Текст книги "Сталинка(СИ)"

Автор книги: Татьяна Буденкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

В обед пришел начальник участка. Вызвал Костю на улицу:

–Я трактору солярки выделил, мы тут обойдёмся. Давай устраивай на санях и в больницу. Помрёт и баба и дитё. Фельдшер говорит, срочно надо. Ждать больше нечего. Не разродится сама.

Костя рванулся в комнату:

–Оля?

–Дуся я, Евдокия... -а-а-а!!!!

–Дунюшка, трактор снарядили. Я счас там тебе тёплое гнездо устрою и в больницу, в Удрей. Ты не бойся. И я, и фельдшер, мы с тобой поедем.

–Туда сколько километров, больше пятидесяти будет? – спросила прерывисто, хватая воздух ртом. Прикрыла глаза.

–Ну, я пошёл, надо сани тепло устелить.

–Нет. Никуда я не поеду. Мне что там смерть, что тут.

–О ребёнке подумай. Он– то за что погибать должен? – остановился в дверях, не в силах перешагнуть порог: – Другого выхода нет...

–А-а-а-а!!! Если и спасут ребёнка – отберут, – то ли пот, то ли слезы катились мелкими капельками по вискам и капали на подушку: – а мне всё равно – гибель...

–И не думай! С такими мыслями – точно каюк! Всё бабы рожают... да не терпи ты! Кричи!!! Может с твоим криком-то он быстрее на свет выйдет?!

Вернулся фельдшер.

–У трактора, как назло, что-то полетело. Терпи, Дунюшка. А лучше рожай, поспешай. Потому как пока тракторист наладит поломку, потом дорога... а и в дороге на морозе... сани-то открытые.

–Я там полог сооружу.

–Ох... ладно. Вторые сутки на исходе. Всё, что было в моих силах... в больницу надо... на операцию, – и ушел, будто сам был виноват в тяжёлых родах.

Миновала ещё одна ночь. Костя сидел на табуретке возле кровати. Как чуть успокаивалась жена, дремал и он.

Рано утречком прибежал встревоженный фельдшер.

– Не может он его отремонтировать! Не может! Слей на руки, да выйди.

Костя стоял на крыльце барака. Мысли бежали урывками. До зуда в руках ощущал, как кулак впечатывается в морду того, неизвестного ему следователя, избивавшего его жену, хоть и не рассказывала она подробностей, но и услышанного хватило, чтобы понять, не прошли побои даром. Сказывается и как она замерзала у дороги под ёлкой. И теперь вот... ребёнок, его ребёнок...

– Неужели, Господи, попустишь? Дашь погибнуть в муках двум душам? – Неверующий прежде ни в бога, ни в чёрта, шептал, подняв лицо к небу, просил не ради себя, ради матери и её ребёнка. И не заметил, как скрипнула дверь в коридоре, послышались шаги:

– Слышь? Везти поздно.

Костя сполз спиной по дверному косяку, в глазах потемнело.

– Чего расселся? Везти, говорю, поздно. Ребёнок в проход встал. Будь, что будет, пошли, поможешь.

Он еле поднялся на ватных ногах, да он поможет, он всё сможет! Лишь бы они были живы!

– Значит так, нагреем простынь над печкой, положим на живот, в виде бандажа... ты будешь чуток выдавливать ребёнка этой простынею, а я помогать на выходе. Сил у неё тужиться – больше нет. Хоть дите так, может, спасём.

– А она?

Фельдшер повернулся резко, зло:

– Раньше надо было думать! Она? Сделал своё дело...

– Это же человек родиться!

– А она не человек выходит? В таких муках погибает? Снял бы комнату в Удерее, там роддом. Ей операцию нужно делать! – фельдшер выбросил окурок: – Был бы молодой да зелёный, а то взрослый мужик и такое дело сотворил... бабу перед родами в глухой тайге! Эх!!! Чем только думал? Всё пошли, а то и дитё поздно спасать будет. Хотя и так... как Бог даст!

Ольгин крик стоял в ушах, заставляя сердце то замирать, то оглушительно стучать по рёбрам. Пот заливал глаза и капал с носа. Он смотрел на фельдшера, а тот командовал:

– Давай, ещё чуток... давай, ну... да-ва-а-аай!!!

