крепких мышц русских купцов. <…> Но я умолчу вовсе о модных лавках. главное их занятие состоит в шитье и приготовлении уборов из русских товаров русскими швеями, по образцу французских картинок, под надзором французских мадамов»361. Другой современник устами своего персонажа говорит: «Ведь все моды-то. идут из Парижа: там настоящие, а здесь что, дрянь, да и как дорого, если бы ты знала: я видела у мадам Лебур настоящую шляпку, прелесть! да они еще и не продают настоящие парижские шляпки, а выписывают себе для образца да и шьют по ним»362. Автор исследования о женском труде в столице писал: «Некоторые из самых известных здешних модных магазинов с иностранной фирмой, принимая заказы, отдают их на сторону в руки штучниц, так что иное великолепное бальное платье, вышедшее из заведения знаменитой модистки, бывает иногда сшито где-нибудь на Песках или на Выборгской, так что в этом случае дамы платят большие деньги собственно не за работу, а за фирму, из-под которой выходит дамский наряд»363.