Текст книги "Побочный эффект"

Автор книги: Татьяна Туринская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Ууу, а заливное-то на славу удалось! Ну, теща, ну, чудесница!

– Шуба замечательная вышла, – внесла лепту Лариска. – Я уже гору костей насобирала, но это ерунда. Главное – вкусно.

Что за человек? Не было в 'Шубе' никаких костей – Ира несколько часов их из селедки выбирала. Одна, может, и затесалась случайно, но ведь никак не 'целая гора'!

Президент уже вещал с экрана что-то праздничное, чего-то желал, что-то обещал, да только никто его не слушал. Самое время откупоривать шампанское, и внимание присутствующих сосредоточено на этом: от пробки увернуться, фужер подставить, чтоб на скатерть не пролилось.

Куранты на Спасской башне начали последний в этом году отсчет. Им вторили и люди:

– Раз, два, три, четыре…

К пятому удару в каждом фужере играло шампанское, шаля и забавляясь, разбрызгивая мельчайшие капельки на руки и носы гостей. Но никто, казалось, не замечал полусладких колючек, продолжая считать, сколько еще ударов осталось до Нового года, до нового счастья:

– Шесть, семь…

Аккурат за четыре секунды до нового счастья Лариска разбила старое:

– Пускай супружеская неверность останется в прошлом. С Новым годом!

Короткая тирада легла на оставшиеся секунды, будто отрепетированная, и в момент, когда куранты возвестили наступление следующего года, когда у соседей и на улице гремело дружное 'Ура', в квартире Русаковых повисла гнетущая тишина.

О шампанском, радостно плюющемся последними фонтанчиками брызг, никто не вспомнил. Взгляды были прикованы к рыжей ораторше. Однако задать вертящийся на языке у каждого вопрос никто не отваживался.

Когда пауза затянулась до неприличия, Сергей, как глава семьи, спросил:

– Это ты о чем?

– О том, что даже самый здравомыслящий человек способен на глупости. А глупости нужно уметь прощать. Я права? Старые обиды нужно оставлять в прошлом.

Ответа не было – все лишь смотрели на нее молча, и ждали объяснений.

– Ну как же? Только глупостью и можно объяснить то, что произошло. Как иначе Ирочка, наша умница, замечательная жена и мать, могла натворить столько бед? Ты, Сергей, как человек мудрый, должен все простить.

За столом вновь повисла тишина, на сей раз еще более оглушительная и тяжелая. Раньше еще оставалась надежда на недоразумение, теперь же самые страшные слова прозвучали вслух.

Русаков потребовал объяснений. Его тихий голос показался громовым в гнетущей тишине:

– Ты о чем? Что за грязные намеки в адрес моей жены?

Трегубович подскочила со стула:

– Намеки? Грязные?! Грязные – да, но не намеки! Я привыкла говорить правду в глаза. Я не могу смотреть, как твоя жена сидит рядом с тобой, вроде ничего не случилось. Типа, порядочная женщина и не понимает, в чем ее обвиняют. Я презираю ее за ту ложь, которую она внесла в дом, в нашу семью. Да-да, нашу! Я всегда ощущала себя частичкой вашей семьи, полноправным ее членом. А потому не потерплю подлости и предательства в нашей семье!

Сергей в третий раз задал все тот же вопрос:

– Ты о чем?!!

Ловко выхватив из лежавшей рядом сумочки фотографию, Лариска с готовностью сунула ее под нос Русакову:

– Вот о чем! Вот о чем!!! Я все надеялась, что у нее проснется совесть и она сама расскажет тебе. Но мои надежды не могли оправдаться. Потому что та, что все эти годы скрывалась за маской порядочного человека, оказалась последней дрянью! Маришка, девочка моя дорогая, прости, что вся эта грязь выплыла при тебе, но ты уже взрослая. Я не смогла удержаться. Не могу смотреть в ее лживые глаза. И вы простите, Вероника Николаевна – я не хотела сделать вам больно. И ты, Сергей, не держи на меня зла. Обижайся и злись на предательницу, а не на вестника, принесшего в дом дурные новости. Я только хотела помочь тебе избежать лживых признаний и обещаний.

