Текст книги "Как похитить ангела (СИ)"

Автор книги: Татьяна Хьюстон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Глава 3. Первый контакт

За стеной было тихо. Только дождь – бесконечный, монотонный, как метроном, отмеряющий время в старом доме. Где-то внизу скрипнула лестница под шагами Хасана – он всё ещё не лёг, бродил по гостиной, как зверь, которого заперли не в той клетке. Холодильник урчал. Часы тикали.

Я сидела на краю кровати, поджав под себя ноги, и переваривала.

– И это я странная?! – вырвалось у меня вслух. Негромко, даже тихо – но в мёртвой тишине коридора это прозвучало как выстрел.

Я замерла. Прикусила язык. Бля. Бля-бля-бля. Молчи, дура. Ты же решила молчать. Ты же стратегически молчишь. А тут – на тебе, первые слова за четыре часа. И кому? Пустой комнате.

Тишина. Я уже выдохнула, решив, что пронесло.

А потом – из-за стены, из соседней комнаты, донёсся короткий, лающий смешок. Приглушённый, явно в подушку. Следом – ещё один. И тихий, почти неслышный голос Саймона, обращённый то ли к самому себе, то ли ко мне через стену:

– А она ещё и с юмором. Пиздец.

Я закусила губу. Ну вот. Уже спалилась. Хотя... может, и нет. Пусть думают, что я разговариваю сама с собой. Шок, диссоциация, всё такое. Саймон же у нас начитанный – пусть подводит научную базу.

Скрипнула кровать за стеной – он, кажется, перевернулся на спину и теперь смотрел в потолок. В коридоре раздались шаги – кто-то поднимался по лестнице. Лёгкие, быстрые. Эян. Он задержался у моей двери, и я услышала, как костяшки пальцев коснулись дерева. Не стук – так, лёгкое касание.

– Эй, ангел, – его голос звучал приглушённо, но в нём уже не было той напряжённой резкости, что в переулке. Скорее – сонное любопытство. – Я тут подумал. Ты молчишь уже четыре часа. Это рекорд. Саймон у себя? А, похуй. Короче, я завтра с утра готовлю завтрак. Яйца, бекон, тосты. Кофе. Если ты не скажешь, как тебя зовут, я насыплю тебе в кофе соль вместо сахара. Это не угроза. Это обещание.

Он хмыкнул и ушёл дальше по коридору. Хлопнула дверь его комнаты.

Я продолжала сидеть. Мокрая одежда липла к телу, волосы холодными прядями падали на лицо. Полотенце, которое дал Саймон, всё ещё лежало на коленях. В комнате было тепло – старый дом хорошо держал тепло от камина, – но меня била мелкая дрожь. Не от холода. Адреналин, который держал меня на плаву последние несколько часов, начал отступать, и тело пробивало запоздалой реакцией.

Оглядела комнату. Кровать, стол, лампа, книги. На стопке – потрёпанный томик Стивена Кинга, какой-то детектив в мягкой обложке и старая книга по психологии с загнутыми уголками. «Психология девиантного поведения». Серьёзно? Кто-то из них читает учебники по психиатрии? Я подавила смешок. Саймон. Конечно, Саймон. Мозг. Об этом я уже догадалась. Он, наверное, и жертв по учебнику допрашивает.

Пора было решать, что делать дальше. Я здесь, в доме посреди леса, с тремя опасными мужчинами, которые похитили меня четыре часа назад. У меня есть комната с крючком на двери, чистая постель и обещание безопасности до утра. И я до сих пор не произнесла ни слова. Ну, почти. «И это я странная?!» не считается. Это была реплика в пустоту.

Взяла полотенце и выскользнула в коридор.

Половицы скрипели, но негромко – дом был старый и привыкший к шагам. Ванная комната оказалась в конце коридора. Внутри – чисто, но аскетично: белый кафель, старое зеркало с потёртой амальгамой, душевая кабина вместо ванны. На полке – стопка полотенец, мыло, шампунь. Даже новая зубная щётка в упаковке. Как в отеле. Только я не в отеле.

Я закрыла дверь на щеколду и включила воду.

Горячие струи ударили по плечам, и я едва не застонала от облегчения. Вода смывала холод, грязь, дождь, напряжение. Пар заполнил кабинку, и я стояла, упершись ладонями в кафель, чувствуя, как отпускает – медленно, слой за слоем. Мысли становились яснее.