– А-а-а!!! – Косте показалась, что он услышал детский крик в полной тишине. Ни одного другого звука не воспринимал его слух!

– С сыном вас, Константин Александрович. Давай, режь пуповину, – и фельдшер положил в приготовленную мягкую тряпицу орущий красный комок.

– Сын у нас? Слышишь? Сын! – он наклонился к жене: – Что?

– Пить...

Назвали мальчика Виктор.

После родов шла вторая неделя. В окно заглядывал снежный сугроб, да ветка берёзы, стынущая на морозе. Костя смотрел на жену. В лице ни кровинки. От белёной стены не отличается. Но Витюшку кормит исправно. Молока пока хватает. А вот сама тает на глазах. Про больницу слышать не хочет. Мужики на него как на изверга смотрят. Приходилось терпеть. Не скажешь же им, что для неё больница – это расстрел? На плите варилась картошка с тушёнкой. Он распечатал банку сгущенного молока, развёл с горячей водой:

–Попьёшь? – подал жене. И услышал, кто-то тихонько стукнул в дверь. Накинул рабочую фуфайку, вышел в коридор барака. Возле входа топтался тот самый старовер, в скиту которого скрывалась Ольга, перед тем как переехать в геологоразведку.

– На-кась. Это рыбий жир, по столовой ложке раза по три в день. А это травки. Тут к каждой писулька приложена, заваривай и пои жену. Бог даст, поднимется на ноги. А на мужиков обиды не держи... что так к тебе... они по незнанию.

– Вы-то откуда узнали про мою беду?

– Земля слухом полниться, – кашлянул в бороду: – И не гони её в больницу, это... не гони... Не вернётся она оттуда и сына не увидишь. Ты вот, – кивнул на свёрток, – делай всё как след, а там, Бог даст, обойдётся, – вздохнул, перекрестился и направился к выходу.

– Погодите! Вы-то почём знаете?

– Был я давеча на станции по делам... ищут её власти-то ищут. Спрашивали – не приходил ли кто посторонний женского полу? А как до нас по такому морозу добраться? Нет, говорю, из женского полу медведица и та в берлоге с самой осени.

И травяной взвар, и рыбий жир Евдокия принимала как ценное лекарство. Да, наверное, так оно и было для неё. И уже на третьи сутки в матовой белизне её щёк появился чуть уловимый розовый оттенок. Силы потихоньку стали возвращаться. Пора было подумать о том, как оформить сына. Ведь всех документов матери – свидетельство о рождении. Костя потерял сон. Ворочался по ночам, выходил покурить на мороз. И вдруг на крещенье засобирался.

– Ты куда?

– Никак ревнуешь?

– Вижу опять свой мешок достал и засобирался...

– Есть одна мыслишка... попробую сыну документ выправить.

– Что придумал? – Евдокия присела возле самодельной кроватки. Сын спал.

– Пока в точности обрисовать не могу. Но... крещение... хоть и советские времена, а празднуют всё одно, да и Новый год только что отметили... поди ещё головушка трещит... вспоминая старый Новый год. В общем, самое подходящее время...

– Ох, Костя!

– Ну что ты меня совсем за дурака считаешь? Вернусь – упрямо наклонил чёрную голову, – расскажу всё доподлинно. А пока воды тебе запас, дров нарубил. По морозу лишнего чтобы не ходила. Завтра трактор пойдёт. Я себе в санях место забил, – и хитро усмехнулся в усы.

Раскрасневшийся с морозу, черноволосый, черноглазый, усатый, высокий, крепко скроенный мужик ввалился в ЗАГС Удерейского районного центра. Пальто нараспашку. В одной руке бутылка вина, в другой – пакет с конфетами. Моложавая регистраторша хотела было одёрнуть нарушителя спокойствия, но он бухнул на стол бутылочку, пакет и распахнул руки в стороны:

– Это же откуда на нашу женатую мужскую голову такую женщину взяли и тут посадили? – и уставился на неё блестящими чёрными глазами.

– Вы зачем пришли? – и засмущалась. – Ну, то есть, по какому делу?

– Я? По делу? Это надо же? – весь его вид говорил, что теперь уже он будто бы растерялся. – Думал тут сидит старуха, а тут... вы.