Речь ее была выспренно-фальшивой, явно приготовленной загодя, вызубренной, как урок по физике. Никто ни на минуту не поверил в ее искренность. Но с такой болью заиграли желваки на лице Сергея, такое отчаянье отразилось на нем, что все за столом, еще не видя фотографии, поняли – это страшный компромат, подтверждающий каждое сказанное Лариской слово.

Русаков в сердцах швырнул фотографию на стол, и, метнув в сторону жены взгляд разъяренного раненного льва, вышел из гостиной.

Фото воткнулось углом в заливное, несколько раз покачнулось, но устояло: заливное сыграло для него роль подставки. И теперь фотография стояла посреди стола и любой мог любоваться изображением.

Любоваться было чем. Снимок вышел мастерский, высокохудожественный. Балкон ресторана 'Домашняя кухня' был на нем еще больше, чем в реальности, похож на романтическую беседку. Чугунные колонны, распускавшиеся вверху причудливыми зимними безлистными ветвями, создавали впечатление ореола из оленьих развесистых рогов – или так лишь казалось в пикантной ситуации, в которую все попали милостью Лариски? Стоявшие под этим ореолом двое бесспорно выглядели парой. Поза весьма красноречиво свидетельствовала о слишком тесных отношениях: его руки у нее на груди будто бы придерживали лацканы пиджака, но чужие руки женщина ни за что не подпустит так близко. Они не целовались, но поза и выражение их лиц говорили лучше поцелуя: между этими двумя гораздо больше общего и запретного, чем обычный поцелуй.

Пожалуй, фото полуобнаженных или вовсе обнаженных людей выглядело бы менее эротично, чем это изображение двоих, пожирающих друг друга взглядами, готовых отдаться друг другу прямо здесь и сейчас, в этой прозрачной беседке, насквозь простреленной резкими лучами фонарей, в присутствии миллионов свидетелей-снежинок…

Это фото, казалось бы, абсолютно невинное, было настолько пропитано эротикой, что она будто капала с фотографии, растекаясь прямо по заливному. Ни один зритель никогда в жизни не поверил бы, что на снимке – двое посторонних людей, разгоряченных быстрым танцем и соединенных на пару мгновений разве что пиджаком. Фотография запечатлела нечто совершенно иное. Глядя на нее, Ирина сама усомнилась в верности мужу.

***

– Я сама усомнилась в верности мужу… Знаете, если бы эта фотография попала на какой-нибудь фотоконкурс, она непременно выиграла бы главный приз. Даже нет – она собрала бы море главных призов всех мировых фотоконкурсов! Лариска, конечно, редчайшая дрянь, но снимок у нее вышел гениальный. Не каждый признанный мастер сумел бы сделать хотя бы бледную его копию. В этом снимке уместился целый несуществующий роман. Чтобы поверить в то, что у этих людей давние и страстные отношения, не нужны ни дополнительные доказательства, ни богатая фантазия. На снимке все это буквально написано.

Погрузившись в воспоминания об утраченном счастье, Ирина замолчала. Попутчица терпеливо ожидала продолжения.

***

Уверения в верности результатов не принесли.

– Молчи! Не смей лгать! Я видел это фото собственными глазами! Или это фотомонтаж? Скажи, что это фотомонтаж. Скажи – я поверю. Скажи! Монтаж? Или это было на самом деле?

Легче всего спрятаться за спасительной ложью. Крикнуть:

– Конечно, фотомонтаж! Разве это может быть правдой?

Но нет, ложь, даже если это ложь во спасение, неприемлема. Не могла Ира лгать, глядя в доверчивые глаза мужа.

– Нет, не монтаж, но это все равно неправда. Не верь ей, слышишь, не верь! Я просто выпила слишком много шампанского…

Он не дал договорить:

– А, шампанское во всем виновато. Ну конечно…

– Да нет, не шампанское. Я, я сама виновата, только ведь ничего не было! Выслушай меня – ничего не было, ничего! И быть не могло, ведь он совсем мальчишка! А я не Пугачева, меня дети не интересуют. Он меня даже не поцеловал, он только набросил на меня пиджак, и все! Пиджак, понимаешь? Или пиджак – это уже измена?