Ситуация: меня похитили трое. Они опасны, но не тупы. Они явно делали это раньше. Они ждали страха, мольбы, сопротивления. А получили молчаливую куклу с ангельским лицом. Я спутала им карты. Пока это работает.

Моё молчание – оружие. Мой голос... ну, я знаю, что бывает, когда я открываю рот. Родители не зря шутят. Или не шутят. Мама говорила: «Таня, когда ты начинаешь говорить, люди устают». Папа выражался проще: «Дочь, у тебя словесный понос, честное слово. Прибить охота». Я не обижалась. Они были правы. Мои монологи могли утомить кого угодно – я перескакивала с темы на тему, сыпала ассоциациями, перебивала саму себя, и остановиться могла только тогда, когда замечала, что собеседник уже мысленно сбежал. А замечала я это поздно.

Поэтому – молчи. Молчи, Таня. Твоё молчание сейчас – единственное, что держит этих троих в растерянности. Если ты откроешь рот, ты их либо напугаешь, либо утомишь, либо разозлишь. В любом случае – это плохо кончится.

Я выключила воду и потянулась за полотенцем. Вытерлась, завернула волосы. Моя одежда – мокрая, холодная, противная – лежала на полу. Надевать это обратно? Ну уж нет. На крючке висел халат – тёмно-синий, мужской, явно чей-то из них. Я прикинула: на Хасана, наверное, в самый раз. На меня – до колена, если не ниже. Ну и отлично. Не голой же идти.

Я надела халат, затянула пояс. Пахло стиральным порошком – чем-то простым, без изысков. Рукава пришлось закатать в три слоя. Я глянула в зеркало: бледное лицо, огромные глаза, мокрые волосы, чужой халат на худых плечах. Вид – «жертва всея Руси». Самое то.

Я открыла дверь.

И тут же замерла.

В коридоре стоял Хасан.

Он явно поднимался наверх и остановился на полпути, увидев меня. В руке – пустой стакан. Виски пил, наверное. Или воду. Его глаза медленно прошли по мне – халат, мокрые волосы, босые ноги на деревянном полу. Он задержался взглядом на моих ключицах (халат сполз с плеча, а я и не заметила), потом на лице, потом снова на халате. Его кадык дёрнулся.

Он молчал. Я молчала. Воздух между нами стал плотным, как вода.

– Намылась? – его голос прозвучал ниже обычного, с хрипотцой. – Или просто грелась?

Ни злости, ни угрозы. Только усталость и что-то ещё. Любопытство, может быть. Или голод – не физический.

Я посмотрела на него непонимающе и мило похлопала ресницами. Этот приём работал безотказно – я знала это с детства. Пока я молчу, я капец какая милая и очаровательная. Ангел во плоти. Особенно в чужом халате, который висит на мне мешком.

Хасан смотрел на меня – на невинное личико, на хлопающие ресницы, на мокрые волосы, прилипшие к щекам. Он потёр лицо ладонью – широкой, грубой, с костяшками, которые явно помнили чужие челюсти. Выдохнул. То ли смех, то ли стон.

– Ты это специально, да?

Он сделал шаг вперёд. Не угрожающий – скорее, заворожённый. Его пальцы сжались на пустом стакане.

– Стоишь тут... в моём халате... смотришь как ангел, которого выгнали из рая за то, что он слишком хорошо выглядел. И молчишь. И хлопаешь глазами. Знаешь, что с такими, как ты, делают?

Он не ждал ответа. Просто смотрел. Его взгляд тяжелел с каждой секундой. В тишине коридора было слышно только дыхание – его, глубокое и медленное, и моё, лёгкое.

А потом его как прорвало.

Он двинулся на меня – не быстро, но неумолимо, как надвигающаяся гроза. Я отступала, пока спина не упёрлась в холодную стену коридора. Он упёрся ладонями в обои по обе стороны от моей головы. Ловушка. Его лицо оказалось близко – слишком близко. Я чувствовала запах виски в его дыхании, терпкий запах его кожи, видела, как бьётся жилка на его шее.

