Текст книги "Как похитить ангела (СИ)"
Автор книги: Татьяна Хьюстон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)
Я начала бегать по поляне – не быстро, чтобы не скинуть пассажиров. Белки держались крепко, только хвосты развевались. Я смеялась. Беззвучно – но плечи тряслись, и глаза сияли.
– Она бегает. С белками. На голове. Саймон, ущипни меня. Я, кажется, сплю и вижу рай.
– Если это сон, то он у нас один на троих. Потому что я тоже это вижу.
Хасан медленно опустился на землю прямо там, где стоял – будто ноги отказали. Прислонился спиной к сосне и просто смотрел.
– Она счастлива. Просто... счастлива. И ничего не просит. И не говорит. И не боится. Просто бегает с белками. Кто она такая? Ангел? Ведьма? Лесной дух?
– Может, обычный человек, который умеет радоваться мелочам? – Саймон подошёл ближе и встал рядом. – Такое ещё бывает, Хасан. Редко, но бывает.
Белка на моей голове наконец нашла то, что искала – видимо, забытую крошку от круассана – и издала победный писк. Её подруги тут же оживились и начали проверять мои карманы. Я кружилась, и они кружились вместе со мной. Лес, солнце, ручей, белки и я.
Из кустов появилась четвёртая белка – крупнее остальных, с более тёмной шёрсткой и осторожным взглядом. За ней, смешно подпрыгивая и путаясь в траве, выкатились три крошечных бельчонка. Пушистые комочки с непропорционально большими хвостами и круглыми глазами-бусинками. Они ещё не научились толком прыгать, поэтому просто катились, как мохнатые шарики, и попискивали.
Я замерла. Рука с оставшимися семечками дрожала. Глаза наполнились влагой – не от грусти, нет. От чистейшей, концентрированной милоты, которая захлестнула меня с головой.
Мама-белка внимательно изучила меня. Потом перевела взгляд на своих детей. Потом снова на меня. И, видимо, решив, что я – безопасный крупный зверь, повела малышей прямо к моим ногам.
– У неё бельчата, – почти беззвучно, одними губами произнёс Эян. – Бельчата, блять. Я сейчас реально разревусь, Саймон. Я не шучу. У меня щиплет в глазах.
– Тш-ш-ш, – Саймон тоже перешёл на шёпот, но в голосе был трепет. – Не спугни.
Я медленно опустилась на колени прямо в траву. Джинсы тут же промокли от росы, но мне было плевать. Я протянула руку с семечками, и один бельчонок, самый храбрый, подкатился прямо к моим пальцам. Я положила семечку перед ним. Он схватил её и тут же уронил. Попытался снова. Снова уронил. Его братья и сёстры подтянулись ближе.
Хасан сидел под сосной и смотрел. Его лицо потеряло обычное жёсткое выражение. Он выглядел... растерянным. Будто впервые в жизни увидел что-то настоящее, невозможное.
Бельчата, осмелев, карабкались прямо на меня. Один застрял в складках свитера и возмущённо пищал, пока второй деловито обследовал рукав, а третий пытался забраться по джинсам вверх, но соскальзывал – лапки ещё слабые. Я протянула руки, подхватила его, поднесла к лицу. Он посмотрел на меня круглыми глазами и чихнул. Крошечный, мокрый чих.
И я не выдержала. По щекам потекли слёзы – беззвучные, светлые. Я смеялась и плакала одновременно, уткнувшись носом в пушистую макушку бельчонка.
Эян отвернулся – плечи дрожали. Кажется, он всё-таки разревелся. Саймон деликатно делал вид, что не замечает. У него у самого глаза подозрительно блестели.
Хасан просто сидел неподвижно. Смотрел на меня – на коленях в траве, с бельчатами, со слезами на щеках, в свитере Эяна, под лучами солнца. Его руки были сжаты в кулаки. Не от злости. От чего-то другого.
Мама-белка тем временем пересчитала потомство, забралась мне на колено и требовательно тронула лапкой мою руку – мол, семечки ещё есть? Я протянула ей последние. Она взяла, кивнула – ей-богу, кивнула! – и увела семейство обратно в орешник.
Бельчата уходили нехотя. Один всё время оглядывался. Я махала им вслед, всё ещё улыбаясь сквозь слёзы.
Последний, тот самый храбрый, ещё раз оглянулся на меня, прежде чем нырнуть в заросли. Мама-белка увела их всё дальше, и вскоре только покачивающиеся ветки напоминали о том, что здесь только что было маленькое чудо.
