Текст книги "Кроссовки для Золушки"

Автор книги: Татьяна Рябинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

– А бывает полная амнезия?

– Полная амнезия – это, грубо говоря, гибель коры. Когда человек превращается в овощ. Обычно даже при самой тяжелой амнезии остаются базовые навыки и понятия. Например, человек знает, что это дерево, но не помнит, как оно называется. Или не помнит своего имени, но знает, что он человек и мужчина. Иными словами, стирается личностный набор, но остается базовый, общечеловеческий. Или не стирается, а уходит в какие-то дальние чуланы мозга. При ретроградке память чаще всего восстанавливается. А вот случай с твоей знакомой действительной необычный. Скажи, у нее с ориентацией все в порядке было?

– С ориентацией? – тупо повторила я: Валька подтверждал мои худшие предположения.

– Ну, она лесбиянкой не была случайно? – пояснил он.

– Откуда я знаю! Это не по моей части, – на всякий случай уточнила я и сразу же поняла, что сделала это зря. Валька явно подумал, что на воре шапка горит, и уставился на меня с подозрением – может, в этом все дело, может, именно поэтому я не бросилась в его пылкие объятья.

– Видишь ли, есть такие дамочки, которые только по случайному капризу природы не родились мужчинами. Они с детства ощущают себя лицами мужского пола и очень страдают от физического несоответствия этому восприятию. Обычно никакая коррекция психики в данном случае не возможна. Это называется транссексуализм. Единственный выход – перемена пола. Но далеко не все на это решаются. Дорого, хлопотно с юридической точки зрения и опасно для здоровья. Поэтому они по возможности одеваются по-мужски, называют себя мужским именем, ведут себя, как мужчины. Впрочем, женщине трудно выдать себя за мужчину, если, конечно, у нее фигура не как у подростка. Мужику в этом плане легче: парик, накладной бюст, макияж – и вперед. Разве что с общественными уборными будут проблемы.

– Но моя знакомая совсем не похожа на мужчину. Она очень женственная и никогда не вела себя по-мужски.

Вообще-то я совершенно не представляла себе, как вела себя пропавшая без вести Алла Румянцева, но, судя по фотографии, в ней действительно не было ничего мужского.

– Она могла по тем или иным причинам скрывать свои наклонности. Мало ли – карьера, семья, религия. А после травмы необходимость скрывать просто забылась. Скажи, она случайно не парализована?

– Д-да, – с запинкой согласилась я. – Полностью. Только говорит, и то с трудом.

– Понятно. Она не чувствует и не видит свое тело, поэтому не может отождествить себя с женским полом. Впрочем, все это мои теоретические догадки. Человеческий чердак – это очень сложно. Помнишь, «голова – предмет темный, изучению не подлежит»? Может, она совсем нормальная была, а после аварии что-то непонятное произошло. Бывает, люди в таких случаях начинают на неизвестных им иностранных языках говорить или вспоминают то, чего не могут помнить по определению. Знаешь, мой дед тоже психиатром был, доктором наук и профессором. Так вот он на старости лет ударился в религию и о подобных случаях неизменно говорил, что это все бесовские происки. Мол, он всю жизнь изучал человеческую психику и понял, что психики не существует вообще. Есть Бог и есть душа, а все остальное – от лукавого.

Я не стала говорить, что разделаю позицию Валькиного деда, поблагодарила вежливо и вернулась на рабочее место, где несчастную Вику со всех сторон одолевали пациенты. Разговор с Зайцевым нисколько меня не успокоил.

Если отложить в сторону «бесовские происки» (их и так в этой истории через край), то Кросс действительно мог быть Аллой Румянцевой, дамой с нетрадиционной сексуальной ориентацией и идентификацией. И у него (или у нее?) могла быть подружка, которая изменила ему (ей?) с мужчиной – и такое бывает. Недаром мне эта месть с яйцом так понравилась, уж больно она была… женской. Мужики в таких случаях действуют более примитивно.

Конечно, не слишком сюда строятся воспоминания о крестинах и просфорках. Кросс говорил, что крестился примерно десять лет назад взрослым, а Алла десять лет назад была еще соплячкой. Но может, имелось в виду то, что он не был грудным младенцем?

