Текст книги "Снегурочка для босса (СИ)"

Автор книги: Татьяна Герасимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Глава 5

К обеду скука достигла космических масштабов. Гордеев пытался работать на ноутбуке, пока не села батарея. Я перечитала несколько книг на его полке (сплошные биографии промышленников и трактаты по менеджменту) и начала изучать узор на ковре.

– Значит, никаких развлечений? – спросила я, лёжа на диване и глядя в потолок. – Ни настолок, ни колоды карт? Только вы и ваши правила?

– Развлечения – это нерациональная трата времени, – ответил он, не отрываясь от экрана.

– Умирать от тоски – это очень рационально.

Внезапно меня осенило. В холодильнике ещё были яйца, в шкафу я видела муку и завалявшуюся банку сгущёнки. Сегодня же Новый год! Пусть и в заточении.

– Я буду печь блины! – объявила я, вставая со своего места.

Вячеслав Игоревич поднял голову, на лице было полное недоверие моим очередным кулинарным способностям.

– На каком основании? Мне хватило и завтрака в вашем исполнении.

– На основании того, что хочется праздника хоть какого-нибудь. И в этот раз я не собираюсь следовать вашему списку правил.

Оставив его в гостиной, я отправилась на кухню и принялась за дело. Замесила тесто «на глаз» и разогрела сковороду.

– Вы не смазали её должным образом, – раздался голос за моей спиной. – И температура слишком высокая. Вы получите угольный блин, а не съедобное изделие.

– Спасибо, шеф-повар Гордон Гордеев, – буркнула я. – Я как-нибудь сама.

Первый блин предсказуемо прилип и превратился в рваный комок. Второй постигла та же участь. Над третьим я склонилась в немой борьбе.

И тут случилось невероятное. Мой босс, вздохнув, встал, подошёл к плите и практически вырвал из моих рук лопатку.

– Отойдите. Вы наносите ущерб кухонной утвари и продуктам.

Далее мужчина действовал с холодной, хирургической точностью. Смазал сковороду маслом, налил ровное количество теста, сделал идеальное круговое движение. Через минуту он ловким движением запястья подбросил блин в воздух. Тот перевернулся и упал обратно на сковороду идеальной золотистой стороной.

Я застыла с открытым ртом, смотря на него во все глаза.

– Вы… умеете печь блины?

– Это базовый навык, – парировал он, не отрывая взгляда от сковороды. – Как вождение автомобиля или чтение чертежей. Требует точности и понимания процессов.

Гордеев испёк целую стопку идеальных, тонких, румяных блинов. Мы сели за стол. Молчание теперь было другим – не враждебным и напряжённым, а задумчивым.

– Почему вы не доверяете мне на работе? – спросила я вдруг, обмакивая блин в сгущёнку. – Моим идеям?

Мужчина посмотрел на меня, перестав жевать.

– Доверие не является первостепенной категорией в бизнесе. Первостепенны – расчёт, надёжность, предсказуемость. Ваши идеи… – он сделал паузу, подбирая слова. – Они непредсказуемы. Как эта метель, отрезавшая нас от всего мира. Как ваше появление здесь.

– Непредсказуемость – это не всегда плохо, – тихо сказала я.

– Я начинаю это подозревать, – неожиданно признался Вячеслав Игоревич, и его взгляд на секунду задержался на моих губах, вымазанных сгущёнкой.

* * *

После обеда, устав от замкнутости, мы решили всё же добраться до генератора. Гордеев вышел в своём идеальном тёмном пуховике и перчатках. Я натянула его старый свитер, который пах им, и мою городскую шубку.

Мужчина копал лопатой выверенными и эффективными движениями. А я пыталась расчищать путь рядом, но больше мешала, чем помогала ему в этом.

– Вы, – сказал он, остановившись, чтобы перевести дух, – копаете, как хорёк в состоянии паники. Бесцельно и с огромными энергозатратами.

– А вы, как робот-экскаватор, запрограммированный на невозможную цель, – парировала я, отбрасывая ком снега, который угодил ему прямо в ботинок.

И вот в самый разгар нашей совместной деятельности я решила «помочь» по-крупному. У сарая с крыши свисала огромная шапка снега. Я ткнула в неё от безысходности длинной палкой, и она мгновенно начала падать. Вся. Целиком.

Тонна пушистого снега накрыла Вячеслава Игоревича с головой. Он исчез в буквальном смысле. И на его месте образовался сугроб в форме человека.