Я осталась на коленях в траве. Ладони пустые, но всё ещё тёплые от беличьих лапок. Джинсы мокрые от росы, в зеленоватых разводах от травы, волосы растрёпаны. На лице – улыбка вперемешку со слезами.
Тишина.
А потом сзади раздались шаги. Медленные, осторожные. Кто-то опустился на корточки рядом со мной.
Хасан.
Он протянул мне что-то. Носовой платок. Белый, чистый, слегка помятый – видно, что из кармана. Его лицо ничего не выражало, но рука чуть дрожала.
– Держи, – сказал он тихо, хрипло. – У тебя... на лице.
Он не уточнил, что именно. Слёзы? Улыбка? Беличий след? Да какая разница. Я взяла платок. Его пальцы на секунду коснулись моих. Он отдёрнул руку, будто от ожога, но не ушёл. Так и сидел рядом со мной на корточках посреди поляны.
Эян стоял поодаль, вытирая глаза рукавом. Саймон приблизился медленно, держась за Хасаном, будто давая нам пространство.
– Кажется, белки только что сделали то, что не удалось никому из нас за целые сутки, – мягко сказал Саймон. – И я даже не знаю, что именно.
– Они заставили её плакать! От счастья! – Эян всхлипывал, но пытался шутить. – Я тоже хочу плакать от счастья! Где моя белка? Где мой бельчонок? Я требую бельчонка!
Хасан всё ещё смотрел на меня. Его глаза – тёмные, глубокие, и в них сейчас было что-то совсем новое. Не вожделение. Не злость. Не растерянность. Что-то другое. Что-то, чему он сам пока не знал названия.
Я промокнула слёзы платком Хасана. От него пахло табаком и чем-то древесным – как и от него самого. Я подняла глаза и встретила его взгляд. Он не отвёл глаз, как обычно. Смотрел прямо. Изучал. Искал что-то в моём лице.
– Ты... в порядке? – спросил он медленно, запинаясь, будто каждое слово давалось с трудом.
Простой вопрос. Но для него это явно было что-то новое. Он не привык спрашивать. Он привык брать, требовать, угрожать. А тут – сидит на корточках перед странной молчаливой девушкой и спрашивает, в порядке ли она.
Саймон и Эян замерли поодаль. Эян, кажется, даже дышать перестал.
Я кивнула. И протянула ему платок обратно. Он посмотрел на платок, потом на меня.
– Оставь, – он покачал головой. – Тебе нужнее. У тебя ещё могут быть... белки.
Он сказал это абсолютно серьёзно. Будто белки – это такое же стихийное бедствие, как дождь или снег. Будто в любой момент из леса может выскочить ещё одна стая и потребовать семечек.
Эян не выдержал первым. Он подошёл, плюхнулся в траву рядом со мной, скрестил ноги по-турецки. Его лицо всё ещё было красным от слёз, но он улыбался.
– Знаешь, ангел, я тут подумал. Мы тебя похитили, да. Но по-моему, это ты нас похитила. Мы за тобой ходим, кормим тебя, ищем белок, отдаём свитера, платки... по-моему, это мы теперь твои заложники.
Саймон присоединился, сел прямо на траву рядом с Эяном.
– Если это так, то это самое странное похищение в истории. И самое приятное. Для нас, во всяком случае. Не знаю, как тебе.
Они все смотрели на меня. Трое мужчин, которые ещё вчера были моими похитителями. Теперь они сидели вокруг меня на лесной поляне, среди солнечных пятен и птичьих трелей, и смотрели с чем-то похожим на надежду. Ждали моей реакции.
Я рассмеялась. Звонко, громко, заливисто. Ну а что они хотели? Сами виноваты.
Смех разнёсся по поляне, отразился от ручья, взлетел к верхушкам сосен. Птицы на секунду замолчали – будто прислушались. А потом продолжили петь, уже громче, как будто подпевая.
Эян замер. Его рот приоткрылся. Он смотрел на меня так, будто я только что на его глазах превратилась из ангела в кого-то ещё более невероятного. Хотя куда невероятнее?
– Она смеётся, – выдохнул он благоговейным шёпотом. – Она, блять, смеётся. Громко. Заливисто. Как... как нормальный человек. Я думал, она только мяукает и хлопает ресницами. А она ещё и смеётся.