И все же, все же…

Я продолжала надеяться, что это не более чем совпадение. Что Кросс все-таки мужчина.

Между прочим, мой разговор с Валькой возымел еще и другое следствие. Через некоторое время коллеги начали посматривать на меня как-то странно. А после обеда я услышала в разговоре двух врачих свое имя. Завидев меня, они резко замолчали и, сделав морду ящиком, разбежались в разные стороны.

Все ясно, с подачи Вальки Зайцева коллеги записали меня в лесбиюшки. Вот это называется мужская месть!

Следующие несколько дней я пребывала в жесточайшей хандре. На улице стабильно моросило – мельчайшей водяной пылью, серебрившей одежду. Как-то вдруг похолодало, и в конце июля явственно запахло осенью. Даже желтые листья летели откуда-то при резких порывах ветра. На работу я ходила в осенних туфлях, да и по прочим мелким надобностям тоже. С Кроссом общалась мало. Сам он то ли почувствовал мое настроение, то ли тоже захандрил – больше помалкивал. Меня это вполне устраивало.

 Наконец я поняла, что больше не вынесу этого бездействия. Купив в каком-то подозрительном ларьке удостоверение частного детектива, я вклеила туда свою фотографию и отправилась «на задание». Вооружившись пачкой фотографий, я бродила вокруг тридцать третьего дома и приставала к собачникам, мамашам с колясками и пенсионерам. Результат оказался плачевным. Аллу Румянцеву опознали еще несколько человек.

  Я окончательно упала духом, но тут одна из молодых мам нерешительно ткнула пальцем в физиономию Юрия Седова.

  – Кажется, я его где-то здесь видела. Когда? Не помню точно. Может, неделю назад. А может, и две. Или месяц. Знаете, у меня с ребенком вообще все в голове перемешалось.

  Меня трясло крупной дрожью. Седов, если верить ориентировке, пропал за два дня до того, как я купила кроссовки. То есть примерно три недели назад. Алла Румянцева пропала где-то на неделю раньше.

  Но больше ничего толкового из молодухи вытрясти не удалось. Вроде, видела. А может, и не видела. И все.

   Вернувшись домой, я положила перед собой обе фотографии и долго смотрела на них. Чем больше мне нравился Юрий Седов, тем больше я ненавидела Аллу Румянцеву. И тем больше я подозревала, что Кросс – все-таки Алла. Не в силах справиться с раздражением и отчаянием, я набросилась на него:

– Какого хрена ты вообще поперся к колдуну? И что тебе надо от него было? Удачи в бизнесе? Порчу на конкурента навести? Или член на десять сантиметров длиннее?

Тут я сообразила, что говорю все это, ориентируясь на то, что он был мужчиной, и рассвирепела еще больше:

– Или бабу приворожить? Сдается мне все-таки, любезный Кросс, что ты все-таки сам был, вернее, была бабой. Лесбиянкой.

Кросс мертво молчал, и мне на секунду показалось, что я все это придумала. Или во сне увидела. Стоят себе на подоконнике кроссовки и выглядит не более живыми, чем чайник на плите или часы на стене. Нет, часы даже живее, потому что стрелки двигаются. Но тут Кросс вздохнул печально:

– Не знаю, зачем поперся. И кем был – тоже не знаю. Но как бы там ни было, ты мне нравишься.

Я заревела в голос и убежала в комнату. Наплакавшись, вымыла распухшую физиономию, напудрила нос и позвонила Котику. Через пять минут он продиктовал мне два адреса: Седова и Румянцевой.

Алла Румянцева жила недалеко, поэтому к ней я поехала в первую очередь. Все это было, разумеется, по принципу «пойди туда не знаю куда», потому что я не имела ни малейшего представления об их семьях и вполне могла поцеловать дверь с наклеенной печатью. Но мне повезло. Если можно так сказать.

Дверь открыл высокий светловолосый мужчина с темными кругами под глазами, одетый в джинсы и серую футболку. Ни слова ни говоря, он уставился на меня.

– Вы муж Аллы Румянцевой? – спросила я. Мужчина кивнул. – Я из детективного агентства. Мы расследуем… – я запнулась: как лучше сказать, «пропажу», «исчезновение»? – расследуем дело вашей жены. Я могу с вами поговорить?