Я застыла в ужасе, смотря на него, не моргая.

– «Всё. Теперь он точно меня убьёт. И закопает тут же», – промелькнуло у меня в голове.

Сугроб пошевелился. Из него показалась рука в чёрной перчатке. Потом вторая. Гордеев медленно, с достоинством короля пингвинов, начал выбираться наружу. Когда его голова, наконец, показалась из-под снега, он был весь белый, медленно моргая и приходя в себя.

Мне больше ничего не оставалось, как зажать рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос. Но я не смогла справиться с этой задачей, закатываясь смехом так, что слёзы начали течь по щекам.

Мужчина не сказал ни слова на всё происходящее. А лишь медленно, с театральной серьёзностью наклонился, взял в ладони идеально сформированный снежок и не спеша запустил его в мою сторону. Он попал мне прямо в грудь, вызвав волну удивления и громкого возгласа от неожиданности и внезапного холода.

Война началась. Мы кидались снежками, падали в сугробы и громко смеялись, предаваясь детским шалостям. Он перестал быть «Гордеевым» и стал просто «Славой» – азартным, ловким, с искоркой настоящего веселья в глазах. Мы были двумя взрослыми людьми, позабывшими обо всём на свете.

Его смех… Я никогда не слышала, чтобы он смеялся. Это был низкий, грудной, искренний звук, от которого становилось тепло внутри, даже на ледяном ветру.

Промокшие до нитки, мы ввалились обратно в дом. Слава растопил камин, принёс мне сухие носки и свой огромный тёплый халат. Мы сидели на полу перед огнём, грея окоченевшие руки, и молчание наше было таким уютным и умиротворённым.

– Знаешь, – сказал он вдруг, глядя на потрескивающий огонь в камине. – Твой атриум… Он, пожалуй, мог бы стать неплохим рекреационным местом для отдыхающих. Если добавить там раздвижную крышу.

Я удивлённо посмотрела на него. На его профиль, освещённый пламенем. На мокрые волосы, упавшие на лоб.

– Правда? – прошептала я, не зная, как реагировать на это.

– Правда, – он повернулся ко мне, доказывая всю серьёзность сказанных им слов. – И ещё кое-что. Ты, когда смеёшься… у тебя смех, как… как свет в том самом атриуме. Непредсказуемый и обволакивающий всё вокруг.

Гордеев дотронулся до моей щеки своими тёплыми, слегка грубыми пальцами. Но этот жест был таким нежным, что у меня перехватило дыхание. Мы смотрели друг на друга, и мир сузился до треска поленьев и его тёмных, зачаровывающих глаз.

Он наклонился ближе к моему лицу. И я не отстранилась.

Наши губы встретились. И этот поцелуй не был стремительным. Он был медленным, вопрошающим, как будто мы оба проверяли, реально ли всё то, что сейчас происходило между нами.

Вячеслав пах снегом, дымом и чем-то неуловимо родным, чем я не могла надышаться.

И когда мы, наконец, отдалились друг от друга, я тихо прошептала, боясь услышать сожаление в его голосе:

– Так… что насчёт хаоса? До сих пор считаешь, что я источник его, и не боишься стать частью этого?

– Пока что, – он прижал мой лоб к своему, продолжая свою реплику и широко улыбаясь при этом, – но теперь он меня не пугает и более того, кажется довольно эффективной стратегией.

Глава 6

Тишина, последовавшая за его словами, была сладкой, как мёд, нежно окутывая нас своим действием. Треск поленьев в камине отбивал ритм бьющихся в унисон сердец.

Гордеев всё ещё держал мой лоб прижатым к своему, и это ощущение близости, этой немой точки соприкосновения было волнующе-интимным.

– Эффективной стратегией для чего? – спросила я шёпотом, боясь спугнуть хрупкое, зарождающееся «что-то», витавшее в воздухе между нами.

– Для выживания, – так же тихо ответил он, и его пальцы мягко скользнули с моей щеки и запутались в длинных волосах. – Оказывается, в строго очерченных жизненных рамках можно запросто задохнуться. Иногда нужен… свежий воздух. Даже если он приходит в образе снежной бури и соблазнительной девушки в красном боди.

Я фыркнула, вспомнив, в каком виде и состоянии заявилась к нему на порог, и тут же попыталась быстро сменить тему.