В глазах Русакова засветилась надежда. Совсем чуть, едва заметным огоньком, но это была надежда.

И тут снова вмешалась подлая Лариска. Знала, что, не будь ее рядом, вся афера может лопнуть, а потому стояла у самой двери, подслушивая каждое слово сквозь неплотно прикрытую дверь. Встряла в разговор, едва почувствовала, что Сергей готов поверить жене:

– Пиджак, говоришь? Честная, говоришь? А что ж ты, такая честная, без мужа по вечерникам шляешься?

– Вон отсюда, дрянь! – сорвалась Ирина.

– Это ж корпоратив. Только для сотрудников, – недоуменно произнес Русаков.

– Это она тебе сказала? – в глазах Лариски плескалось торжество. – Дурак ты, Серега. Легковерный дурак. У нас уже три года народ парами приходит. Если, конечно, не имеют особых причин скрывать мужей-жен от общества. А некоторые, имея большие планы на этот вечер, скрыли от законных супругов, что приглашение выписано на семью, а не на одного. Не веришь – спроси у кого угодно, хоть у самого Шолика! Любой подтвердит, что Новый год у нас в тресте праздник семейный. По крайней мере, последние три года.

Еще надеясь, что Лариска все придумала, Русаков с надеждой смотрел на Иру: скажи, что она лжет, ведь это не может быть правдой, скажи!

Ирина лишь виновато отвела глаза в сторону, не в силах встретиться с взглядом мужа.

В эту минуту ее мир рухнул навеки.

***

– Как, ну как я могла ему сказать, что почти двадцать лет стеснялась его профессии? Как смешно это выглядит теперь. Какая же я была дура! Профессия?! Руки в машинном масле?! Отсутствие высшего образования?! И я ведь знала, всегда знала, каждую нашу минуточку, что это мелочи, абсолютные пустяки! Главное – что я люблю только его, а он любит только меня, понимаете? Только меня! Вернее, любил…

Ирина вновь замолчала. Однако потребность высказать наболевшее давила изнутри, слова сами выплескивались наружу:

– Я даже сейчас не смогла бы ему признаться в том, что стеснялась его рук. Не смогла бы обидеть, унизить этим стеснением. Мне легче было оставить все, как есть. Измена – это больно, но не так унизительно, как если жена стесняется мужа. Понимаете? Я слишком сильно его люблю… Боялась унизить правдой, а из-за этого он за правду принял ложь.

***

Николай терпел. Эта дрянь издевалась над ним. Мстила ему за его благородство. Он спас ее от позора, женился на падшей женщине, пригрел в доме байстрюка, зачатого от безродного кобеля, увивавшегося за дармовой сукой. И за это она, подлая, мстила ему изо дня в день. Вернее, из ночи в ночь. Но Николай мужественно терпел ее издевки.

Дни он проводил в мечтах, в воспоминаниях незабываемой оргии. Со стороны выглядел хорошим офицером, воспитывающим желторотых мальчишек, впервые надевших шинели, и болтавшихся в них, как карандаши в стаканах. Офицером, отдающим долг Родине, готовым в любой момент защитить собственной грудью отчизну от возможного неприятеля.

То, что творилось у него в душе за наносной серьезностью и положительностью, знал лишь он сам и отчасти Паулина. Его тело денно и нощно требовало любви. Не той, пресной и холодной, бесчувственной, которой каждую ночь вынужденно одаривала его супруга. Он всею душой, всем телом, каждой волосинкой жаждал той распутной любви, которую познал единственный раз в жизни, устыдившись свидетелей своей необузданности.

Он опустился до того, что просил (!) о такой любви жену. Он, офицер, унизился до того, что просил одолжения у шлюхи! Ползал у ее ног, роняя на пол слюни: сделай так, как тогда! что тебе стоит? сделай, как делала другим. дай еще хотя бы раз попробовать это!

И что? Прочувствовав ответственность момента, она дала ему желаемое? Как же, дала. Она-то дала, да не то, чего жаждал Черкасов. В очередной раз 'одарила' супруга ледяным отвратительным сексом, буквально крича каждой своей клеточкой, как он, Николай, противен ей со своими притязаниями.