Несколько долгих секунд он продолжал смотреть на меня в упор, потом посторонился и дал мне войти в прихожую.

– Проходите на кухню, – процедил он сквозь зубы.

Я прошла вслед за ним по узкому коридору и оказалась в просторной, богато обставленной, но неуютной и грязноватой кухне. Муж Аллы махнул рукой в сторону кухонного диванчика, и я послушно примостилась на краешке.

– Кто вас нанял? – спросил он, по-прежнему глядя на меня страшноватым немигающим взглядом.

– Я не имею права говорить об этом, – пискнула я.

– Допустим. Что вы хотите от меня? Все что мог, я уже рассказал в милиции. Теперь снова, вам?

– Скажите, Алла когда-нибудь обращалась к магам, экстрасенсам?

Мне показалось, что он вздрогнул.

– Не знаю. Возможно. Она всегда была чокнутой.

Я замолчала. Потому что абсолютно не представляла, о чем еще спрашивать. Выскочив из дома едва ли ни в истерике, ни тактику, ни стратегию я не продумала. Задав еще пару совершенно ненужных вопросов, поспешила откланяться. Не спрашивать же его, в самом деле, не была ли случайно его жена лесбиянкой.

Уже выходя из квартиры, я зацепилась ногой за коврик, нелепо взмахнула руками и уронила сумку. Нагнулась за ней и увидела что-то маленькое, блестящее, выглядывающее из-под носка женской босоножки.

Крохотная серебряная сережка в виде топорика. Я протянула ее мужу Аллы и нарвалась на совершенно безумный ненавидящий взгляд. Он схватил сережку и буквально вытолкнул меня из квартиры, с грохотом захлопнув дверь. Какое-то время я стояла, ошеломленно потирая ушибленное плечо, потом шагнула к лифту.

Выйдя из дома, я села в маршрутку и поехала на Богатырский проспект, где жил Юрий Седов. Путь был неблизкий, и у меня было время подумать. Допустим, у Седова есть жена, и она окажется дома. И согласится со мной поговорить. Что я должна у нее спросить? Носил ли ее муж автомобильные перчатки? А почему бы и нет? Все это я могла спросить и у мужа Аллы, только почему-то растерялась, как последняя идиотка. Не ехать же к нему снова.

Седов жил в роскошном новом доме с туповатым на вид консьержем в подъезде. Я нахально заявила, что иду к Седовым и что меня ждут. Проверять консьерж поленился. Я поднялась на пятый этаж и позвонила в дверь, обитую вишневой кожей.

– Кто там? – раздался из-за двери тоненький детский голосок.

Все внутри меня обмерло, и я снова пробормотала что-то про частное детективное агентство, помахав перед глазком своими липовыми корочками. Дверь приоткрылась на ширину цепочки.

На меня смотрела изящная блондинка лет двадцати. На ней были шорты и короткий голубой топик.

– Вы… насчет Юры? – спросила она чуть слышно и закусила губу.

Я молча кивнула. Больше всего мне хотелось развернуться и уйти, но…

Какая разница, кто там Кросс на самом деле. Спасти его, а там…  Не судьба, выходит.

Девушка, как и муж Аллы, пригласила меня на кухню. Впрочем, при ярком свете я поняла, что не такая уж она и девушка, скорее, моя ровесница. Она назвалась Леной, предложила мне кофе. Хотя она старательно не смотрела в мою сторону, я заметила, что глаза ее странно блестят, и подумала, что Лена едва сдерживает слезы.

За кофе Лена рассказала, что они с Юрием были женаты всего два года, что он удачливый бизнесмен, но у него было много завистников и конкурентов. Ему неоднократно угрожали. А потом он пропал. Просто не вернулся домой с работы. И никаких следов.

Я начала задавать вопросы. И с каждым ее ответом все больше и больше убеждалась: Кросс не Юрий Седов. У него не было автомобильных перчаток и массажного коврика в машине, он терпеть не мог поэзию и жареную картошку, а еще не был крещен. И на проспекте Художников жил какой-то его знакомый, вместе с которым он ходил на футбол.