– Ты смотришь на меня своими ангельскими глазами, – его голос опустился до шёпота, низкого, вибрирующего где-то в груди. – Ты молчишь. Ты хлопаешь ресницами. И я... блять... я не знаю, хочу я тебя придушить или поцеловать. И это сводит меня с ума.

Он отстранился – ровно настолько, чтобы заглянуть в мои глаза. Его зрачки расширены, дыхание неровное. Грудь вздымается. Под тёмной футболкой перекатываются мышцы – он напряжён до предела, как натянутая струна.

А я просто смотрела. Растерянно. Невинно. С чёртовым очарованием, от которого у него, кажется, сейчас пар из ушей пойдёт.

– Окно, – вдруг сказал он сдавленно. – Ты посмотрела в окно. Что ты там увидела? Дождь? Лес? Луну? Или ты просто искала повод не смотреть на меня, пока я тут распадаюсь на атомы?

Из-за двери Эяна донёсся сонный голос:

– Хасан, если ты её там пугаешь, я тебя утром убью. Иди спать. И ей дай поспать.

Хасан даже не обернулся. Он всё ещё держал меня в плену своих рук, своего взгляда, своего дыхания. Ждал. Ждал хоть чего-то.

А я еле сдерживалась. Словесный понос – тот самый, которым я бешу даже родителей, – клокотал в горле, рвался наружу. Я хотела сказать ему: «Вообще-то, я смотрела в окно, потому что там дождь, а я люблю дождь, особенно когда он стучит по стеклу, это напоминает мне о доме, ну, не об этом доме, о нормальном доме, где нет трёх похитителей, которые прижимают меня к стене, – кстати, а ты знаешь, что у тебя очень красивые глаза? Тёмные, почти чёрные, как кофе без молока, – я люблю кофе с молоком, но без сахара, сахар портит вкус...»

Я закусила губу. Молчи. Молчи, Таня. Ради всего святого, молчи.

И тогда я сделала единственное, что могла. Я резко присела, вынырнула у него под рукой – ловко, как мышь из мышеловки – и побежала к своей комнате. Босые ноги зашлёпали по деревянному полу. Дверь. Крючок. Всё.

Хасан застыл, упершись руками в пустую стену. В коридоре повисла тишина. Только звук захлопнувшейся двери и щелчок крючка эхом разнеслись по дому.

Три секунды.

А потом из-за стены донёсся смех Эяна – уже не сонный, а откровенно ржущий:

– Она тебя сделала! Сделала, брат! Ты там весь такой – «я тебя придушу или поцелую» – а она раз! – и поднырнула! Боже, я спать не могу, я сейчас описаюсь!

Дверь Саймона приоткрылась.

– Хасан, – его голос был усталым, но в нём слышалась улыбка. – Иди в душ. Холодный. Я серьёзно.

Хасан медленно выпрямился. Посмотрел на стену, в которую только что упирался. Потом на дверь моей комнаты. Потом на свои руки.

– Блять, – сказал он тихо, почти неслышно. И в этом «блять» было что-то среднее между злостью и восхищением.

Он ушёл в ванную. Через минуту оттуда донёсся шум воды и его резкий выдох – ледяная, судя по звуку.

Эян всё ещё похихикивал. Саймон, кажется, вернулся в кровать. Вода в ванной стихла.

Шаги в коридоре. Тяжёлые. Они остановились у моей двери. Пауза.

– Ангел, – голос Хасана, очень тихий, с той стороны. – Я знаю, что ты не спишь. Завтра. Завтра ты от меня так просто не сбежишь. Сладких снов.

Шаги удалились. Хлопнула дверь его комнаты.

Я всё ещё стояла, прижавшись спиной к двери. Сердце трепыхалось как крылья у колибри. В горле клокотал словесный понос, который я давила изо всех сил. Если бы я сейчас открыла рот, эти трое узнали бы о себе всё. И обо мне. И о мире. И о том, почему небо голубое. И ещё триста вещей, которые им даже в голову не приходили.

Но я сдержалась. Молчание – моё оружие. Пока что единственное.

Я забралась в кровать. Подушка пахла лавандой – совсем не в духе трёх похитителей. Плед мягкий, тёплый. За окном дождь. Где-то внизу тикают часы. Дом дышит.

Надо поспать. Когда я выспавшаяся, словесный понос контролировать легче.