Порой он готов был убить подлое созданье, отравляющее его жизнь. Удавить подлую шлюху с ее беспородным приблудышем, избавиться от позора одним махом и забыть, забыть эту развратную бабу раз и навсегда.

Иногда даже обдумывал детали предстоящей расправы, решая, как лучше обыграть алиби. Но мысли об убийстве оставались мыслями, так же, как мечты о безудержном сексе оставались мечтами. А ведь он женился на шлюхе не только из любви к красивой картинке под названием 'Паулина Видовская'. Пока еще не познал близости с нею – любил как картинку. Но познав…

Собственно, идея о женитьбе возникла у него именно той памятной ночью. Убит был ее доступностью. Но тем, как художественно отдавалась стае мужиков, она привязала его к себе насмерть. Тогда и понял: этот праздник тела должен принадлежать только ему. И будет принадлежать, чего бы ему это ни стоило. По его расчету, ночные праздники с большим перевесом должны компенсировать неуютные воспоминания о разгульном прошлом Паулины.

Памятуя о неадекватном действии алкоголя на ее организм, он несколько лет не позволял жене прикасаться к спиртному. Даже на свадьбе не дал выпить ей хотя бы бокал шампанского, опасаясь, как бы молодая супруга ни устроила стриптиз прямо на праздничном столе.

Та поначалу кочевряжилась, требовала шампанского. Ну да Черкасов с ротой солдат одной левой управляется – что ему безмозглая баба? Хук слева, хук справа – урок усвоен навсегда. Теперь при слове 'шампанское' Паулина спадала с лица, как лабораторная мышка при виде электрода.

Запрет постепенно вошел в привычку. Даже на Новый год, в компании сослуживцев и их жен, когда пили все, когда даже язвенники и трезвенники позволяли себе хотя бы пару бокалов шампанского, Паулина обходилась лимонадом.

У всего есть начало. И всему приходит конец. Пришел конец и Паулининой трезвости.

Пацан был еще маленький, лет шесть всего. Значит, семь лет прошли впустую.

В тот день они обмывали долгожданную капитанскую звездочку Николая, дом был полон гостей. И гости, и виновник торжества порядком набрались – Паулина лишь успевала выставлять на стол все новые и новые бутылки, да обслуживать гостей.

Надо сказать, постаралась на славу: не опозорила мужа. Уж когда все успела, но меню было, как в столичном ресторане. И накрыто красиво – салфеточки, шпажки, еще какие-то затейливые ерундовины.

Едва за последним гостем закрылась дверь, Паулина облегченно вздохнула и кинулась собирать со стола. Николай тоже вздохнул – сам с трудом дождался, когда все разойдутся. Но уборка волновала его в последнюю очередь. Новоиспеченного капитана поздравили все, кроме родной жены. Слова, красиво накрытый стол – не в счет.

Не этого ждал от нее Николай. В голове приятно шумело – так же, как в ту памятную ночь, когда Паулина единственный раз одарила его настоящим блаженством. Если одарила тогда – почему не сейчас? Почему нельзя повторить то, что было однажды?

Черкасов притянул жену, усадил на колени. Рука привычно скользнула под платье. Возбуждение достигло пика: если сейчас она не сделает того, что он ждал от нее все эти годы, он попросту ее прибьет. В конце концов, сколько можно ждать?! Муж он или нет? Офицер или кто?!

Едва сдерживаясь, чтобы не разорвать на ней платье, свободной рукой налил в рюмку водки из почти уже пустой бутылки. Не сказал – приказал:

– Пей!

Та побледнела – урок, видимо, не прошел даром. Даже в эту минуту Черкасов не мог не радоваться достигнутым успехам в деле воспитания офицерской жены.

– Нет, Коля, мне же нельзя! Да и не пью я водку.

– Я сказал: пей!

Она послушно выпила. Скривилась, дернулась, с трудом удержав водку внутри. Николай подсунул остатки шампанского, давно выдохшегося в чужом бокале:

– На, запей!

Некоторое время Полина истуканом сидела на коленях мужа. Податливо раздвинула колени, пропуская в себя его настойчивые пальцы. При этом на лице ее без труда читалась привычная брезгливость, за которую Николай когда-нибудь ее непременно убьет. Тварь! Ее любят, а она рожу корчит, будто не мужик в нее лезет, а отвратительная жаба.