Когда я вышла из квартиры, во мне плескался совершенно неопределимый коктейль чувств. Конечно, главным ингредиентом было разочарование. Но, по крайней мере, я могла не чувствовать себя виноватой перед Леной, которая мне очень понравилась, и которую было очень жаль. Мне вообще не было нужды чувствовать себя виноватой ни перед кем. Только разочарованной и страшно одинокой.

Вернувшись домой, я на автопилоте сварила кофе и села за стол.

– Что это у тебя? – спросил Кросс.

– Где?

– Целый клок волос слева отрезан. Да так неаккуратно.

Схватившись за волосы над ухом, я понеслась к зеркалу. И правда, целая прядь над ухом была криво срезана. Но каким образом? Еще утром все было в порядке. Кто мог это сделать, да еще так, чтобы я ничего не заметила? Как ни ломала я голову, так ничего и не смогла сообразить. После долгих мучений мне удалось заколоть волосы так, чтобы неровный хвост не бросался в глаза. При этом я посмотрела на мочку уха, когда-то проколотую и давно заросшую, и вдруг вспомнила о найденной в квартире Аллы сережке.

Что-то такое вдруг всколыхнулось в моей несчастной голове. Что-то такое я читала об этом. И связано это было как раз с лесбиянками!

Навести справки было не у кого. Разве что…

– Кросс, – вкрадчиво начала я, вернувшись в кухню. – Ты не знаешь случайно, кто носит серьги в виде топорика?

– Это же лабирис, – фыркнул Кросс. – Опознавательный лесбиянский знак. А что?

– Ничего, – огрызнулась я и поставила кроссовки перед собой на стол.

– Что ты собираешься делать? – заволновался Кросс.

Я молчала. Назвать его Аллой – и все кончится. Интересно, как это будет выглядеть? Прямо предо мной на столе появится эта самая девица? Да не все ли равно. Главное, чтобы она не оказалось голой, а то ведь еще и одевать ее во что-то придется.

Я уже открыла рот… И снова закрыла. Что-то мне не давало это сделать. Я сняла Кросса со стола и поставила обратно на подоконник. Завтра.

Спала я отвратительно. Дождь барабанил по карнизу, я вертелась с боку на бок, а в короткие промежутки дерганного, рваного сна видела одно и то же: Кросс превращается не в человека, а в жуткое чудовище, которое с радостным похрюкиванием начинает меня пожирать. В конце концов я встала и прочитал молитву Киприану и Иустине. После этого уснула, как мертвая, и чуть не проспала.

Рабочий день тянулся, как резиновый. Ничего, думала я, вяло сортируя пациентов, вот приду домой, расколдую Кросса и отправлю его, то есть ее, по месту жительства. И все.

– Здравствуйте. Вы Катя?

Я подняла голову. Рядом со стойкой смущенно топтался пожилой мужчина. Довольно скромно одетый и плохо подстриженный. Явно не наш клиент.

 – Моя фамилия Косторезов, я в университете преподаю, на филологическом факультете. Галя Матвеева сказала, что вы искали тех, кто учился в 60-е годы. А я тут живу недалеко, решил зайти сам, чтобы вас не утруждать.

Я вспомнила, что один из преподавателей с романской кафедры, учившийся, предположительно, одновременно с колдуном, как раз был в отпуске, когда я приезжала в университет. По счастью, фотография так и лежала у меня в сумке. Взяв ее в руки, Косторезов заулыбался:

– Ну да, это Женька и Славка Кузнецовы. С Женькой мы в одной группе учились, а Славка на восточном факультете.

– А вы… что-нибудь о них знаете? – мой голос предательски дрогнул. – Ну, где они сейчас?

– Насчет Славки ничего не скажу, не знаю. А вот Женьку видел в прошлом году. Он какой-то, вроде, экстрасенс, целитель Епихарий, большие деньги загребает.

– Епихарий? А какие-нибудь координаты? Ну, телефон хотя бы?

– Хотите подлечиться? – подмигнул Косторезов. – Не доверяете официальной медицине?

Он достал потрепанную записную книжку, полистал.

– Телефона нет, а вот адрес могу сказать. Проспект Художников, дом 31…

– 31?! – перебила я. – Может, 33?

– Нет, точно 31. Я же у него в гостях был.

Я подумала, что точно рехнусь. К колдуну-то ведь ходили в 33-ий дом!