Я закрыла глаза и почти сразу провалилась в сон.

Глава 4. Ночной пир

Я проснулась от голода.

Не от лёгкого «надо бы перекусить», а от самого настоящего, звериного голода. Такого, когда желудок прилипает к позвоночнику и начинает пожирать сам себя. Последний раз я ела... когда? В обед? Нет, завтракала. Часов шестнадцать назад. А потом меня похитили, и стало как-то не до еды.

Я села на кровати. За окном всё ещё темно. Дождь прекратился – теперь только ветер шумел в кронах деревьев. Тишина в доме стояла такая глубокая, что я слышала собственное дыхание.

Жрать. Хочу жрать. Не есть – именно жрать. Стресс надо заесть, это медицинский факт.

Я спустила ноги на пол. Халат Хасана задрался до бёдер – я одёрнула его и снова затянула пояс. Волосы почти высохли, пушились в разные стороны. Тапок мне не выдали – ну и ладно. Полы в доме тёплые, деревянные, приятные на ощупь.

Крючок на двери поддался с тихим скрипом. Я выглянула в коридор. Темно. Тихо. Только из комнаты Эяна доносилось мерное сопение – он спал, судя по звуку, без задних ног.

Я спустилась по лестнице. Ступени скрипели, но я ступала легко, почти неслышно – босиком это проще. Гостиная встретила меня запахом погасшего камина и едва уловимым шлейфом сигаретного дыма. На кухне горел ночник – слабая лампочка над плитой, – и его света хватило, чтобы сориентироваться.

Холодильник урчал, как сытый кот.

Я открыла его и замерла.

Полки ломились. Серьёзно, это был не холодильник, а гастрономический рай. Стейки – три штуки, замаринованные, в вакуумной упаковке. Сыр трёх видов: чеддер, бри и какой-то с плесенью. Ветчина, прошутто, оливки, маринованные корнишоны. Яйца – два десятка. Бекон – целая пачка, явно приготовленная для завтрака. Свежие овощи: помидоры черри, руккола, огурцы. И в углу, на верхней полке, – три стеклянные баночки шоколадного мусса. Домашнего, судя по виду. С шоколадной крошкой сверху.

Эти парни явно не голодали. И явно любили поесть.

Я достала всё, что приглянулось. Хлеб – в тостер. Сыр – нарезать, не жалея. Ветчину – толстыми ломтями. Помидоры черри разрезала пополам, рукколу бросила в тарелку горстью. Яйцо – на сковородку. Масло зашипело, и по кухне поплыл запах – тёплый, домашний, умопомрачительный.

Я так увлеклась, что не услышала шагов.

– Ты издеваешься.

Я обернулась. В дверях кухни стоял Эян. В одних спортивных штанах, взлохмаченный, щурится на свет. Он смотрел на меня, потом на гору еды, которую я выкладывала на тарелку, потом снова на меня. И медленно, как рассвет, на его лице расплывалась улыбка – не злая, не хищная, а почти восхищённая.

Следом за ним появился Хасан. Он, кажется, так и не лёг – всё та же тёмная футболка, всё тот же тяжёлый взгляд. Он встал в дверях, скрестив руки на груди, и молча наблюдал. Его взгляд метался между моим сосредоточенным лицом и бутербродом размером с кирпич, который я сооружала на тарелке.

Саймон спустился последним. Волосы растрёпаны, глаза припухшие, но внимательные. Он остановился на нижней ступеньке, оценил сцену: я, в халате Хасана, за их плитой, готовлю себе ужин в два часа ночи.

– Мы похитили человека, – сказал он после долгой паузы. В его голосе было что-то среднее между смехом и отчаянием. – Человек молча помылся, надел наш халат и теперь готовит себе ужин. В два часа ночи. Это вообще законно?

– Бекон забыла, – Эян подошёл ближе и заглянул через моё плечо в тарелку. – С беконом вкуснее. Давай добавлю?

Он потянулся к сковородке. Я подняла на него глаза, мило похлопала ресницами и коротко кивнула – очаровательно, беззащитно, так, как умела только я.

Эян застыл с лопаткой в руке. Этот взгляд. Эти глаза. Этот короткий кивок. Он открыл рот, закрыл, потом провёл ладонью по лицу, будто пытаясь проснуться.