– Да вы не смущайтесь. Я вас не съем. Так вы по какому вопросу?

И он всё так же, не сводя с неё глаз, полез по карманам...

– Сын у меня родился, зарегистрировать бы надо. А вы... тут до скольки работаете? – и продолжил поиски документов, выкладывая на стол содержимое карманов.

– У вас сын родился, жена значит есть...

– Ну, да сын родился. Так отец от того не ослеп. Красивых женщин вижу.

Регистраторша украдкой вздохнула. И лет сорок, и замужем не была. И детей нет. Женат? Сын родился? Ну и что. Она на чужую семью не зарится. Но может и ей кусочек женского счастья перепадёт? Своих-то удерейских мужиков знала наперечёт: кто с войны калекой вернулся, кто пьянь беспросветная, а кого жена на притужальнике держит, а тут такой – откуда только взялся?

– Вот, – он, наконец, шлёпнул перед ней паспорт и две каких-то бумажки.

Ну да, вот сейчас и посмотрит, кто таков и откуда взялся. Ага, геологоразведка, посёлок Бурный. Туда и дороги-то нет, только зимник. Так что до жены – семь вёрст до небес и всё лесом. А она вот и он... вот.

– Ну что ж? Давайте регистрировать. – Открыла толстенный журнал, макнула перо на красивой розовой ручке в чернильницу:

Отец – Буденков Константин Александрович 1910 года рождения, – повторяла вслух, всё что писала. – А мамаша? Где документы?

– Так вот, – он подвинул свидетельство о рождении.

– Вы что не расписаны?

– М...

– И всё равно мне нужен её паспорт.

– Расписаны мы... а паспорт... чёрт, куда же я его засунул? Неужели дома забыл? Вот же незадача. Придётся уезжать ни с чем. – И с сожалением глядя на регистраторшу, добавил: – Второй раз уже сама поедет. А я уж думал познакомиться с вами... поближе...неужели не судьба?

– Почему же не судьба? – она передёрнула плечами. – Свидетельство о рождении её есть – значит, год рождения и имя отчество установлено. А фамилия... очевидно ваше. Так что ехать ей сюда вовсе не к чему. Вот и справка от вашего фельдшера есть. Только что же вы сына с прошлого года никак не регистрируете? Дата рождения тут...

– А-а-а!!! – широко заулыбался он, – это же фельдшер Новый год ещё отмечает, вот и ошибся.

– М-м-м.. да.

– Поеду назад, пусть переписывает, старый пень! Вот и выходит... не судьба... – и с такой грустью посмотрел ей в глаза! – И вообще не везенье одно сегодня, встретил красивую женщину – так нет, катись домой! А и катиться только завтра. Пойду искать, где переночевать.

– Нет... уж! Я в журнал запись почти внесла, что теперь прикажите делать?

– Простите, Хрита ради! – и склонил перед ней чёрную шевелюру, чуть кося блестящим глазом: – Повинную голову меч не сечёт.

– Ох, диктуйте!

Ага, диктуйте?! А когда же тогда родился Витька-то? Кто же думал, что так обернётся? Он смотрел на неё и никак не мог решить: когда? Когда? Какую дату назвать? Надо бы сказать, что не мог жену оставить вот и припозднился, и не пришлось бы про дату рождения врать, вот же ляпнул... э... нет, про жену лучше не дразнить лихо, пока спит тихо. Да и чего уж, получилось, как получилось. И то, Слава Богу, если обойдётся!

– Ну что вы так смотрите? Прямо неудобно становится, – её щёки покраснели и даже кончики ушей налились пунцовым цветом.

– А первого января и родился. Вот пока праздник отмечали, то да сё... вот и задержался.

Она заполнила журнал, формуляр свидетельства о рождении, отдала ему, вернула его бумажки, приложив ещё одну маленькую записочку:

– Это мой адрес. До окончания рабочего дня ещё пара часов. Живу я одна, так что могу пустить переночевать... коли вам негде...

Это даже не радость, он просто ликовал! Какоё дело выгорело! Какое дело! Он готов был пуститься в пляс.

– И вино заберите. Нам не положено.