Желание, страсть оказались сильнее обиды. Когда-нибудь он ее убьет. Наверное. Но не теперь. Не сейчас… Сейчас она может подарить ему блаженство. Пусть не такое, как тогда, но хоть что-то: с паршивой овцы хоть шерсти клок.

Однако что-то произошло. Брезгливость на лице Паулины сменилась удивлением. Она словно бы прислушивалась к изменениям в себе, к новым – или хорошо забытым старым – ощущениям. Еще пара-тройка мгновений, и на лице ее разлилось блаженство. Заерзала на коленях мужа, ловя его выскальзывающие пальцы. Быстрее, быстрее…

Это была волшебная ночь.

Николай, наконец, получил то, о чем мечтал долгие годы. Правда, для остроты ощущений не хватало зрителей и соучастников. Но здесь, в гарнизоне, об этом и думать было непозволительно.

Лишь теперь он понял: то, за что он презирал жену, и заставило его полюбить ее.

Оказалось, ввергнуть ее в состояние транса не легко, а очень легко. Пятьдесят грамм водки – и из ледышки, из чопорной неумелой бабы Паулина превращается в королеву, дарящую радость всем, кто оказался рядом в этот благословенный миг.

Но для полного кайфа Николаю не хватало компании. Еще совсем недавно он готов был убить жену за одни воспоминания о том, с какой готовностью и даже отзывчивостью Паулина отдавалась кому попало, не довольствуясь одним кобелем. Теперь выяснилось, что именно это и ввергло его в пучину сладострастия в ту незабвенную ночь.

Казалось бы – он нашел лекарство от ее фригидности. Паулина одаривала его собою до утра, отдавая все ему одному. Не с кем было ее делить, и потому вдруг ее стало много. Не так много, чтобы пресытиться. Однако несмотря на это 'много', ему ее не хватало.

Не хватало посторонних глаз. Не хватало звериной жадности, когда приходилось довольствоваться лишь зрелищем, и ждать, ждать своего часа, и жадно вгрызаться в восхитительно податливое тело на глазах таких же голодных псов.

Ему хотелось делить радость обладания Паулиной с другими. Хотелось, чтобы другие видели, с каким восторгом она принимает Николая. Хотелось видеть, с каким восторгом она принимает других. Видеть жирное удовольствие на лице 'молочного брата', и сходить с ума от ревности. Ненавидеть ее за все это, и желать, до умопомрачения желать ее: неправильную, ущербную, испорченную, пошлую до отвращения.

Николаю нужны были чужие глаза. Ему нужны были 'молочные братья'. Чтобы вернуться в ту ночь, он должен был разделить восторг обладания этой женщиной с друзьями.

Но нет, такое можно делить лишь с посторонними людьми, и лишь будучи абсолютно уверенным, что больше с ними никогда не пересечешься. Но откуда взяться посторонним в гарнизоне, где все друг друга знают?

… Он проснулся первым и с немым обожанием уставился на сопящую рядом жену. До чего же она хороша! И пусть давно уже обрезала шикарные волосы, пусть вместо ангела стала похожа на рыжую бестию – до чего же она хороша! Лицо белое, чистое, как у младенца. Пухлые губы приоткрылись, выставив напоказ зубки-жемчуженки.

Эти губы! Что они вытворяли всего несколько часов назад! А тело? Все-таки она божественно хороша, несмотря на дьявольскую сущность. Как после издевательства над телом, именуемого беременностью и родами, оно смогло остаться столь прекрасным? Грудки маленькие, упругие. Свежие, как у пятнадцатилетней девочки-подростка.

Не в силах сдержать восхищение и любовь – да-да, любовь. любовь к падшему ангелу! – Николай впился губами в сосок, втягивая, всасывая в себя жену, словно крокодил, заглатывающий жертву целиком. Сейчас она проснется, ответит на его призыв, одарит тем, чего он жаждал столько отвратительно голодных лет.

Она проснулась. Он ждал продолжения безумной ночи, но вместо этого Паулина вскрикнула:

– Что ты делаешь?! Больно!