– Бля-я-я... – выдохнул он тихо, почти жалобно.

И отвернулся к плите. Но я успела заметить, как у него покраснели уши. Реальные, мать их, уши. Хасан, стоящий в дверях, это тоже заметил и хмыкнул. Редкое зрелище – Эян, который не нашёлся с шуткой.

– Садись давай, – сказал Эян уже увереннее, но всё ещё не в своей тарелке. – Я сделаю. С беконом и сыром. И яйцо глазуньей, желток чтоб жидкий. Ты как любишь?

Я не ответила. Просто продолжала смотреть. Ресницы хлоп-хлоп.

– Понял, – сказал он сам себе. – Желток жидкий. Классика.

Саймон спустился с лестницы и сел за стол напротив меня. Подпёр голову рукой. Смотрел – не угрожающе, а изучающе, как на диковинного зверька.

– Она за четыре часа не сказала ни слова, – произнёс он задумчиво. – Но зато она заняла ванную, надела халат Хасана, заставила Эяна готовить ей ужин в два часа ночи и собирается съесть наш шоколадный мусс. По-моему, это лучшая жертва в истории похищений. Или худшая – я ещё не решил.

– Лучшая, – глухо сказал Хасан от дверей. Он не отрывал от меня глаз. Это прозвучало как приговор. Или комплимент. Или и то, и другое сразу.

Он отлип от косяка и подошёл к столу. Сел не напротив, а рядом со мной. Близко. Так, что я чувствовала тепло его плеча.

Эян поставил передо мной тарелку. Бутерброд размером с небольшую страну: хлеб, прожаренный до золотистой корочки, бекон, сыр, который уже начал плавиться, яйцо глазунья с идеальным жёлтым глазом, руккола, помидоры. И рядом – баночка того самого шоколадного мусса.

– Ешь, ангел, – он сел с другой стороны от меня и пододвинул свой стул поближе. – А то смотреть на тебя страшно – дунешь, улетишь. Надо откармливать.

И вот мы сидели вчетвером за кухонным столом. Ночь. Тишина. Ветер за окном вместо дождя. Трое мужчин смотрели, как я ем.

Я откусила от бутерброда. Вкусно. Очень вкусно. Желток растёкся по тарелке, я макала в него хлеб. Сыр тянулся нитями. Бекон хрустел. Я не стала жеманиться – ела с аппетитом, откусывая большие куски и запивая апельсиновым соком, который Эян заботливо поставил передо мной.

Они смотрели. Все трое. Заворожённо.

– Она ещё и чавкает мило, – сказал Эян, подперев щёку. – Как котёнок. Только молчит.

– Аппетит хороший – это признак здоровья, – отозвался Саймон. – Или сильного стресса. Может, она так справляется?

Хасан ничего не говорил. Просто сидел рядом. Я чувствовала его взгляд кожей – он смотрел на меня, и от этого взгляда по спине бежали мурашки.

Я доела бутерброд и потянулась к шоколадному муссу. Открыла баночку, зачерпнула ложкой. И заметила, что все трое замерли.

– Смотрите, – прошептал Эян, как будто в церкви. – Она ест мой мусс. Я его неделю берёг. И мне ни капли не жалко. Я вообще себя не узнаю.

– Ты влюбился, – так же тихо ответил Саймон. – В молчаливую женщину, которая съела твой бутерброд и смотрит на тебя глазами ангела. Это приговор, брат.

Хасан вдруг потянулся и вытер большим пальцем каплю шоколада с уголка моих губ. Медленно. Аккуратно. Его палец задержался на долю секунды дольше, чем нужно.

– Вкусно? – спросил он низко.

Я кивнула – всё так же молча, всё так же мило. Его ноздри чуть раздулись. Он убрал руку, но остался сидеть так же близко.

Я доела мусс, облизала ложку – медленно, тщательно, собирая остатки шоколада. Эян следил за ложкой как загипнотизированный. Саймон усмехнулся в кулак. Хасан просто смотрел – и в его глазах темнело.

Я отодвинула пустую тарелку, сыто вздохнула и потянулась. Халат сполз с плеча, открывая ключицу. Я поправила его, но недостаточно быстро.

– Так. Всё, – Эян резко отвёл взгляд. – Она доела. Давайте расходиться. А то я сейчас начну делать глупости.