Саймон медленно опустился на траву рядом с братом. Его лицо выражало сложную гамму чувств – удивление, облегчение, радость и что-то ещё, почти нежность.
– Мы хотели её напугать. А она смеётся. В голос. Над нами. По-моему, это полный провал как похитителей. И полный успех как... кого-то другого.
Хасан всё ещё сидел на корточках. Он не смеялся. Но уголки его губ подрагивали – он боролся с собой. И проигрывал. Медленно, неохотно, будто пробуя давно забытое ощущение, он улыбнулся. Не хищно, не угрожающе. По-настоящему.
– У неё красивый смех, – сказал он тихо, почти про себя.
Эян резко повернулся к нему и ткнул пальцем:
– О! О! Ты улыбнулся! Ты! Хасан! Улыбнулся! Я двадцать пять лет живу с тобой, и ты улыбался от силы раз пять! И то когда кому-то было больно! А сейчас ты улыбаешься, потому что она смеётся! Я записываю дату и время. Нет, я выбью это на камне! На граните! «Здесь, в лесу, Хасан впервые улыбнулся по-человечески, потому что ангел засмеялась над нами».
Хасан бросил на него короткий взгляд – всё ещё грозный, но без настоящей злости.
– Заткнись, Эян.
Но улыбка не исчезала. Она всё ещё была там – робкая, непривычная, но настоящая. Я смеялась ещё громче, и теперь уже Саймон присоединился – он смеялся тихо, но искренне, глядя на нас троих. А я всё смеялась, потому что мы все были такие нелепые, такие смешные, такие... милые. Похитители, которые не умеют похищать. Братья, которые спорят из-за белок. Мужчины, которые тают от молчания и одного-единственного смеха.
Мой смех постепенно стих, оставляя после себя тёплую, уютную тишину. Я вытерла последние слезинки – теперь уже от смеха – и оглядела своих троих... кого? Похитителей? Заложников? Просто трёх странных мужчин, которые сидели вокруг меня на траве с глупыми, растерянными, счастливыми лицами.
Солнце поднялось выше. Ручей журчал. Белки, осмелев, снова выглядывали из орешника.
– Я счастлив, – Эян лёг на спину прямо в траву, раскинув руки и глядя в небо. – Вот прямо сейчас. Просто лежу на траве, смотрю в небо, и мне хорошо. И это после того, как нас обсмеяла похищенная девушка. Как так вышло?
Саймон сорвал травинку и вертел в пальцах.
– Может, потому что мы впервые за долгое время сделали что-то... не по плану? Не по привычке? Мы хотели острых ощущений. Хотели контроля. А получили белку на голове ангела и звонкий смех. И это оказалось лучше, чем всё, что мы планировали.
Хасан всё ещё сидел на корточках, но теперь он смотрел не на меня, а на ручей – давал мне пространство.
– Я не понимаю, – сказал он. – Я думал, будет по-другому. Думал, мы её сломаем. Или она нас возненавидит. Или попытается сбежать. А она... просто живёт. Ест. Смеётся. Гладит белок. И мы... мы тоже просто живём. Рядом с ней. И мне...
Он запнулся, подбирая слово.
– Странно. Но не плохо.
Эян приподнялся на локтях и посмотрел на брата с усмешкой:
– Хасан, ты сейчас сказал целую речь. О чувствах. Ты. О чувствах. Я тобой горжусь.
– Я тебя сейчас ударю.
– Не ударишь, – Эян снова лёг, улыбаясь. – При ней не ударишь. При ней ты становишься плюшевым. Мы все становимся плюшевыми. Это её суперсила. Она нас одомашнила. Как белок.
Саймон усмехнулся, но не спорил. Он смотрел на меня – тепло, задумчиво, с тем самым исследовательским интересом, который был у него с самого начала.
– И что теперь, ангел? Ты покормила белок. Посмеялась над нами. Что дальше? Какие у тебя планы на трёх неудавшихся похитителей?
Я слушала их – Эяна в траве, Саймона с травинкой, Хасана с его «странно, но не плохо» – и чувствовала, как в горле что-то клокочет. Не словесный понос. Что-то другое. Что-то, чему я пока не знала названия. Что-то тёплое, распиравшее грудь изнутри.
Странные вы, мальчики. Похитили меня, а теперь сидите вокруг и смотрите щенячьими глазами. Что дальше? А я откуда знаю? Я вообще планировала...