Странно. Еще несколько часов назад она рычала от удовольствия, когда он проделывал тот же фокус.

Николай отпустил грудь и принялся целовать жену, лаская ее языком и опускаясь все ниже и ниже к заветному темному треугольнику. Яростно отбросил мешавшее одеяло, и снова накинулся на Паулину, словно не наслаждался ее телом всю ночь. Вот он, заветный треугольник. Вот оно, блаженство.

Но блаженства не получилось. Вместо восхитительной Паулины Видовской рядом лежала холодная, неживая Паулина Черкасова.

После бесхитростного, пресного секса, набрасывая на восхитительные плечи халат, она спросила:

– Что вчера было?

– То есть?

– То и есть, – раздраженно ответила супруга. – Ты мне вчера наливал водку, или мне это приснилось?

– Наливал.

– Ну?

– Что 'ну'?

– Что ты разнукался, как маленький? Я спрашиваю: что вчера было? Я выпила водки, и что?

Николай искренне удивился:

– Ты что, ничего не помнишь?

– Если бы помнила, не спрашивала бы. Так что было?

Вот оно что. Она не помнит…

Он-то был убежден, что алкоголь раскрепощает ее, отпускает тормоза. А оказывается, он напрочь отшибает ей мозги. Она просто не соображает, что с нею происходит. Поэтому и не сопротивляется ничему. Неважно – муж ли ее бесстыдно пользует, или бригада монтажников-высотников.

Она ничего не помнит.

На какую-то долю секунды Черкасов замешкался. Сказать правду? Сказать, что она была восхитительна в своей вседозволенности? Что это была волшебная ночь, лучшая за все их совместные годы.

Как она на это отреагирует? Или начнет выпивать каждый день для 'расслабления мышц и функций сознания', или, напротив, замкнется в себе раз и навсегда, и он больше никогда не заставит ее сделать спасительный глоток спиртного.

Нет, ни к чему ей знать о вчерашней ночи!

– Ничего не было. Посидели, поговорили. Помечтали о будущем…

– О будущем? – в ее глазах сквозило недоверие: с какой бы стати она обсуждала с ним свое будущее?! Николаю снова захотелось ее убить. Он ведь муж ей! С кем еще ей обсуждать будущее, как не с ним?! – И о каком же будущем мы мечтали?

– Ты что, и правда ничего не помнишь, ни словечка?

Она на мгновение задумалась и уверенно покачала головой.

'Еще бы, – усмехнулся Николай. – Конечно, не помнишь ни словечка. Там ведь слов-то и не было. О чем с тобой, шалавой, говорить? У тебя другое хорошо получается!' А вслух сказал:

– Мечтали, как Вадим вырастет, как отдадим его в военное училище. Как офицером станет, продолжит семейную династию…

– Врешь, – неожиданно зло и дерзко заявила Паулина. – Вот тут ты врешь! Не могла я мечтать об этом! Я никогда в жизни не соглашусь, чтобы Вадик стал военным! Врешь, ты все врешь! Ты просто скрываешь от меня…

На ее глазах выступили слезы, и Николай испугался, что не выдержит ее слез и признается во всем. В том, какая чудная это была ночь, какой раскрепощенной и даже сумасшедшей была Паулина, с каким трудом ему удалось удержать ее дома, когда она в безумном порыве ненасытности рвалась к соседу отпраздновать торжество здорового секса.

– Вру, – с легкостью согласился он. – Вру. Ты и вчера говорила то же самое. Сказала, что в семье достаточно одного дуба. За что и получила от меня хук слева. Мы поссорились. А утром понял, что неправ, и решил извиниться. Я не буду настаивать, чтобы Вадим стал офицером. Но и ты его не отговаривай. Вырастет – сам решит, без нашего вмешательства. Согласна?

Что-то было не так. Паулина чувствовала это буквально кожей, всем телом. Все было не так, как всегда. Не только поведение Черкасова, но даже ощущение собственного тела. Будто накануне она сдала нормы ГТО.

Эта сволочь накачала ее водкой. Все понятно. Она никогда в жизни не пила водку. Несколько раз пробовала коньяк, но легкости в теле, как от шампанского, он не давал, а пился намного противнее. Водка же – напиток плебеев, пить ее – дурной тон. А эта скотина, видимо, на одной рюмке не остановилась – недаром же у Паулины все тело гудит.