– А это его квартира, собственная? Или снимает? – осторожно поинтересовалась я.

– Конечно, собственная. У него там прямо такое магическое гнездо. Он ведь у себя дома пациентов принимает. И знаете, что странно? Я бы не удивился, если бы его брат стал магом, он еще в универе умел головные боли снимать, всегда знал, где нужный билет лежит, ну и прочую ерунду. Опять же всякой восточной мистикой увлекался. Женька-то, он такой рациональный был…

Дальше я уже не слушала. Вот так вот. Колдунов было два. Два брата-акробата. Один из них заколдовал Кросса. Тогда вполне можно предположить, что второй его выкрал и продал мне. За что и поплатился. Головой. Подумаешь, братья! Разве колдуна родственные чувства остановят? И жили они рядышком. А ведь участковый сказал тогда что-то вроде "развелось в каждом доме по колдуну", а я и не поняла, к чему это.

Впрочем, не все ли равно теперь, а? Ведь я же знаю, кто такой Кросс. Колдун, кто бы ты там ни был, умойся!

Спровадив Косторезова, я начала собираться домой.

Что-то было не так. Я это чувствовала.

Я шла от метро пешком, и каждый шаг давался мне с великим трудом. Может, все дело было в полубессонной ночи, может, в том, что я почти ничего сегодня не ела. Или в волнении? На меня опять начала наваливаться душная паника, совсем как во дворе колдунского дома.

Мне нужно было перейти узенькую тихую улицу Фомина. Я остановилась пропустить грузовик и вдруг почувствовала сильный толчок в спину. Потеряв равновесие, я полетела прямо под машину.

Вот так и бывает, промелькнуло в голове…

– Твою мать!

Там много было еще всего разного сказано. Из всего этого я поняла, что почему-то все-таки жива. Открыла глаза и увидела перед самым носом грязный бампер.

Водитель с перекошенной физиономией рывком поднял меня с земли и яростно затряс.

– Меня толкнули, – пискнула я.

– Кто?! – заорал водитель. – Смотри, никого нет вокруг. Нажрутся и прутся под колеса.

Вокруг действительно не было ни души. Впрочем, тот, кто толкнул меня под машину, вполне мог быстро отбежать и спрятаться за ларьком.

Каким-то образом мне удалось выбраться из его цепких лап и доковылять до своего подъезда. Разбитое колено сильно саднило. Ощущение того, что за мной кто-то наблюдает, становилось все сильнее. Я тупо думала о том, что только что кто-то пытался меня убить, и почему-то это не вызывало у меня никаких эмоций, кроме удивления. Потом мне пришло в голову, что это как-то может быть связано с Кроссом.

Хватит. Надо срочно его расколдовать. Да, вот так по-глупому подойти и завопить во всю глотку: «Алла!».

А что, если я все-таки ошиблась? Кросс ведь так и не вспомнил, что произойдет, если я назову не то имя? Останется ли он навсегда кроссовками? Или вообще рассыплется в прах?

Достав из сумки ключи, я открыла дверь парадного. Какой-то мужчина поднялся на крыльцо, и я посторонилась, чтобы дать ему пройти. Меня с детства приучили не заходить в подъезд с незнакомыми мужчинами. Однако он резким движением вырвал из моей руки ключи, сдернул с плеча сумку и захлопнул дверь перед моим носом. Я едва удержалась на ногах.

Звонить в милицию? Телефон остался в сумке. Вместе с кошельком и – самое ужасное! – паспортом. Звать на помощь и бежать за ним? Но ведь надо еще в подъезд попасть. Я посмотрела по сторонам. Никого. Набрала на домофоне номер квартиры соседки, но никто не отзывался. Моим единственным желанием было сесть на ступеньки и завыть. Ну, еще побиться головой об стену.

Я начала трезвонить во все квартиры подряд, в надежде, что кто-то безалаберно меня впустит, не выясняя, кто я такая. Расчет оправдался. Однако слишком поздно. Дверь квартиры была распахнута, на пороге валялась моя сумка. Внутри было тихо.

На цыпочках я вошла в квартиру. Пусто. Кросс исчез.

Этот человек шел за мной от самого метро. Вот откуда это ощущение, что за мной наблюдают. Это он толкнул меня под машину. Ему нужен был Кросс. А я – мешала.