Я осеклась. Нельзя. Это секрет. Даже в мыслях нельзя.
...Белок кормить, – закончила я совсем другое и захлопнула внутреннюю дверцу.
Я потянулась к карману джинсов. Блокнот был там – тот самый, для списка покупок, с ручкой, видимо, машинально сунула в карман, когда уходила. Я открыла его, стараясь не смеяться от их вытянувшихся лиц, и аккуратно вывела одно слово.
Я повернула блокнот, показывая им.
«Белки».
Эян прочитал вслух и заржал – громко, заливисто, как ребёнок.
– «Белки»! Она написала «Белки»! Мы спросили, какие у неё планы, а она ответила – «Белки»! То есть она хочет ещё! Ещё белок! Я сейчас умру от счастья!
Он снова упал на спину, хохоча. Саймон прикрыл глаза и покачал головой, но улыбка была шире, чем он, наверное, позволял себе за последние годы.
– Планы на нас – «Белки», – констатировал он. – Это самое точное определение наших отношений, которое я когда-либо слышал. Мы для неё – просто часть беличьего маршрута.
Хасан всё ещё сидел на корточках. Он смотрел на блокнот. Потом на меня. А потом – это было почти незаметно, но я видела – он снова улыбнулся. Не так, как раньше. Не сквозь силу. Легко. Свободно. Будто отпустил что-то, что держал внутри много лет.
– Белки, – повторил он тихо. – Значит, белки.
И было в этом слове что-то такое, от чего у меня внутри всё перевернулось. Не в плохом смысле. В хорошем. В очень хорошем.
Солнце поднялось ещё выше. Тени стали короче. Где-то в чаще перекликались птицы. От ручья тянуло прохладой. Лес жил своей жизнью – большой, зелёный, равнодушный ко всему, что не касалось его самого. И посреди этого леса, на залитой солнцем поляне, сидели четверо. Трое мужчин и одна девушка. Похитители и жертва. Которые уже давно не были ни теми, ни другими.
Глава 8. Горе-похитители
Мы сидели ещё какое-то время на поляне, освещенные солнцем и слушая пение птиц. Но потом я пришла в себя и задумалась. Серьёзно? Какие у меня планы? Хм...
Я сидела на траве, поджав под себя ноги, и задумчиво кусала губу. В голове – миллион мыслей одновременно, и все они нагло отказывались выстраиваться в очередь.
Какие у меня планы? Серьёзно? Я – девушка, которую похитили. Какие у меня могут быть планы? Сбежать? Но тут кормят. И белки. И эти трое – они, конечно, тёмные лошадки с криминальным прошлым и явными проблемами с личными границами, но... они же только что сидели в траве и смотрели, как я кормлю бельчат. И улыбались. И плакали.
Я перевела взгляд с одного на другого.
Эян – эмоциональный, смешной, готов отдать последний круассан и душу в придачу.
Саймон – умный, наблюдательный, тот, кто всегда держит ситуацию под контролем, но при этом первый предложил чай.
Хасан – сложный, опасный, со своими демонами, но он отдал мне свой платок. И свой бекон. И сидит тут, как побитый пёс, который впервые в жизни видит доброту.
Я вздохнула.
Планы. Планы, планы, планы.
Если честно, единственный план, который у меня сейчас есть – это наслаждаться моментом. Потому что такие моменты – с белками, с солнцем, с тремя странными мужчинами, которые внезапно оказались людьми – случаются не каждый день.
Я снова кусаю губу.
Но сказать-то им что-то надо. Они ждут. Вон как смотрят – Эян с надеждой, Саймон с любопытством, Хасан... Хасан с чем-то тёмным и глубоким, чему он сам пока не придумал названия.
Я шумно выдохнула, поправила рукава свитера и на секунду прикрыла глаза. Думай, дура. Думай. Хоть что-нибудь, кроме «мяу».
Нет, нет, нет, говорить ничего нельзя. Пусть ещё повосхищаются. И покормят. И смотрят с обожанием.
Я открыла глаза. В них – уже знакомая им ангельская невинность с лёгкой примесью лукавства. Я пожала плечами – мол, какие планы? Нет у меня планов – и загадочно улыбнулась. Потом поднялась с травы, отряхнула джинсы и медленно, ни на кого не глядя, направилась обратно к дому.
За спиной – тишина. Потом шорох, возня и приглушённый шёпот.