– Ну что вы? Я за вами зайду, а нам – он с нажимом высказал последнее слово, – а нам положено. Верно? Что же я буду плутать по райцентру? Вместе и пойдём. Простите, вас как по имени... отчеству?

– Елизавета Фёдоровна я, ну ваше имя отчество – мне известно. – Она улыбалась грустно и немного растеряно.

– Елизавета, стало быть? – и ему отчего-то стало жаль эту женщину. – У вас и имя красивое.

Больше в этот день никто никого не регистрировал. Никто не родился и никто не умер. Елизавета Фёдоровна сидела за столом, одна в своём рабочем кабинете и смотрела в темнеющее окно. Зимой в Сибири сумерки наступают рано. Вот так и в её жизни. Только что была молодая и красивая и парни вились возле неё... Да нет, нет! Она не приукрашивает! Перед самой войной даже замуж один предлагал, собирался дом собственный строить... а она, она тогда любви ждала, чтобы как в книжках, чтобы он цветы приносил, вечером при луне красивые слова говорил, а он... вместо цветов чулки подарил. Сказал, коли дом строить, то копеечка к копеечке подбираться должна, а чулки – вещь полезная. И так ей тогда не по себе стало, что просто больше видеть его не могла. Отец ругался, что вот останется девкой – вековухой, будет знать! И точно, теперь знает. Отец как ушел на фронт – так ни одного письма они с матерью не получили. Потом пришла бумага, что пропал без вести. Мать решила поехать по госпиталям, где совсем тяжёлые без рук, без ног лежат, думала, может там его найдёт. Не нашла, так и осталась сиделкой в военном госпитале, откуда писала ей письма и всё просила внука или внучку родить.

Хлопнула дверь:

– Елизавета Фёдоровна? Не пора ли домой?

– Да, да, конечно. Простите, вот задержалась... дела. – И накинула на голову пуховую шаль: – Пойдёмте.

Они шли по улице, и ей казалось, что живут они вместе уже много лет, просто он уезжал в длительную командировку и вот теперь, теперь вернулся! Она старалась шагать рядом, но не успевала за его шагом и чуть не поскользнулась, а он, он взял её под руку! Она поправила сбившуюся шаль, заглянула ему в лицо:

– Надо бы в булочную зайти, дома хлеба – ни кусочка.

– Ну да, на одних конфетах далеко не уедешь, – деловито кивнул он.

Она оглянулась, ей так хотелось, чтобы по улице шли люди, чтобы пусть и не знакомые, но думали, что идёт семейная пара.

***

Константин проснувшись, лежал, не открывая глаз, ни в силах отойти от ночных воспоминаний и не очень понимая – где он? Металлический скрежет удивил и заставил прийти в себя. Это же они с женой и ребятишками в Красноярске у родственников в гостях. Прислушался, под окном дребезжал по рельсам трамвай. Семья двоюродного брата Геннадия ещё спала. Жены рядом не было. И он, стараясь не скрипнуть панцирной сеткой, осторожно поднялся и вышел из комнаты.

Евдокия, будто каменная статуя, сидела на кухне возле давно остывшей печки. Он, осторожно ступая босыми ногами по холодному крашеному полу, подошёл к кухонному окну, открыл форточку, закурил:

– Светает, – зябко поёжился, – иди, ложись, хоть чуть дремани. На рассвете самый сон.

Она поставила кружку, которую держала в руках, изредка отпивая из неё маленькими глотками:

– Костя, не надо бы Ивану Соловьёву видеть меня.

– Нормальный мужик, – посмотрел на неё, прищурившись, – в чём дело?

– Когда работала на стройке, ну когда японцу обтир дала ноги замотать, он тоже там работал прорабом. А если узнает меня? Помнится, как-то пришлось по работе столкнуться. Что если вспомнит?

– А я-то думаю, что же ты ушла с Петровной на кухню будто спряталась... выходит так и есть. Ну, он весь день на работе, а вечером... ты права, лишний раз на глаза ему лучше не показываться.– Выбросил окурок в печь, захлопнул форточку, обнял её за плечи: – Пошли спать.

– Костя, а главное-то из-за чего мы сюда приехали? Как? Весь вечер на людях, я и спросить не могу.