– Какие, например? – Саймон поднялся и начал собирать посуду. – Предложишь ей руку и сердце? Или просто ещё один мусс?

– Отвали, – буркнул Эян, помогая ему с тарелками. – Я просто... она гостья. Гостья должна быть сыта. Это базовое гостеприимство. Даже если гостья – похищенная.

Саймон хмыкнул и включил воду в раковине.

Глава 5. Ночь

Хасан встал последним. Он навис надо мной – высокий, широкий, в тёмной футболке, которая обтягивала плечи. Протянул руку – не угрожая, а предлагая помощь.

– Пойдём. Провожу до комнаты. Тут лестница крутая, а ты босая.

Это не было вопросом. Но и приказом – тоже. Что-то среднее. Его ладонь – большая, грубая, с мозолями – ждала мою.

Саймон и Эян переглянулись за его спиной. Эян поднял бровь. Саймон пожал плечами – мол, пусть. Ночь длинная, а Хасан большой мальчик.

Я помедлила секунду. А потом вложила свою ладонь в его.

Разница в размерах была почти комичной – моя рука утонула в его, как в тёплой грубой перчатке. Его пальцы сомкнулись – осторожно, почти нежно, несмотря на их грубость. Он повёл меня к лестнице. Его рука была тёплой и сухой. Пульс – я чувствовала его через кончики пальцев – спокойный, глубокий. Не частил, как у Эяна. Не был отстранённым, как у Саймона. Просто – спокойный.

На лестнице он пропустил меня вперёд и пошёл следом. Но руку не отпустил. Я чувствовала его взгляд на своих голых ногах, на подоле халата, который прикрывал чуть ниже колен. Халат был длинным, всё приличным, но что-то в том, как он смотрел, заставляло меня чувствовать себя более раздетой, чем я была. Он молчал. Но его молчание было красноречивее слов.

Мы поднялись наверх. Лестница скрипела под нашими шагами – моими, лёгкими, босыми, и его, тяжёлыми, размеренными. Его рука всё ещё держала мою, хотя мы уже были наверху. Он не отпускал.

В коридоре было темно. Только лунный свет пробивался сквозь щели в шторах – дождь кончился, небо очистилось, и бледный серебристый свет рисовал на полу узоры теней. Моя дверь – последняя слева. Его – вторая справа. Но он не повёл меня ни к той, ни к другой. Он остановился посреди коридора.

Я тоже остановилась и обернулась.

Он стоял близко. Очень близко. Его грудь почти касалась моего лица – я доставала ему до плеча, не выше. В полутьме его глаза казались совсем чёрными.

– Ты меня бесишь, – сказал он тихо.

Пауза. Он не двигался. Просто смотрел сверху вниз.

– Ты молчишь. Ты улыбаешься. Ты ешь наш мусс и ходишь в моём халате. Ты не боишься. Ты вообще ничего не боишься, да? И это бесит меня больше всего. Потому что я не понимаю – ты смелая? Или просто сумасшедшая? Или ты знаешь что-то, чего не знаем мы?

Он поднял руку – ту, что не держала мою – и коснулся моих волос. Они уже почти высохли, были мягкими, пушистыми. Он пропустил прядь сквозь пальцы, и это было почти нежно. Почти.

– Саймон говорит – не дави. Эян говорит – она ангел. А я... я не умею не давить. Это не в моей природе. Поэтому либо скажи мне сейчас хоть слово, либо иди к себе. Потому что если ты ещё раз похлопаешь ресницами, я могу сделать что-то, о чём ты пожалеешь. Или не пожалеешь. Я пока не понял.

Он отпустил мою руку. Медленно. Его пальцы соскользнули, и я вдруг почувствовала холод там, где только что было его тепло.

Я растерянно посмотрела на свою руку, потом на него, потом снова на руку. Потом – в окно. Лунный свет. Деревья. Ночное небо. Очарование так и пёрло из меня, я это чувствовала.

Хасан проследил за моим взглядом – рука, его лицо, снова рука, окно. Его челюсть сжалась. Желваки заиграли под кожей.

– Ты... ты снова это делаешь, – прорычал он.