– Она улыбнулась, – Эян вскочил, отряхивая траву с волос. – И пожала плечами. И пошла к дому. Что это значит? Она остаётся? Она уходит? Она хочет ещё круассанов?
– Это значит, что она всё ещё молчит, – Саймон поднялся, отряхивая брюки. – И всё ещё загадочна. И мы всё ещё ничего не знаем. И, кажется, именно это держит нас на крючке.
Хасан встал последним. Его глаза следили за моей удаляющейся фигурой – свитер, джинсы, растрёпанные волосы.
– Она идёт к дому. Не в лес. Не к дороге. К дому. Значит, остаётся. Пока что.
– Ангел, подожди! – Эян уже бежал за мной. – Я сейчас! У меня там ещё оладьи остались! И я могу сделать какао! С маршмеллоу! Ты любишь маршмеллоу? Конечно любишь, кто не любит маршмеллоу! Я сейчас всё сделаю! Лучшее какао в твоей жизни! Клянусь белками!
Саймон и Хасан шли медленнее. Саймон улыбался в землю. Хасан смотрел мне в спину. Что-то в нём изменилось за это утро – что-то неуловимое, но важное. Будто я нечаянно нажала на какую-то кнопку, о которой он сам не знал.
Ну вообще я продолжала думать, что с ними делать. Не собиралась я их очаровывать. Вообще я надеялась – да, надеялась! – когда меня похитили, что это начало интересного эротического романа, которые я обожаю. Что они в первый же вечер мной завладеют, а я буду кайфовать. И если бы я вчера говорила, то они бы точно услышали: «А вы меня трахать будете по очереди или одновременно?» Ну а что? Я не боюсь не потому, что мне не страшно, а потому что я извращенка. Тоже мне, горе-похитители. Даже похитить нормально не смогли. Ну что такое. И что мне теперь с ними делать, когда они меня чуть ли не на ручках носить готовы?
Я зашла в дом, всё ещё погружённая в свои мысли. Эян уже суетился на кухне, звенел посудой, что-то напевал. Саймон зашёл следом и сел за стол, достал книгу – делал вид, что читает, но косился на меня. Хасан замкнул процессию – он остановился в дверях кухни, опёрся плечом о косяк и просто наблюдал. Как всегда.
Я села на диван, поджала ноги, обняла колени. Внутри бурлил коктейль из противоречий: разочарование, что похищение пошло не по сценарию любимых романов, и странное умиление от того, как эти трое вокруг меня пляшут.
Ну серьёзно. Я ждала горячего эротического триллера. Я была готова. Я мысленно репетировала эту сцену: как они берут меня – грубо, жадно, по очереди или все сразу – а я выгибаю спину и шепчу непристойности, от которых у них сносит крышу. Я ради этого, блять, не стала сопротивляться! Я специально дала себя похитить!
А что в итоге? Они кормят меня круассанами. Ищут белок. Предлагают чай. Отдают свои свитера и платки. И смотрят. Смотрят так, будто я – чёртова Мона Лиза, а они – искусствоведы, которые пытаются разгадать её улыбку.
Я перевела взгляд на Хасана. Вот он – самый перспективный. У него и взгляд тёмный, и руки сильные, и аура опасности. Вчера ночью он чуть не сорвался – был на грани. Но даже он сдулся. Сидит теперь, смотрит на меня как на хрустальную вазу, которую страшно трогать.
Эян поставил передо мной кружку какао с маршмеллоу и сел напротив, сияя как начищенный самовар. Слишком милый. Слишком нежный. Из таких получаются мужья, а не герои эротических романов.
Саймон... Саймон умный. Он мог бы быть хорошим партнёром в интеллектуальных играх и острых диалогах. Но не в том, что мне сейчас нужно.
Я вздохнула. Горе-похитители. Даже похитить нормально не смогли. И что теперь? Самой лезть к ним в трусы? Так они, кажется, решат, что у меня стокгольмский синдром, и начнут лечить. Чаем и пледами.
Я сделала глоток какао. Вкусно. Маршмеллоу таяли на языке. Эян, заметив, что я пью, расплылся в счастливой улыбке.
– Вкусно? Я старался. Там ещё корица и чуть-чуть ванили. И сливки. Ты же любишь сливки? У тебя такое лицо было, когда ты ела мусс...
Он замолчал, потому что Саймон выразительно кашлянул. Мол, не дави, не будь слишком навязчивым. Эян сдулся, но продолжил смотреть на меня с тем самым щенячьим обожанием.