Я совершенно не рассмотрела его там, на крыльце. Кажется, невысокий и не очень молодой, но крепкий, подтянутый. Кому может понадобиться Кросс? Только тому, кто его заколдовал. Мамочка, мне же только что сказали его фамилию!

Я даже заскулила от умственного напряжения – и вспомнила. Кузнецов. Или Евгений, или Вячеслав. И живет он в доме 31. Или все-таки жил в 33? Надо было спешить. Страшно представить, что колдун мог сделать с Кроссом. Может быть, и так уже поздно…

Участковый!

Полистав телефонный справочник, я нашла номер опорного пункта. Трубку сняли сразу. Сбиваясь и задыхаясь от волнения, я напомнила участковому о том, как вместе с ним и Курбановым мы ходили в квартиру убитого колдуна.

– А-а, екстрасекс! – вспомнил участковый. – Что надо-то?

– Вы знаете, в какой квартире живет в 31-ом доме такой Кузнецов? Колдун?

– Знаю, конечно, – сердито буркнул капитан. – Достали меня колдуны эти.

– Надо срочно туда пойти. Понимаете, там будут… там будут в жертву человека приносить.

– Ладно сочинять-то! Ты-то откуда знаешь?

– Знаю! – я едва сдерживала истерику. – Надо быстрее!

– Хорошо, – сдался он. – Подходи.

Я выскочила из дома и понеслась, едва снова не попав под машину. Капитан ждал меня у 31-го дома. Мы поднялись на третий этаж, и он решительно нажал на кнопку звонка. Никакого эффекта. Капитан пожал плечами, но я посмотрела на него так умоляюще, что он принялся звонить снова.

– Кто там? – раздраженно спросили за дверью.

– Участковый. Откройте, Евгений Васильевич. Вы же знаете, что в экстренных случаях обыск можно проводить и без ордера. Пригласить опергруппу, или сами откроете?

Дверь открылась. На пороге стоял рыночный гриб-мухомор, закутанный в черную шелковую хламиду, и смотрел на меня ненавидящим взглядом. Присмотревшись, я поняла, что ошиблась. Старик, продавший мне Кросса, был сморщенным доходягой, а этот выглядел пожилым джентльменом с аристократической выправкой. Брат-близнец… А не он ли толкнул меня под грузовик и вырвал в дверях сумку с ключами?

– На вас опять жалобы, Евгений Васильевич, – участковый отодвинул колдуна в сторону и вошел в прихожую. – Я могу осмотреть квартиру?

– Пожалуйста, – ледяным тоном ответил тот.

Мы вошли в комнату, и первое, что я увидела, был Кросс. Кроссовки сиротливо стояли в центре большого стола. Рядом валялись нож и ножницы.

– Алла! – не раздумывая, завопила я.

Раздался громкий противный свист, стол заволокло густым туманом. Через несколько секунд он рассеялся, и я увидела сидящую на столе Аллу Румянцеву. Абсолютно голую и растерянно озирающуюся по сторонам.

Колдун захохотал. Выглянувшая из-за драпировки женщина – тоже. Оставив их разбираться с участковым, я схватила Аллу за руку и вытащила в прихожую. Сняла с вешалки какой-то плащ, накинула на нее и вывела из квартиры.

– Спасибо! – сказал… сказала Алла, когда мы пришли ко мне.

– Не за что, – каменно ответила я.

– Кать… – Алла поежилась и плотнее запахнула плащ. – Я все равно ничего не помню. Абсолютно ничего, кроме того, что уже вспомнил. Вспомнила… Я не могу поверить, что я – женщина.

Я молча пожала плечами и пошла в комнату. За последние дни я, казалось, смирилась с тем, что Кросс – это Алла, но мне все равно было очень тяжело.

Надо было ее во что-то одеть. Мое белье ей, пожалуй, подходило, а вот с остальным проблема. Она же сантиметров на двадцать меня выше. Я достала длинную «церковную» юбку и мешковатую кофту. В конце концов, ей только до дома добраться. Вот с обувью проблема, конечно. По счастью, у меня валялись мамины сланцы, которые она надевала вместо тапок, когда приходила в гости.