– Ну, пошурудил я старые связи... – вздохнул, затянулся папиросой, – опять же я-то им толком ничего рассказать не могу – кто их знает? Столько лет не виделись. Не хотел тебе пока говорить, может, что новое скажут завтра, но, похоже, навряд ли.

Она смотрела на него, сцепив на груди руки.

– Гражданка Резенова до сих пор в розыске. Тело-то твоё не нашли. Значит, закрыть за смертью обвиняемой не могут. Вот и висит в розыске. И значит, в Корсаково – ни ногой.

– Господи, но ведь столько времени прошло?!

– Хм, если преступник в бегах, срок давности приостанавливается.

Она высвободилась из-под его руки, подошла к окну. Серое предрассветное небо смотрело ей в лицо.

– Сколько же я могу рвать свою душу, глядеть в небо, и только так разговаривать со своими детьми? Сколько? – сдавленно шептала, так и не разжав рук.

– А наши что, не дети?

– Наши при нас! А доченьки, мои доченьки... я их до сих пор во сне маленькими вижу, а годы-то, годы идут! – из не мигающих глаз одна за другой по блестящим дорожкам катились слёзы.

–Водички дать?– отпил сам из кружки, протянул ей:

– Помнишь, рассказывал, что встретил земляка из Юксеево?

–Это который тебе рассказал, что тётка твоя вышла замуж и живёт теперь в Красноярске?

–Ну да. Это он про тётю Нюру, мать Геннадия рассказывал. – Отпил ещё из кружки, смочив пересохшее горло: – Тётя Нюра, мать Геннадия, и моя мама – родные сёстры. Я адрес тёти Нюры у Геннадия взял. Съезжу, может, она что про моих знает? – кашлянул в кулак, откинул назад чёрную, с проседью по вискам, шевелюру.

–Тебе и про сына приходил ответ.

–М... да, только мне от того ответа не легче.

–Хоть знаешь, что жив.

Он молчал и думал, что раз сведения по Артуру Константиновичу Буденкову предоставлены быть не могут, то где же и кем служит его сын?

Провёл рукой по лицу, как бы пытаясь успокоить душевную боль: – Пошли, а то ещё немного и соседи просыпаться начнут, а я в подштанниках. – Погладил её вздрагивающие плечи: – Знаешь, я тихонько схожу в Корсакво, но без тебя. Всё, не смотри, не смотри на меня так! Сказал без тебя! Понимать должна, и девчонкам не поможешь и этих осиротишь! Узнаю как здоровье, опять же деньжонок передадим, – и повёл её в комнату Кузьминых, пусть хоть немного поспит.

Кое-как улеглись на узенькой кровати, панцирная сетка продавилась будто гамак:

–Ничего, зато ближе друг к другу – улыбнулся ей. А самому вдруг прямо напротив окна воображение нарисовало военного в новеньком белом армейском полушубке. Он набрал воздуха, сжал губы, чтобы не застонать. Мужик всё же...

Это было прошлой зимой. В Черногорке, где тогда располагалась их геологоразведочная партия, он проводил планёрку на своём участке. Дым стоял коромыслом. Дверь приоткрылась и заглянула бухгалтерша, сидевшая в соседнем помещении:

–Константин Александрович, тут вас какой-то военный спрашивает.

Он вышел из кабинета, бросив на ходу:

–Не расходиться, я сейчас!

Посреди комнаты стоял высокий молодой военный, подтянутый, в новеньком белом овчинном полушубке. Шапку со звездой держал в руке, второй свободной, провёл по аккуратно стриженой чёрной шевелюре:

–Вы ко мне? – ещё не отойдя от пыла планёрки, спросил он.

Военный, молча, кивнул.

–Я сейчас, минуту. Только людей отпущу... – он шагнул назад в кабинет и почувствовал, как странно и резко заболело сердце.

–Все свободны, – бросил скороговоркой и выскочил в бухгалтерию. Но, военного там уже не было. Как был, раздетый бросился на улицу. От крыльца отъезжала черная "Победа". Подумал, что этот автомобиль ГАЗ-М-20, увозит... его старшего сына. Кинулся следом по заснеженной дороге:

–Артур! А-а-а-р-ур!!! – Морозный воздух перехватил дыхание, закашлялся, а машина скрылась за поворотом. Не в силах остановиться, так и бежал без шапки, в пиджаке вслед за той машиной.