Он двинулся вперёд. Я отступила – и спина снова упёрлась в стену. Прохладные обои коснулись шеи. Он упёрся ладонями в стену по обе стороны от моей головы. Снова ловушка. Снова его лицо – близко, слишком близко. Дыхание – горячее, с примесью виски – обжигало мою щёку.

– Ты смотришь на меня своими ангельскими глазами. Ты молчишь. Ты хлопаешь ресницами. И я... блять...

Он осёкся. Его рука скользнула по стене и вдруг легла мне на талию – тяжело, горячо, сквозь тонкую ткань халата. Он прижал меня к стене всем телом, и я почувствовала, насколько он напряжён. Каждый мускул. Каждая клетка. Он был как сжатая пружина, готовая вот-вот распрямиться.

– Я не знаю, что с тобой делать, – его голос сорвался на шёпот. – Ты мелкая. Ты молчаливая. Ты смотришь на меня так, будто я не похититель, а... не знаю. Будто я кто-то, кого можно приручить. И я... я не...

Он наклонился ещё ближе. Его губы почти коснулись моего уха. Я чувствовала его дыхание – частое, неровное.

– Если бы ты сказала хоть слово, – прошептал он. – Хоть одно слово. Я бы понял. Я бы знал, что делать. Но ты молчишь. И я схожу с ума.

Его рука на моей талии сжалась сильнее. Он весь дрожал – от сдерживаемого желания, от голода, который не имел ничего общего с едой.

А потом снизу, из гостиной, донёсся голос Эяна – он, видимо, подошёл к лестнице:

– Хасан, бля, отвали от неё. Дай ангелу поспать. Завтра будешь сверлить её взглядом. Всё, баю-бай, идите оба.

И следом – голос Саймона, поднимавшегося по лестнице:

– Хасан. Отпусти её. Сейчас же.

Хасан замер. Его рука на моей талии напряглась – и разжалась. Он отступил на шаг, потом ещё на один. Его глаза всё ещё горели в полутьме, но он взял себя в руки. Не полностью – дыхание оставалось неровным, – но достаточно, чтобы не наброситься на меня прямо здесь.

Я не стала ждать. Резко присела, вынырнула у него под рукой – ловко, как мышь из мышеловки, – и в два шага оказалась у своей двери. Крючок. Щелчок.

За дверью повисла тишина. А потом – смех Эяна, уже не сонный, а откровенно ржущий:

– Она тебя сделала! Опять сделала! Ха-ха-ха! Боже, Хасан, ты стоишь там с таким лицом... Я сейчас умру!

– Иди в душ, Хасан, – голос Саймона, усталый, но с улыбкой. – Холодный. Долгий. Очень долгий.

Хасан ничего не ответил. Я услышала, как открылась и закрылась дверь ванной, а через минуту – шум воды. На этот раз он не выдыхал резко. Видимо, ледяная вода уже не помогала.

Я забралась в кровать. Сердце колотилось. В горле клокотал словесный понос. Я давила его, давила, давила. Молчи, Таня. Ты чуть не попалась.

За окном светила луна. Дождь кончился. Дом затихал – шаги в коридоре стихли, вода в ванной перестала шуметь. Хлопнула дверь комнаты Хасана. Потом Эяна. Потом Саймона.

Я закрыла глаза. Надо поспать.

Сон накрыл меня – мягко, как плед, которым я укрылась.

* * *

Ночь в старом доме тянулась медленно.

Эян лежал в своей комнате и смотрел в потолок. Сон не шёл. Он прокручивал в голове сцену на кухне: она, в халате Хасана, стоит у плиты. Она поднимает на него глаза и хлопает ресницами. И этот кивок – короткий, очаровательный.

Он перевернулся на бок и тихо выругался в подушку.

Саймон называл это «стокгольмским синдромом наоборот». Эян называл это проще: «Я попал». Он думал о ней не так, как о предыдущих. Те были целями. Объектами. Эта была... загадкой. И ему отчаянно хотелось её разгадать. Не для того, чтобы использовать. Просто – чтобы понять.

Он думал о том, что будет завтра. Заговорит ли она? Или продолжит молчать? И что он сделает, если она снова посмотрит на него так же?

Ответа не было. Эян закрыл глаза и через некоторое время всё же уснул.