– Я же говорила, что ты архитектурный вандал, – прошептала в ответ, но в голосе не было и тени прежнего вызова. – Ты не видишь душу в мелких деталях и…

– А ты не видишь, что со мной делаешь, – парировал он, и его губы снова коснулись моих, на этот раз жёстче, увереннее, как будто проверяя, не была ли первая близость случайностью.

Поцелуй углубился, потеряв первоначальную осторожность. В нём было всё: накопившееся за дни напряжение, гнев, который таял, как снег под лучами яркого солнца, и дикое, пугающее любопытство друг к другу.

Его руки обвили мою талию, притягивая ближе, а мои пальцы вцепились в мягкую ткань его свитера, ощущая под ней твёрдые мышцы спины. Я тонула в этом поцелуе, в его вкусе и не могла насытиться всем между нами происходящим.

Мы разомкнули губы, чтобы перевести дух, но не отпускали друг друга, снова соприкасаясь лбами.

– Правила, – выдохнула я, глядя в его тёмные, теперь совершенно непроницаемые для посторонних, но такие ясные для меня в этот миг глаза. – Они всё ещё в силе? Пункт 4… события прошлой ночи запрещены к обсуждению.

Слава усмехнулся, и это было самое прекрасное, что я видела за все дни нашего знакомства. Настоящая, неприкрытая улыбка, от которой на скулах появились морщинки, а глаза сузились.

– Регламент утрачивает силу в 23:59 31 декабря, – провозгласил он, и в его тоне снова зазвучали знакомые начальственные нотки, но теперь они казались лишь игрой. – По случаю праздника. Временное перемирие.

– А сейчас? – я провела кончиком пальца по его нижней губе.

– Сейчас… – он перехватил мою руку и прижал ладонь к своей груди, где сердце билось так же часто, как и моё собственное. – Сейчас мы нарушаем все возможные пункты. Осознанно и добровольно. Идём. Нам нужно хоть как-то отметить Новый год. Даже если мы единственные гости на этом празднике.

* * *

На кухне мы действовали молча, в слаженном, новом ритме. Гордеев достал припрятанную где-то хорошую коллекционную бутылку, не то дешёвое игристое, что вдохновило меня на безумный поступок. Я нашла остатки сыра, фрукты, нарезала хлеб. Без споров, без сарказма. Иногда наши пальцы встречались, и это касание проходило электрическим зарядом по всему телу и заставляло испытывать трепет.

Мы вернулись к камину, устроившись на толстом ковре прямо перед огнём. Слава налил выпивку в хрустальные фужеры.

– За что пьём? – спросила я, поднимая свой.

Он задумался, глядя на искрящуюся золотом жидкость.

– За непредсказуемость, – сказал мужчина, наконец, и наши взгляды встретились поверх бокалов. – За метель, которая валит столбы. За архитекторов, которые ломятся в дом ночью. За хаос, который… оказывается, имеет свой вкус.

Я опустила свой взгляд, вновь краснея перед ним, но не удержалась от ответной улыбки.

– А ты? – спросил он, отставив бокал. – За что бы выпила ты?

Я посмотрела на его лицо, освещённое пламенем. На этого незнакомого человека, который вдруг за считанные часы стал для меня особенным. Хотя, возможно, это произошло намного раньше. И я просто не понимала этого.

– За то, чтобы таблицы Excel иногда давали сбой, – сказала я искренне. – И в них появлялись… неучтённые переменные.

Гордеев рассмеялся, и снова этот звук наполнил комнату теплом, проникая глубоко в мою душу.

– «Неучтённая переменная»… это про тебя?

– А ты как думаешь, босс?

Он не ответил. Вместо этого взял мою руку, переплёл свои пальцы с моими и просто сидел так, глядя на огонь. И это молчание было красноречивее любых слов. В нём не было неловкости. Было принятие. Удивительное, трепетное принятие присутствия другого человека в своём личном, строго охраняемом пространстве.

– Расскажи что-нибудь, – попросил он вдруг. – То, чего нет в твоём личном деле.

– Зачем? – удивилась я.

– Чтобы уравновесить хаос фактами, – улыбнулся Слава. – Я всё ещё нуждаюсь в структуре, Вика.

– Ладно. В детстве я мечтала не быть архитектором, а рисовать комиксы про супергероиню, которая строит дома одним взмахом руки. А ты?

Он покачал головой, усмехаясь.

– Скучно. Я мечтал оптимизировать процесс доставки газет в нашем районе. Составил график и схему. Заработал на этом первые деньги.