Догнать! До-о-гнать!!!

–Артур, Артур, где же ты? Отзовись...

–Костя, ты что?

–Так, приснилось.

Но сон пропал. Он старался лежать тихо, чтобы не мешать жене, однако воспоминания разбередили душу и он, устроившись поудобнее, вглядывался в предутренний полумрак. Нет, лучше о чем другом думать, а то сердце ноет невтерпёж. А воспоминания – как на подбор! Вдруг вспомнилось, как тогда, в Удерее, утром уходя от Елизаветы, прощался, не кривя душой. А она...

–Вот, ключ от дома. За приступком гвоздик есть, там и будет висеть.

–Лиза...

–Да нет, нет! Ты не волнуйся. Я же всё знаю... по документам. Ну, мало ли, вдруг проездом будешь, а... и переночевать негде. Так вот... я так, на всякий случай.

Однако жизнь столкнула ещё раз. И вот опять выплыло в памяти! А тогда его одолевали сугубо приземлённые мысли. Так, что имелось в наличии? Свидетельство о рождении ребёнка, в котором вписаны отец и мать. Есть паспорт отца, нет паспорта матери... Но есть свидетельство, которое выдается только по паспортам родителей! Значит, когда получал свидетельство – оба паспорта были? Были, раз получил! Были, а один сплыл... куда? То ли потерял, то ли украли. Кто знает? Это теперь... в милицию надо топать. Нет, пока рановато. Где это чуть свет у тебя паспорт дёрнули? А до вечера далеко. На улице не лето. Идти назад к Елизавете? Так, во-первых, она на работе, а во-вторых, если бы и не на работе... была бы гулящая какая, а то одинокая и несчастная. А с чего ей счастливой-то быть? Уходит – одна и приходит – никто не ждёт. Собачья будка под крыльцом и та пустая. Говорит, был отцовский кабель, да помер от старости. Так что к Елизавете ни ногой. А вот если где за рюмочкой другой... с новыми знакомыми, а потом хватился... то это другой разговор. До обеда он бродил по улочкам районного центра, заходил в магазины, грелся, рассматривая товар. Даже одеколон "Кармен" купил. После обеда натолкнулся на небольшую забегаловку, в которой уже находилась пара небритых мужиков желающих похмелиться за чужой счёт. Разговор за жизнь завязался сам собой. Ближе к вечеру в небольшое помещение набилось множество разношерстного люда. Он посидел ещё чуток, рассчитался так, чтобы продавец за стойкой видел и паспорт, и деньги в нём. Вышел, потоптался у крыльца и направился в милицию.

В милиции хмурый дежурный только вздохнул:

–С виду серьёзный мужик, а пьёшь с кем ни попадя? Чем думал?

–Да, вроде и ни на кого не грешу. Но, вот: мой паспорт тут, свидетельство о рождении тут. А паспорта жены нет. Я в нём деньги хранил. Помню, когда уходил – паспорт был у меня, я из него деньги достал и за всех рассчитался, я же угощал! Всё-таки сын родился! Потом положил его в карман пальто и вышел. Зашёл в магазин, жена мыла купить просила, полез за деньгами, я же говорю, они у меня в паспорте жены лежали, а ни паспорта, ни денег.

–Да всё как всегда. Чего ж тут не понять? С кем выпивали – узнать сможете?

–Ну, мужики как мужики...

В общем долгий и нудный разговор закончился тем, что выдали справку о том, что паспорт Буденковой Евдокии Ивановны похищен. И сказали, что если не найдётся, то пусть она с этой справкой и со свидетельством о рождении едет получать другой.

–Да куда ж она с грудным дитём поедет?

–А это уж пусть тебе спасибо скажет! – оборвал его дежурный опер. Но помолчал и добавил: – Пока мы ищем. А ей не к спеху. Опять же, у неё справка есть, ну а потеплеет, если не найдется... тогда и поедет.

–Может, найдётся?

–Бабка можилась, да скорёжилась! Ты же говоришь, назад возвращался, искал, не потерял ли? Нашёл? Поди, и деньги все пропил?

–Ну... – и виновато потупился, – к нам трактор с санями возвращаться будет, так я с ним. Обойдусь... как-нибудь.