Зато голова чистая, свежая. И хорошо. Зачем ей лишние воспоминания о хуке слева? И об очередном скандале.

И все же странно. Чтобы она закатила ему скандал?! Невероятно. Видать, здорово он ее водкой накачал. Обычно она ему слова сказать не смеет. А сегодня осмелела почему-то. Наверное, хмель еще не весь вышел.

Видать, одним хуком он вчера не обошелся. Паулина опьянела, и забыла об осторожности. Начала качать права. Ну и получила офицерских щедрот.

А может, хуками Черкасов не удовлетворился? Опять к сексу принуждал, скотина ненасытная. То-то тело какое-то странное. Вроде тяжелое, но в то же время ощущается приятная легкость. Тяжесть понятно – водка плюс побои. А легкость? Тоже от водки?

Но как-то подозрительно легко он отказался от видов на Вадика. Слишком легко. Впрочем, Паулине это только на руку. Не хватало еще сына превратить в такого же солдафона.

***

Оставаться дома Ира не могла.

Теперь ей не было там места. В их новой просторной квартире нашлось место всем, кроме нее. Сергей закрылся в спальне, не желая слышать оправданий предательницы-жены. Маришка, вся в слезах, закрылась в своей комнате, бросив на предательницу-мать полный презренья взгляд. Вероника Николаевна осталась за столом, не произнеся ни слова, лишь с немым укором и бесконечной жалостью глядя на предательницу-дочь. Предательница-подруга сидела напротив, нагло ухмыляясь в лицо жертве оговора.

Всем в этом доме нашлось место. Всем, кроме Ирины.

Еще три дня назад, в тот проклятый день двадцать восьмого декабря, шел снег, создавая иллюзию праздника. Дурманил головы подвыпивших людей, заставляя верить в сказку. Жухлые листья, не упавшие на землю по странному капризу природы и все еще цеплявшиеся за ветки деревьев, укрылись под неровным слоем снега. Тогда все вокруг выглядело нарядным и праздничным.

Теперь же, в новогоднюю ночь, с неба не упало ни одной снежинки. Даже тот, предательский, снег растаял, превратив сказочно-прекрасный город в мегаполис-помойку. Москва горела миллионами огней и огоньков, переливалась тысячами цветов, а под ногами прохожих булькала грязная жижа.

Впрочем, прохожих как раз не было. Она была одна. Одна во всем безумном, грязном, лживом мире. За окнами домов веселился народ, где-то уже пели, где-то с балконов шумно выстреливали фейерверки. Кругом стреляли, гремели взрывами петарды, но это был лживый мир.

На самом деле нет никакого праздника. Нет в мире радости и веселья. Нет счастья. Нет музыки. Нет цветов. Нет запахов. Есть грязь и ложь. И все веселье, происходящее вокруг, ни что иное, как обман зрения, стереофильм: очень похоже на правду, но ложь. Иллюзия жизни вместо самой жизни. Одна сплошная иллюзия. А на самом деле кругом одна только грязь, и пахнет не мандаринами под елкой, а опять же – грязью.

Ирина шла, не выбирая дороги и направления, не зная конечного пункта маршрута, не ведая цели. Вернее, цель у нее была. Умереть.

Это единственное, чего ей сейчас хотелось. Она не собиралась кончать жизнь самоубийством. Не из страха. Вернее, страх был. Но боялась она не боли и осуждения, а того, что там, где она окажется после самоубийства, уже никогда не сможет встретиться с Сергеем и объяснить ему ложь и нелепость обвинений в измене.

Сережка, родненький, как ты мог поверить? Разве нужен ей тот мальчишка? Он никогда ей не нравился, скорее наоборот – был ужасно неприятен. Как получилось, что на фотографии они так близко? Почему она буквально пожирает его глазами, готовая сию минуту броситься в его постель? Ведь этого не было!