– Невероятно! – фыркнула я. – Ты родился с диаграммой Ганта в голове.

– А ты с акварелью в душе. Это наше проклятие и наше преимущество.

Далее разговор между нами тёк легко и непринуждённо. Мы говорили о книгах (оказалось, он втайне любит старые детективы), о музыке (у него был безупречный вкус в джазе), о глупых страхах (он боялся высоты, пока не начал сам проектировать небоскрёбы, а я панически не переносила тишину – отсюда моя любовь к шумным, живым пространствам).

Время летело незаметно. Бутылка постепенно опустела. За окном метель не утихала, зато внутри было так спокойно и умиротворённо.

– Скоро двенадцать, – заметил Вячеслав, взглянув на часы на каминной полке.

– У нас нет телевизора, чтобы не пропустить бой курантов.

– У нас есть кое-что получше, – он встал и подошёл к большому панорамному окну. – Иди сюда.

Я встала рядом. За стеклом бушевала белая буря, но в свете, падавшем из комнаты, было видно, как бесчисленные снежинки танцуют в невидимом вихре. Это было гипнотизирующее, мощное зрелище.

Гордеев обнял меня сзади, прижимая к своей груди, и мы стояли так, наблюдая за буйством стихии.

– Кажется, я начинаю понимать твою «Снежинку», – тихо сказал он мне на ухо. Его губы почти касались моей кожи, отчего по спине пробежали мелкие мурашки. – Она должна быть не воплощением покоя, а убежищем от такого буйства. Местом, где можно наблюдать за стихией, будучи в тепле и безопасности.

Я закрыла глаза, теснее прижимаясь к нему. Его слова были лучшим новогодним подарком.

– Смотри, – снова прошептал он.

Я открыла глаза. На стекле, в луче небесного света одна-единственная, идеально симметричная снежинка прилипла к стеклу, продержалась несколько секунд, демонстрируя свою хрупкую, ажурную красоту, а потом растаяла, оставив крошечную каплю воды.

– Как твой проект, – сказал Гордеев. – Красивый. Совершенный. Непрактичный в этом мире. Но… незабываемый.

Я повернулась к нему лицом, находясь в мужских крепких объятиях. Его лицо было так близко.

– С Новым годом, Слава, – прошептала, чуть дыша.

– С Новым годом, Вика, – отозвался он в ответ.

За окном не было ни курантов, ни салютов. Только вой ветра и танец снега, который так и не думал прекращаться.

Но когда наши губы встретились в новогоднем поцелуе – медленном, обещающем, бесконечно нежном, я поняла, что никогда в жизни не встречала год так совершенно.

Мы были двумя одинокими островками, на которые обрушился один шторм. И, кажется, мы только что построили между ними самый нерентабельный, самый безумный и самый прекрасный мост.

И пусть завтра метель утихнет, дороги расчистят, и мы вернёмся в мир таблиц, смет и дедлайнов. Но что-то уже сдвинулось с мёртвой точки. Неучтённая переменная вошла в уравнение. И обратного пути уже не было.

Глава 7

Кажется, что наш поцелуй длился целую вечность.

Когда мы, наконец, разомкнули губы, дыхание сбилось, а в воздухе висело невероятно сладкое напряжение. Он не отпускал меня. Его руки всё так же крепко обнимали за талию, а мои пальцы впились в его плечи, словно я боялась, что это видение растворится, если я разожму их.

– Вика… – его голос был низким, хриплым, непривычно срывающимся.

– Ммм?

– Ты… – Гордеев сделал шаг назад, но не для того, чтобы отдалиться, а чтобы окинуть меня взглядом.

Его глаза, тёмные и горящие в свете камина, медленно прошлись по мне – от спутанных волос, рассыпанных по плечам, до босых ног на прохладном деревянном полу. В его взоре была смесь потрясения, восхищения и той самой животной, нерациональной страсти, которую он всегда так презирал.

– Ты всё ещё в моём свитере.

Я посмотрела вниз. Да, огромный серый свитер свисал с одного плеча, открывая шею и ключицу. Я почувствовала прилив смелости, навеянный этой необыкновенной ночью и его поцелуем. Это была та самая безрассудная смелость, что привела меня к нему в бурю.

– Он пахнет тобой, – тихо ответила ему и, не отрывая от него глаз, медленно стянула свитер через голову.