Тогда казалось – всё, дальше проще. Однако правду говорят, когда кажется – креститься надо! Ну, так он же коммунист! Хоть и восстановленный... из врага народа. Как же ему креститься? Усмехнулся в темноте. Подрастал сын Витька, второй год шёл. Евдокия опять была беременная, ждали второго ребёнка. С одной стороны Константин радовался прибавлению семейства, душа отогревалась от пережитых потерь, с другой – оставался нерешенным вопрос с паспортом Евдокии. Что имелось в наличии? Свидетельство о рождении Евдокии, свидетельство о рождении Витюшки и самое главное, это справка, которую он сумел получить, о том, что паспорт Евдокии украден. А также был в наличии его собственный паспорт. Рассудив, что этих документов вполне достаточно, чтобы получить паспорт жене и, наконец, хоть как-то легализовать её положение, а положение... было на девятом месяце беременности. Если протянуть и далее, то опять возникнет проблема с регистрацией теперь уже второго ребёнка. Так что откладывать решение этого вопроса никак невозможно. Но и осуществить его тоже не так-то просто. Паспорт получать должна была ехать Евдокия собственной персоной. И всё бы ничего, но посёлок Ямный, так называлось место, где стояла их геологоразведка на тот момент, был приписан к Удерейскому району, административный центр которого находился в Кежме, а Кежма находилась на противоположном, правом берегу реки Ангары, крутой нрав которой был хорошо известен Константину. На дворе стоял май. После праздника Победы прошел ледоход, но даже в середине мая по реке плыли отдельные льдины.

Деревянная лодка, из сложенных внахлёст просмолённых досок, качалась на ангарских водах будто поплавок. Константин стоял в лодке с багром, чтобы отталкивать наплывающие льдины, хозяин лодки сидел на вёслах. Евдокия, прижав к большому животу Витюшку, сидела на скамье лицом к нему. И почти добрались до середины реки, как вдруг налетел верховик! Ветел ударил в борт, хорошо гребец был опытным и правил наискосок против течения, удержал. Евдокия сильнее прижала к себе сына, накрыла его от ветра своим платком. Лодку швыряло будто игрушку, Константин, чтобы удержаться самому и помочь гребцу удержать равновесие лодки, уперся ногами в борта. И не понять было, то ли приближается берег, то ли так и кидает её по стремнине. Наконец волна с разбега швырнула лодку на мелководье. Слава Богу, все живы! Договорились с хозяином лодки, чтобы подождал их возвращения, и отправились получать паспорт... в паспортнорегистрационный отдел, где работала Елизавета.

–Здравствуйте, возможно, вы меня не помните? – лукавил Константин, – в тот раз я паспорт жены забыл, и вы меня здорово выручили. Я очень помню ваше отношение... к нашей семье.

–Да, да... я тоже помню вас. – Елизавета оглядела стоявших у порога Евдокию и Витюшку. – Вы проходите, присаживайтесь, – обратилась она к Евдокии, увидев её живот.

–Так вот, я не забыл тогда паспорт, а у меня его украли. Вот и справка из милиции имеется. Так что надо бы получить новый.

Константин видел, как трудно Елизавете сдержать волнение, как тяжело даётся ей такая встреча, а Евдокия вдруг побледнела и обхватила живот руками:

–М...м...м...

–Я сейчас, сейчас... – крутила Елизавета ручку телефона. – Скорая? Тут женщина рожает! – И уже обращаясь к нему: – Давайте документы, пока скорая едет... – раскрыла журнал, достала бланк паспорта, – распишитесь тут и тут, – указала кончиком ручки, – вас отвезут в роддом, я, как положено, оформлю документы и отдам их вашему мужу. Нет, пониже расписывайтесь, мне нужно место для внесения записи.

Когда в скорую усаживали Евдокию, Константин вдруг спохватился:

–Тьфу, шапку забыл! Я сейчас! – и кинулся назад.

–Лиза... ты... ты прости меня, если можешь... – она стояла у окна, прижавшись лбом к отпотевшему стеклу.

–За что? Ты мне не врал, ничего не скрывал. Пусть и один день, а я была счастлива. Иди. Потом вернёшься за паспортом, ну и свидетельство о рождении получать...