* * *

Хасан лежал на спине, закинув руки за голову. Вода не помогла. Ничего не помогло. Он всё ещё чувствовал её запах – их шампунь, его собственный стиральный порошок и что-то ещё, что-то неуловимое, принадлежавшее только ей. Он всё ещё чувствовал её талию под своей ладонью – тонкую, податливую. Он всё ещё видел её глаза – голубые, огромные, смотрящие на него с тем странным выражением, которое он не мог расшифровать.

Он привык к страху. Он привык к ненависти. Он привык к мольбам. Но она не боялась. Не ненавидела. Не молила. Она смотрела на него так, будто видела что-то, чего не видели другие. И это пугало его больше, чем он готов был признать.

Он перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку. Завтра. Завтра он с ней поговорит. Серьёзно. Без этих игр в гляделки и подныривания под руку. Он выяснит, кто она такая и почему ведёт себя так странно.

С этой мыслью он наконец уснул.

* * *

Саймон лежал в своей комнате и анализировал.

Он был мозгом. Он всегда был мозгом. Даже сейчас, в три часа ночи, его разум работал, раскладывая события по полочкам.

Факт первый: девушка не ведёт себя как жертва. Факт второй: она молчит, но не из-за шока – она явно в сознании и контролирует ситуацию. Факт третий: она каким-то образом умудрилась за один вечер очаровать Эяна (тот готовил ей ужин), вывести из равновесия Хасана (тот дважды уходил в холодный душ) и заставить его самого, Саймона, усомниться в собственном плане.

Вывод: либо она гениальный манипулятор, либо... либо она действительно просто странная. И в том, и в другом случае с ней нужно быть осторожным.

Он подумал о завтрашнем разговоре. Нужно будет как-то вывести её на диалог. Но не давить – это он усвоил. Она реагирует на давление не так, как другие. Если давить – она ускользает. Если не давить – она сама приходит на кухню и ест их мусс. Парадокс.

Саймон усмехнулся в темноте. Парадокс. Кажется, именно так её и следовало называть. Не «ангел». «Парадокс».

Он закрыл глаза и через минуту уже спал.

* * *

А в комнате в конце коридора девушка по имени Таня видела сон.

Ей снилось море. Тёплое, ласковое, бирюзовое. Она плыла, и вода держала её – легко, без усилий. Солнце светило в глаза. Вдалеке кто-то звал её по имени, но она не могла разобрать, кто. Голос был знакомым и незнакомым одновременно.

А потом она проснулась.

Она села на кровати, протёрла глаза и потянулась. Халат Хасана сполз с плеча, и она машинально поправила его. За окном серело. Дождь кончился. Птицы начинали пробовать голоса. Новый день.

На столе стояла кружка с горячим чаем. От неё поднимался пар. Рядом – записка, нацарапанная на обрывке бумаги:

«Доброе утро, ангел. Завтрак через час. Бекон, яйца, тосты. Кофе. Если ты сегодня не скажешь, как тебя зовут, я насыплю тебе в кофе сахар вместо соли. Это не угроза. Это новый уровень обещания. Эян.»

Под запиской лежала шоколадная конфета. Одна. В золотистой обёртке.

Таня уставилась на кружку. Чай. Горячий. В её запертой комнате. Она перевела взгляд на крючок – тот не был накинут. Я что, забыла закрыть? Нет, точно закрывала. Потом на окно – закрыто. Она поднесла кружку к лицу, вдохнула: бергамот. Именно такой, как она любила.

– Они что, вскрыли замок, пока я спала? – пробормотала она вслух и тут же зажала рот ладонью. Молчи, дура. Молчи.

Но факт оставался фактом: кто-то из них вошёл в запертую комнату, поставил чай и конфету и вышел, не разбудив её. И от этого стало не по себе. И одновременно – почему-то – тепло.

Она отпила глоток. Чай был именно той температуры, когда не обжигает, но ещё горячий. Кто-то рассчитал время.

– Эян, – сказала она шёпотом. – Точно Эян. Саймон бы не стал. Хасан бы разбудил.

Она развернула конфету и сунула в рот. Шоколад таял на языке. Новый день. Новые испытания. Новые попытки не открыть рот и не выдать свой словесный понос.

Но, кажется, ей здесь уже почти нравилось.

Она встала с кровати и пошла умываться.