Прохладный воздух комнаты коснулся моей кожи. Я стояла перед ним лишь в широких мужских брюках и… в красном боди. Том самом, откровенном, стратегическом, из тончайшего шёлка и кружева, которое я надела безумной ночью, чтобы шокировать его. Оно казалось ещё более вызывающим сейчас, при мягком свете огня, отбрасывающего пляшущие тени на моём теле и подчёркивая каждый его изгиб.

Гордеев замер. Всё его тело напряглось, как у хищника, поймавшего свою добычу. В глазах вспыхнул огонь, куда более яркий, чем в камине.

– Боже… – это было не восклицание, а низкий, вырвавшийся из самой глубины стон. – Ты… ты носила это всё время? Под свитером?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Горло пересохло. Теперь я была уязвима и открыта перед ним, как никогда раньше. Его взгляд был физическим прикосновением, сжигающим меня дотла.

– Ты похожа на Снегурочку, – прошептал он, и в этих словах не было насмешки. – Ледяная снаружи… и пламенная внутри. Это и есть твоя настоящая суть?

Слава сделал шаг вперёд. А я отступила, чувствуя, как нарастает игра и напряжение между нами достигает определённой точки кипения. Моя спина уперлась в край массивного деревянного стола.

– Ты растворила в прах все мои устоявшиеся принципы, – продолжил он, приближаясь. Его руки упёрлись в столешницу по бокам от меня, словно запирая в желанной клетке. – Все мои правила. Все мои наработанные таблицы. Что ты со мной делаешь, Вика?

– То же, что и ты со мной, – выдохнула я, глядя на его губы, на напряжённые мышцы челюсти. – Создаю хаос. Красивый, неконтролируемый хаос.

– Он некрасив, – поправил Гордеев, наклоняясь так близко, что его дыхание смешалось с моим. – Он ослепителен. Опасно ослепителен для нас обоих.

Горячие мужские губы сладко коснулись не моих губ, а чувствительной кожи под ухом. Я вздрогнула, и тихий стон вырвался наружу. Его руки обхватили мои бёдра, резко и уверенно посадив меня на край столешницы. Я оказалась почти вровень с его лицом.

– Я хотел быть рациональным, – бормотал он, осыпая поцелуями мою шею, ключицы, скользя губами по ажурному кружеву на груди. Его пальцы дрожали, когда он скользнул ими под тонкие бретельки, сдвигая их с плеч. – Хотел дождаться утра… обсудить… всё обдумать…

– Не думай, – прошептала я, запуская руки в идеально причёсанные волосы и срывая с них остатки порядка. – Пожалуйста, Слава…

Это «пожалуйста» стало между нами последней каплей. Мужчина поднял на меня взгляд, и в его глазах плескалась настоящая страсть и непреодолимое желание. Никаких масок. Никакого Гордеева-начальника. Только Слава. Мой Слава.

– Тогда почувствуй это, Снегурочка, – прорычал он, и его губы, наконец, захватили мои в поцелуе, который был уже не исследованием, а властным, требовательным и безудержным действием, сводящим нас обоих с ума.

Его руки скользили по моему телу, обжигая кожу даже через шёлк, задержались на талии, а затем одним решительным, но нежным жестом Вячеслав прижал меня к себе, к твёрдой, горячей плоскости живота и бёдер.

Наш поцелуй был глубоким, всепоглощающим, жадным. Я отвечала с той же яростью, кусая его нижнюю губу, слыша, как он глухо рычит в ответ. Мои ноги обвились вокруг широких бёдер, притягивая мужчину ещё ближе и стирая последние сантиметры дистанции между нами.

Слава оторвался, чтобы перевести дыхание. Его грудь сильно вздымалась, пытаясь компенсировать недостаток кислорода в лёгких.

– Это боди… – он провёл большим пальцем по кружевному краю на моём бедре, и всё тело содрогнулось от этого простого прикосновения. – Оно сводит меня с ума с той самой ночи. Когда ты стояла в дверях, вся в снегу, в этой красной… провокации… я едва мог думать.

– Это была стратегия, – задыхаясь, призналась я, целуя уголок его рта, а затем переходя на скулу.

– Дьявольски успешная стратегия, – соблазнительно улыбнулся он, расстёгивая застёжки на эротической вещице. Холодный воздух мгновенно коснулся моей обнажённой спины, и я вздрогнула, прижимаясь к нему, как к источнику тепла.

Слава сбросил боди с моих плеч, и ткань сползла к талии. Его взгляд упал на мою грудь, рисуя в глазах что-то первобытное, от чего у меня перехватило дыхание.