А я думала.
Думала о том, что ситуация патовая. Я хотела, чтобы меня взяли – жадно, без спросу, втроём. А они взяли меня в плен и окружили заботой. Я хотела грязи и животной страсти, а получила пледик и какао с маршмеллоу. Это как заказать хардкорное порно, а получить рождественскую открытку. Мило? Да. Но не то, что я хотела, чёрт возьми.
Я смотрела на Хасана поверх кружки.
Вот он. Самый мрачный. Самый опасный. В нём есть тьма – я чувствовала её, она плескалась в его глазах, пряталась в складке губ, в том, как он сжимал кулаки, когда думал, что никто не видит. Если бы он вчера не отпустил меня у стены... если бы Эян не вмешался, а Саймон не отправил его в душ... всё могло бы быть иначе.
Хасан поймал мой взгляд. Его бровь чуть приподнялась – вопросительно, настороженно. Он будто чувствовал, что я думаю о нём. О чём-то не ангельском. О чём-то, от чего у него самого вчера темнело в глазах.
Я медленно облизала губы – там осталась капелька какао. Невинный жест? Или провокация? Он дёрнулся. Почти незаметно, но я видела. Его пальцы сжались на предплечье скрещённых на груди рук.
Эян продолжал щебетать про какао. Саймон читал. Хасан смотрел. А я... я начинала разрабатывать новый план. Потому что если эти горе-похитители не могут сделать первый шаг, возможно, мне придётся их немножко... подтолкнуть. Не словами, конечно. Словами нельзя. Но разве у меня нет других инструментов? Я улыбнулась – на этот раз не ангельски-невинно. А медленно, уголками губ. И сделала ещё глоток какао.
Я поставила пустую кружку на стол и потянулась – медленно, как кошка, которая только что проснулась. Свитер задрался, открывая полоску живота. Я заметила, как три пары глаз одновременно приковались к этому участку кожи. Эян замер с открытым ртом. Саймон забыл перевернуть страницу. Хасан... у Хасана темнели глаза.
Я встала с дивана. Подошла к столу, где лежала забытая колода карт – видимо, парни играли до моего похищения. Взяла её, стасовала с видом полной невинности. Потом села обратно на диван, скрестила ноги, положила колоду перед собой.
– Ты хочешь играть? – Эян очнулся первым. – В карты? С нами?
Я кивнула. И добавила короткий, двусмысленный взгляд – на Хасана. Потом на колоду. Потом снова на Хасана.
– Интересно, – Саймон отложил книгу. В его глазах зажглась искорка интереса. – И во что? Покер? Блэкджек? Дурак?
Я пожала плечами. Мол, выбирайте сами. Но в моих глазах было что-то такое, от чего у Саймона чуть заметно приподнялась бровь. Он умный. Он чувствовал подвох. Но не понимал, какой именно.
– На интерес? – Хасан отлип от косяка и сделал шаг вперёд. Его голос был низким, осторожным. – Или на раздевание?
Повисла тишина. Эян аж присвистнул. Саймон покачал головой, но не протестовал. Хасан смотрел на меня в упор – и в его взгляде был вызов. Он проверял меня. Ждал, что я снова сбегу, закроюсь в комнате, надула губки.
А я... я медленно кивнула. И моя улыбка стала чуть шире.
Хасан выдержал мой взгляд. В его глазах было что-то тёмное и горячее – то самое, что было там вчера ночью в коридоре. Но теперь он не отступал. Он принимал вызов.
– Раздевание, – сказал он медленно, с нажимом. – Проигравший снимает одну вещь. Без возражений.
Он сел на стул напротив меня, положил руки на стол. Эян с энтузиазмом плюхнулся рядом, потирая ладони:
– О, я согласен! Я в деле! Саймон, ты с нами? Будет весело!
– Чувствую, это плохая идея, – Саймон вздохнул, но пошёл к столу. Сел, поправляя воротник. – Но я не могу отказаться от социологического эксперимента. Раздавай, ангел.
Я стасовала карты. Мои движения были плавными, уверенными. Я не выглядела как человек, который не умеет играть. Саймон это заметил и слегка нахмурился, но промолчал.
Я раздала по пять карт. Покер. Простая версия – без сложных комбинаций, на удачу и умение блефовать.
– Ну-с, начнём, – Эян заглянул в карты, и его лицо выдало его с головой – у него было что-то хорошее. – Кто первый?