Кросс, то есть Алла с ужасом взяла в руки бюстгальтер.

– Я даже не знаю, как это надевать.

– Ничего, вспомнишь.

– Катя… – Алла отшвырнула бюстгальтер и подошла ко мне. – Ты не представляешь, как мне плохо сейчас. Я ведь правда полюбил тебя. Так надеялся, что снова стану человеком, и…

Меня передернуло, и я поспешила отодвинуться.

– Алла, ты извини, конечно… Я не зря тебя про сережку-топорик спрашивала. Я ее в твоей квартире нашла. Все просто. Мне тоже очень жаль. Я тоже на что-то надеялась. Глупо, наверно. Только с женщиной я… Нет, никогда.

Алла неловко оделась, и мы отправились к ней домой. Всю дорогу мы молчали. А о чем, собственно, было говорить?

Муж Аллы открыл дверь и замер, глядя на нас совершенно сумасшедшими глазами.

– Вот, – я неловко подтолкнула Аллу вперед. – Она, правда, память потеряла, но…

Процедив сквозь зубы замысловатое ругательство, он вдруг резким движением втолкнул нас в квартиру. Алла взвизгнула, удар массивным зонтом-тростью пришелся ей по плечу. Каким-то чудом нам удалось прорваться в спальню и забаррикадировать массивную дверь ножкой стула.

– Звони в милицию! – крикнула Алла, навалившись на ходившую ходуном от мощных ударов дверь. – Вот телефон.

Милиция прибыла на удивление быстро. Им даже не пришлось ломать входную дверь – Аллин муж просто забыл ее закрыть. Его забрали. Я оставила свой телефон и пообещала по первому же требованию явиться в качестве свидетеля. Наскоро попрощалась с Аллой и ушла – с надеждой, что больше никогда ее не увижу. По дороге вспомнила, что «гостевая» бутылка конька пуста, купила новую и напилась до поросячьего визга.

Ближе к обеду следующего дня меня разбудил телефонный звонок. С трудом мне удалось сообразить, что меня срочно просят приехать в отделение милиции, куда вчера отвезли мужа Аллы. Кое-как собрав себя веничком на совочек, я доехала до места. Первой, кого я увидела в кабинете, была Алла – нелепо одетая и плохо причесанная.

Занеся в бланк мои паспортные данные, усатый милицейский чин поинтересовался:

– Вы знаете эту женщину?

– Это Алла Румянцева, – кивнула я.

– А вот гражданин Анатолий Румянцев сознался вчера, что убил свою супругу Аллу Румянцеву, застав ее в постели с… женщиной. Тело вывез за город и спрятал в лесу. И сегодня утром мы обнаружили труп в указанном месте. Мать Румянцевой и партнерша опознали тело. Что скажете?

Я посмотрела на Аллу, которая сидела на стуле, уставившись в пол.

– Я случайно с ней встретилась. Она сказала, что потеряла память. Мой знакомый… – тут я запнулась, не желая подставлять Котика, – мой знакомый выяснил, что в базе данных пропавших без вести есть похожая женщина. Вот и все.

Нас пытали еще часа полтора, подозревая в каком-то сложном мошенничестве, если только не в причастности к убийству. Когда мы вышли, наконец, на улицу, Алла поплелась за мной. Впрочем, ей все равно некуда было деваться: когда за ней приехали, квартиру опечатали.

– Значит, я не Алла Румянцева, – растерянно сказала она. – И что теперь?

– Значит, я ошиблась, – буркнула я. – Но ведь все сходилось. Или почти все. А что мне еще оставалось делать? Тебя порезали бы на куски и выбросили в мусоропровод. Вопрос, что теперь с тобой делать? Тебе негде жить, ты неизвестно кто, да еще в придачу мужчина в женском теле.

То, что Кросс все-таки оказался не лесбиянкой, радовало. Но он все равно фактически женщина. Влюбленная в меня. Фу! Что в лоб, что по лбу!

– Ты знаешь, – она вдруг остановилась и с надеждой посмотрела на меня. – У меня такое чувство, что я вот-вот что-то вспомню. Что-то очень важное. Как будто все за дымкой какой-то. Послушай, может, нам еще раз к твоему священнику съездить?