Определил жену в роддом, в том же здании хирургия, терапия и всё остальное. Но памятуя прошлые роды, был этому только рад. Дай Бог, чтоб не пригодилось, но если что – хорошо, что есть.

Хоть и шёл к концу май месяц, но в Сибири май не лето. И надо было искать ночлег, для себя и сына. Не идти же к Лизавете! А ещё надо было отпустить лодочника, расплатиться с ним и уговориться, когда он вернётся за ними.

С лодочником определился быстро. Потом снял на несколько дней комнату в небольшом домике в пяти минутах ходьбы от больницы, договорился с пожилой хозяйкой, чтобы она последила за сыном, и направился узнать – как дела у Евдокии.

–Не молод уж, должен понимать, что быстро это дело не происходит. Так что иди с Богом, раньше, чем утром и не суетись, – вздохнула дородная санитарка, отвечая на его вопрос. Но и на следующее утро, теперь уже другая женщина в приёмном отделении качала головой:

–Нет, ещё не родила.

И когда стало казаться, что это бесконечное ожидание будет длиться до скончания веков, его окликнули:

–Буденков? Вы? Сын у вас. Ну, я вам скажу...

Он стоял, и ему казалось, что говорит вышедшая врачиха как-то медленно, еле языком ворочает:

–Ну?

–Что "ну"? Пять килограмм родить – это вам не фунт конфеток скушать! Похлеще будет, – и закурила, отойдя к окну. – Всех нас измучила, ну и сама... – выпустила струйку дыма, – тоже намучилась. Да, папаша, сын ваш в рубашке родился! Вот ведь как... – но договорить ей не дали.

–Валентна Фёдоровна, Буденковой плохо!

–Чего ж орёте, чертовки! Иду!

И он опять ждал. Кто бы сказал – сколько? Ему казалось бесконечно долго.

–Женщина, милая, сходи, будь добра, узнай как там Буденкова Евдокия. Уж сколько жду. Ведь родила же, так что случилось, что?

–Это ж надо, заполошенный какой! – и продолжая себе под нос что-то бубнить, всё-таки оторвалась от стула. Не было её долго. Но вот в окошечке показалось её лицо:

–Буденков!

–Да тут я, тут!

–На операции ваша жена. С сыном полный порядок, а вот мамаше аппендицит вырезают. Пять кило родился, уж не раздавил ли аппендицит – то, думаю? Иди домой. Только приступили. Толкись, не толкись тут – ты делу не поможешь.

В семь часов вечера его из приёмного покоя выгнали, и дверь закрыли на крючок.

На следующее утро выяснилось, что операция прошла без осложнений. Всё нормально. И Константин поехал получать паспорт Евдокии, а заодно свидетельство о рождении сына. Зашел в тот же магазин, где в своё время покупал одеколон "Кармен" и купил отрез на платье в подарок Евдокии и женские часики, которые положил отдельно в нагрудный карман.

Елизавета лишних слов не говорила, вела себя так, будто просто давно знакомый человек пришел. Паспорт уже был готов, так что оставалось только свидетельство о рождении сына выписать.

–Какое имя вписывать, Константин Александрович?

– А пиши – Михаил! Парень-то вишь какой крепкий родился! Мишка, Михаил Константинович, значит!

Когда все документы были получены, он обошёл стол:

–Лиза, Елизавета, вот... тут подарок тебе – часы. Чтоб время у тебя счастливое началось, – кашлянул, пригладил черные волосы. – Ты на местных женщин не смотри, на суды-пересуды. Выбери мужика поздоровее и ребёнка роди. Ты ещё молодая, сильная. Успеешь вырастить. А дети – это, я тебе скажу, ради них и живём. Будет у тебя ребёнок, вот и семья. А там внуки пойдут... – и осекся. Она так и сидела, не поднимая головы. – Ну, нельзя прожить пустоцветом! – положил часы и, не оглядываясь, вышел.

В комнате Кузьминых все ещё спали. Но за окном рассвело, а Константин так и не уснул. Воспоминая яркими, живыми картинами ещё стояли перед глазами, когда он почувствовал, как жена осторожно поднялась с постели. Значит и ему пора вставать.

След корсака