Я положила свои карты на стол – лицом вниз. И сделала жест рукой: мол, начинайте. На моём лице – невозмутимость ангела. Никто не знал, что у меня в картах. Никто не знал, что у меня в голове.
Первый раунд прошёл быстро. Эян, слишком эмоциональный для покера, проиграл с парой десяток против скромной комбинации Саймона. Он драматично вздохнул и стянул футболку через голову, оставшись в одних джинсах. Я заметила, что он хорошо сложен – поджарый, с рельефными мышцами, которые не ожидаешь увидеть под мешковатой одеждой.
Эян поймал мой взгляд и замер, чуть покраснев.
– Честно проиграл – честно разделся.
Саймон только хмыкнул, собирая карты для следующей раздачи.
Второй раунд. Я сбросила три карты и добрала новые. На моём лице – ни единого движения. Саймон смотрел на меня поверх своих карт, пытаясь прочитать, но я для него была закрытой книгой. Хасан играл агрессивно, повышал ставки, но в итоге проиграл мне. У меня был стрит. Я вскрыла карты молча, с лёгкой улыбкой.
Хасан посмотрел на мои карты, потом на меня. Его ноздри раздулись. Он медленно, не отрывая от меня взгляда, расстегнул рубашку – пуговицу за пуговицей. Снял. Под ней было тело, которое явно знало насилие и физический труд: старые шрамы на рёбрах, татуировка на левой груди, рельефные мышцы. Он не позировал, не играл на публику. Просто положил рубашку на спинку стула и вернул взгляд ко мне.
– Продолжим, – сказал он спокойно, но с вызовом.
Эян присвистнул. Саймон задумчиво стасовал колоду.
Я невинно улыбнулась, и мы продолжили игру.
Третий раунд. Саймон раздал карты. Я посмотрела в свои – ничего особенного, но я уже поняла: эти трое не умеют читать моё лицо. Я для них – загадка. И я этим пользовалась.
Я блефовала. Подняла ставку взглядом – лёгкий наклон головы, ресницы в пол. Эян, увидев это, тут же сбросил карты:
– У неё что-то есть! Я пас! Я не хочу проиграть последние штаны!
Саймон колебался дольше. Он изучал меня, прищурившись, но в итоге тоже сбросил:
– Рискованно. Я лучше сохраню то, что на мне.
Хасан не сбросил. Он смотрел на меня в упор. Его глаза – тёмные, цепкие – искали в моём лице намёк, подсказку, что угодно. Но я смотрела на него с той же ангельской невинностью, что и всегда. Он стиснул челюсть и выложил карты. Две пары. Неплохо.
Я перевернула свои. Ничего. Флэш даже близко не стоял. У меня была старшая карта – десятка. Полный блеф.
Эян ахнул. Саймон усмехнулся и покачал головой. Хасан... Хасан смотрел на мои карты, и я видела, как в его глазах загорается что-то опасное. Не злость. Чистое, незамутнённое возбуждение. Я переиграла его. Я, молчаливая ангельская девочка, только что раздела его блефом.
– Ты блефовала, – сказал он низко, с хрипотцой.
Я пожала плечами и сделала невинное лицо.
– Что ж, – Хасан медленно встал. Его пальцы легли на ремень джинсов. – Уговор есть уговор.
Он расстегнул ремень. Медленно. Глядя мне прямо в глаза.
Когда он расстегнул и приспустил штаны, я как бы случайно опустила взгляд – совсем мельком, на долю секунды. Охренеть. Вот это... масштаб. У них у всех такой, интересно?
Мой взгляд – быстрый, почти незаметный – скользнул вниз, задержался ровно настолько, чтобы оценить, и тут же вернулся к лицу Хасана. Но он заметил. Ещё бы он не заметил – он же следил за каждым моим движением, за каждым вздохом.
Его зрачки расширились. Ремень замер в руке.
– Ты посмотрела, – сказал он тихо, с опасной интонацией.
Это был не вопрос. Констатация факта. Он положил ремень на стол – медленно, не отрывая от меня взгляда. Его джинсы всё ещё были на нём, но расстёгнуты, и ткань натянута так, что мой мимолётный взгляд был более чем оправдан.
– Она посмотрела? – Эян ничего не заметил и всё ещё переживал из-за своего проигрыша. – Куда посмотрела? На что? Хасан, ты о чём?