Я не думала, что это поможет, но послушно позвонила Димке и кратко изложила последние события.

– Приезжайте, – сказал он.

Молебен шел своим чередом. Алла – или Кросс? Я совсем запуталась! – стояла, наклонив голову, и шепотом повторяла за Димкой слова молитв. Я чувствовала себя совершенно выпотрошенной, тупой и равнодушной. И вдруг… Я поймала ее – его? – взгляд, и меня словно захлестнуло теплой волной.

«Господи! – взмолилась я так, как, наверно, еще никогда не молилась. – Помоги ему! Помоги нам! Ведь я тоже полюбила его. То теплое и доброе, что есть в нем, то, что неподвластно никакой темной силе».

Наконец Димка закончил и вопросительно посмотрел на нас. Кросс расстроенно покачала головой. Я закусила губу, пытаясь удержать слезы.

Мы вышли из церкви и остановились у ограды.

– Кать, – прошептала вдруг Кросс, – кажется, это моя жена.

Я обернулась и увидела… жену Юрия Седова Лену. Она шла к нам мягкой кошачьей походкой, хищно улыбаясь. И тут передо мной словно молния сверкнула. Голая Алла на столе, ошалелый участковый, хохочущий колдун – и женщина, согнувшаяся от смеха. Я тогда почти совсем не обратила на нее внимания, но теперь не могла понять: как же я могла ее не узнать?!

– Значит, ты?.. – не веря себе, выдохнула я.

– Подожди! – Кросс остановил меня. – Слушай внимательно. Я все вспомнил. Только сейчас. Когда ее увидел. Это она. Она давно всякой ерундой занималась, оккультизмом всяким. Я хотел с ней развестись. У нас давно уже ничего общего не было, а эти все ее штучки магические мне вообще противны были. Я подал на развод. Она не возражала. Я хотел ей квартиру купить. Она сказала, что нашла подходящую. Мы поехали посмотреть. А там… В общем, мы выпили с хозяином вина, и… Заклятье наложила она. Хозяин квартиры был ее наставником. Когда ты ошиблась, то я превратился в того человека… Ну, о котором ты думала, что я – это он. То есть она. А теперь ты можешь вернуть мне мой настоящий вид и память, если назовешь мое настоящее имя – и ее.

Лена стояла в двух шагах от нас, оскалившись, как разъяренная кошка.

– Юрий, – сказала я. – Е…

– Стой!  – закричал Кросс. – Она не Елена, а Леонелла.

– Леонелла, – повторила я и зажмурилась.

А когда открыла глаза, Лена пропала. На земле лежали мои бело-голубые кроссовки, а прямо передо мной стоял никто иной, как Юрий Васильевич Седов собственной персоной. И я не смогла сдержать идиотской ухмылки, потому что он был одет в одежду Аллы. Впрочем, это было абсолютно неважно, потому что он притянул меня к себе и крепко обнял…

– Ну и дела!

Мы, как по команде, вздрогнули и отпрянули друг от друга.

Рядом с нами стояла благообразная бабуля в бежевом вязаном платье и старомодной соломенной шляпке с вишенками. На поводке она держала йоркширского терьера с подвязанной бантиком челочкой.

– С ума сойти можно! – бабуля ошарашенно качала головой. – Ну когда мужик с мужиком, одетым в бабскую одежду, целуется, это хоть и противно, но понятно. Один из них просто голубой, а другой – трансвестит. Или две девки – значит, татушки. А вот когда девка целуется с мужиком, одетым в женские тряпки, – это-то как называется?

Мы и подошедший к нам Димка дружно фыркнули. Бабка перевела взгляд на него и расстроилась еще больше:

– Да еще и священник с ними! Наверно, из тех, кто голубых венчает. И куда только мир катится? А потом еще удивляются, что льготы отменяют и квартплату повышают.

Продолжая ворчать и оглядываться, она пошла прочь, таща за собой упирающегося терьера. Юра обнял меня за плечи, и я почувствовала, что таю, как эскимо на палочке.

– Когда придете венчаться… То есть если придете венчаться, – улыбаясь, Димка покачивал кроссовки за шнурки. – А мне почему-то кажется, что вы придете. Так вот, на венчание, пожалуйста, оденьтесь поприличнее…