Не было. Не было… Ничего не было…

Все кончено. Сергей никогда не простит. Не поверит, что ничего не было. Не поверит, что всю жизнь она любила только его, и никто другой ей никогда не был нужен. Что на самом деле влюблена в Черкасова не она, а Лариска. Что отомстила, подлая, как раз за то, что на нее саму Черкасов не клюнул, а давно заглядывался на Ирину. А на Лариску никто никогда не заглядывался, вот она и бесится.

Трегубович – дрянь, но у нее есть доказательство Ириной неверности. Фотография. А у Ирины никаких доказательств нет. Ни доказательства своей верности, ни доказательства Ларискиного предательства. Пусто.

Все кончено… Ее никогда не простит Сергей. Ее никогда не простит Маришка. Ее никогда не простит мама. Мама могла бы понять, но… Она слишком уважает Сергея, чтобы простить дочери подлость, которой та не совершала.

Они никогда не простят ее за то, чего она не делала. И доказать, что она ничего предосудительного не сделала, невозможно.

Нет, мама, наверное, простит со временем – на то она и мать. Но осуждать будет до последнего вздоха. Это бы полбеды, с этим можно было бы жить дальше.

Но ее никогда не простят Сергей с Маришкой. Это беда. С этим жить нельзя. Когда любимые муж и дочь считают тебя предательницей и изменницей – с этим жить нельзя.

Ирина шла и шла, твердя про себя:

– С этим жить нельзя…

Она не просто так повторяла эти слова. Она кликала на себя гнев Божий, кару небесную. Ей нельзя больше жить, все кончено. Так почему она еще жива? Ведь ночь, пустынно и страшно, она одна посреди враждебного города, в шикарной шубе, с бриллиантами в ушах и на пальцах.

Где вы, разбойники-грабители, убийцы-потрошители? Куда попрятались в самую важную ночь в году? Вот же я – берите, режьте, стреляйте, забирайте бриллианты, снимайте меха с моего хладного трупа! А самое главное – заберите мою жизнь, мою никчемную, никому не нужную жизнь!

Где вы, убийцы?! Зачем попрятались по норам? Ау!

Убейте меня, ну пожалуйста. Кто-нибудь, смилуйтесь надо мною! Убейте…

***

– Не у-би-ли…

Ирина произнесла это с таким бесконечным разочарованием, что у невольной слушательницы едва не разорвалось сердце. Будто и ей было жаль, что подлые убийцы сплоховали. Поймав себя на этой мысли, собеседница тряхнула головой, избавляясь от наваждения, и произнесла:

– Вижу. А что было дальше?

Ирина горько вздохнула:

– Звонок…

***

Было уже начало шестого, когда тишину новогоднего утра прорезали аккорды 'Вальса цветов' из бессмертного 'Щелкунчика'.

Ирина достала мобильный из сумочки, посмотрела на дисплей. Сердце радостно екнуло – высветился номер Сергея.

Он волнуется. Возможно, он уже простил ее? Или, по крайней мере, готов выслушать?

– Алло, – голос дрожал от надежды.

– Мама умерла. Иди домой, ее еще не увезли. Нужно что-то решать с похоронами…

Надежда умерла, поселив свои останки в горле. Ира хотела спросить: чья, чья мама умерла?! Но голос, кажется, умер вместе с надеждой. Тещу Сергей обычно называл Вероникой Николаевной. Значит, умерла его мать? Тогда почему 'иди домой, ее еще не увезли'?

Неужели?.. Нет!!! Господи, нет, прошу тебя, пожалуйста. Нет, нет, нет!!! Не надо, Господи, не так, только не так! Это я должна была умереть, я, слышишь, я! Ты все напутал! Я, Господи, я…Меня! Пожалуйста, Господи, меня, меня!..

Хоронили Веронику Николаевну третьего января. Виновата в ее смерти была, конечно же, Ира. Сердце матери не вынесло подлости дочери.

Так думали все кругом. Так думала и сама Ирина. Это она убила маму. Своим легкомысленным поведением, тем, что дала повод думать о себе плохо. Тем, что выпила в тот проклятый вечер слишком много шампанского, а потому пришлось выйти на тот проклятый балкон с тем проклятым Вадимом…

Она убила свою мать. Уничтожила свою семью. И теперь она одна.

Одна в целом свете.

Сергей подал на развод. Маришка категорически отказывалась разговаривать с матерью даже по телефону.