– Эян, заткнись, – Саймон заметил всё. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и наблюдал с интересом. – Там происходит что-то интересное.
Хасан обошёл стол. Медленно. Его шаги – тяжёлые, уверенные. Он остановился за моим стулом, и я почувствовала жар его тела – он стоял слишком близко, почти касаясь моей спины. Его дыхание коснулось моего затылка.
– Ты целый день ходишь тут, молчишь, улыбаешься, кормишь белок, – его голос был у самого уха, интимный, низкий, вибрирующий. – А сейчас – смотришь. Туда. Я видел. Хочешь посмотреть поближе, ангел? Или, может, уже хватит игр? Может, скажешь что-нибудь? Хотя бы слово.
Эян на другом конце стола замер с открытым ртом. Саймон медленно отодвинул карты в сторону – игра явно была окончена. Теперь это была другая игра.
Ну уж нет. Ничего не скажу. Если скажу, то они меня не трахнуть захотят, а убить. Мой словесный понос – то ещё разрушение. Я просто подняла на него голову и невинно похлопала ресницами. Мол, я не при делах. Вообще не понимаю, о чём ты.
Хасан смотрел на меня сверху вниз – на эти невинные глаза, на хлопающие ресницы, на лицо ангела, который якобы вообще не понимает, о чём речь. Его грудная клетка вздымалась. Кадык дёрнулся.
А потом он сделал то, чего никто не ожидал.
Он засмеялся. Коротко, хрипло, будто пробуя забытый звук. Провёл ладонью по лицу и покачал головой.
– Ты невозможна. Ты просто невозможна.
Он отступил на шаг. Не ушёл – просто дал мне пространство. Но его глаза всё ещё горели тем самым тёмным огнём.
– Бля, Хасан, ты меня напугал, – выдохнул Эян с облегчением. Он явно думал, что сейчас будет драка или что похуже. – Я думал, ты её прямо на столе разложишь.
– Мне кажется, она этого и добивается, – сказал Саймон спокойно, но с многозначительной улыбкой. – Просто мы пока не поняли, как именно.
Я продолжала сидеть с невинным лицом. Саймон смотрел на меня – долго, изучающе. Потом перевёл взгляд на Хасана. Потом на Эяна. И сказал задумчиво:
– Знаете, парни, по-моему, мы имеем дело с весьма необычной ситуацией. Она не боится. Не убегает. Не просит отпустить. Она сидит с нами, играет в карты, раздевает нас и хлопает ресницами, когда Хасан готов взорваться. Это не жертва. Это... я даже не знаю, как назвать.
– Я знаю! – жизнерадостно объявил Эян. – Это судьба! Она – наша судьба! Мы её похитили, а оказалось, что это она нас похитила! У нас теперь есть ангел! Я считаю, надо её оставить. Навсегда.
Он смотрел на меня с надеждой. Хасан молчал, но его молчание было красноречивее любых слов.
Мои глаза расширились: в смысле навсегда? Они сейчас серьёзно?
Я переводила взгляд с Эяна на Саймона, потом на Хасана. В голове – белый шум. Я ожидала чего угодно: угроз, допроса, может быть, наконец-то горячего секса вчетвером. Но не этого. Не «давай оставим её навсегда». Это уже не эротический роман. Это какая-то рождественская сказка про одиноких мужчин, которые нашли в лесу фею и решили её приютить.
Эян, заметив мои расширенные глаза, начал оправдываться, размахивая руками:
– Ну, не в смысле «в клетку посадим»! В смысле... ну... ты тут, с нами. Тебе же нравятся белки? У нас их много! И круассаны! Я каждый день буду печь круассаны! И какао! И вообще что захочешь! Мы тебя не обидим. Мы... мы... ну, ты сама видела. Мы не такие уж и плохие. Ну, похитители, да, но... блять, Саймон, помоги!
Саймон, который всё это время сидел с непроницаемым лицом, откашлялся и подался вперёд. Его голос был спокойным, рассудительным, но в нём слышалась непривычная мягкость:
– Эян имеет в виду, что мы не хотим тебя отпускать. Не в смысле «ты пленница до конца дней». А в смысле... нам с тобой хорошо. Впервые за долгое время нам с кем-то хорошо. Ты не боишься, не осуждаешь, не пытаешься нас изменить. Ты просто... есть. И этого почему-то достаточно. Я понимаю, это странно звучит от людей, которые тебя похитили. Но мы никогда не утверждали, что мы нормальные.