– Ты совершенна, – тихо прошептал он.

Гордеев склонился, и его губы жадно, но осторожно накрыли мой сосок. Я вскрикнула, запрокинув голову, и хрупкими пальцами крепко впиваясь в его плечи. Ощущение было настолько интенсивным, что мгновенная дрожь пробежалась по всему телу, желая познать всё то, что мой искуситель готов осуществить для желанной девушки.

Он ласкал меня языком, зубами, губами, не спеша, с какой-то почти научной дотошностью выясняя, что заставляет меня стонать громче, а что вынуждает моё тело выгибаться в его сильных руках.

– Слава… – забормотала я, теряя связь с реальностью.

В эту самую минуту для меня остался только он. Его прикосновения. Его запах. Его голос, твердящий мне на ухо: «Снегурочка… моя пламенная Снегурочка…»

Гордеев легко поднял меня на руки, словно невесомое пёрышко, и я инстинктивно обвила его ногами. Сделав несколько шагов, мы рухнули на огромный диван, тот самый, цвета «мокрый асфальт», где я провела первую половину ночи здесь в одиночестве и отчаянии. А теперь он стал местом нашего общего безумия.

Слава сбросил с себя свитер, и я, наконец, прикоснулась к его обнажённой коже своими дрожащими ладонями. Твёрдые мышцы, тёплый, бархатистый рельеф, шрам на ребре… Я изучала его, как он изучал меня, с тем же благоговейным любопытством.

– Ты вся дрожишь, – заметил мужчина, накрывая меня своим телом и коленом мягко раздвигая бёдра.

– Это не от холода, – прошептала в ответ, глядя ему прямо в глаза и утопая в их тёмной глубине.

– Я знаю, – ответил тихо, а затем прошёлся ладонью по моему животу и скользнул ниже.

А я закусила губу, чувствуя, как всё внутри сжимается в ожидании.

– Это от того же, от чего дрожу я.

После всего сказанного он вошёл в меня мучительно медленно, давая привыкнуть к каждому миллиметру, каждому новому ощущению, окутывающему нам с головой. Его глаза не отрывались от моих, и в них я читала то же потрясение, ту же бездонную нежность, смешанную с неукротимой страстью.

– Виктория… – произнёс он, задыхаясь от обрушившихся чувств. – Моя девочка. Теперь я не смогу отпустить тебя. Ты нужна мне больше всего на свете.

Когда мой мужчина, наконец, начал двигаться, во мне стало нарастать ощущение, будто мир перестал существовать. Было только синхронное движение наших тел, сплетённых в едином порыве, жар кожи, шёпот имён и ласкательных прозвищ, смешанных со стонами.

Он был и нежен, и требователен, то замедляя темп, чтобы продлить наслаждение, то ускоряя его, увлекая нас обоих на край головокружительной бездны. Я отвечала ему с той же самоотдачей, полностью раскрываясь, отдаваясь этому хаосу, этому чуду, этой новой, пугающей и прекрасной реальности, где мой босс, мой антипод стал моим самым страстным открытием.

Когда волна экстаза накрыла нас с головой, это было не взрывом, а долгим, трепетным содроганием наших тел. Слава прижал меня к себе так сильно, словно хотел вобрать в себя, а я вскрикнула, зарывшись лицом в его шею, кусая кожу, чтобы не закричать на весь дом. Мы замерли, слившись воедино, слушая, как бьются в унисон наши сердца, постепенно успокаиваясь.

Он не отпускал меня. Лежал, тяжело дыша. Его губы касались моих волос.

– Хаос, – прошептал Гордеев хрипло, – имеет запах твоей кожи, вкус твоих губ. И я… с каждой секундой становлюсь от него зависимым.

Я улыбнулась, проводя рукой по его груди, чувствуя под пальцами липкую от пота кожу.

– Значит, моя стратегия сработала окончательно?

Он засмеялся счастливо и по-настоящему.

– Сработала безоговорочно. Ты победила, Вика. Я сдаюсь. Весь. Полностью.

Мы лежали в обнимку, прислушиваясь, как за окном ветер начинает понемногу стихать. Буря уходила, оставляя после себя тишину и чистый заснеженный мир. И что-то новое, хрупкое и невероятно прочное, рождённое в самой глубине бьющихся в унисон сердец.

Слава накрыл нас тёплым пледом, и в его сильных уютных руках я быстро уснула, впервые за долгое время чувствуя себя не просто в безопасности, а дома.