Текст книги "Возбужден и очень опасен (СИ)"
Автор книги: Татьяна Чащина-Анина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)
10
Фасад современной школы выложен разноцветными блоками, будто собранный из цветной мозаики. На солнце светились ярко, расположенные над главным входом, декоративные элементы – стильные логотипы и надписи. Окна большие, прозрачные, открывали взгляду классы. Я здесь училась, прикольно иногда сюда заглядывать.
За школой раскинулся зеленый парк, «оперившийся» первой молодой травкой и ароматными цветами. И словно перетекал во двор школы – клумбами тюльпанов, нарциссов и гиацинтов. Молодые деревья покрылись нежно-зеленым цветом, и пробуждалось что-то внутри новое, приятное. Хотелось изменений в жизни, и только в лучшую сторону.
Выбегали из школы дети, лица сияли весёлым возбуждением. И было в этом что-то от свободы. Хотя тогда, когда я училась, мне казалось, что только став взрослой, исчезнут все неприятности и станет легче. Я ошибалась.
Родители шли встречать школьников. И я шла, красивая и длинноногая, стройная, любимая Мотина девушка. Вот кто я!
Он не пошёл со мной, сославшись, что нужно по делам. Но ненадолго. Договорились встретиться в ближайшем супермаркете. Он возьмёт такси, и мы погуляем втроём с моей младшей сестрой, а потом отвезём её к бабушке. Так начну знакомство Матвея с роднёй.
Мои локоны струились густыми мягкими волнами. Уверенная походка, решительность и стать.
Я никогда не позволяла другим увидеть свою уязвимость, предпочитая сохранять образ холодной и непоколебимой натуры. Только Матвею позволено.
Наконец-то я та, которой могла быть. У меня был правильный парень. И пусть своё место в жизни я его пока не нашла, но оно будет. И не надо наряжаться похабно. Каблуки и красивая одежда, ближе к классической – всё, что мне нужно.
– Элечка, здравствуй. Я так рада тебя видеть. Подарок тебе купила.
У меня внутри что-то оборвалось.
Мама!
Мама опять пришла в школу! Зараза. Я чуть не взорвалась от кошмара, когда-то пережитого мной. Она хотела так же опозорить Аллу?
Я с большим подозрением подошла к женщине. Постарела она с этим алкоголизмом, но эта изюминка – красота наша с ней не пропала. Тёмные волосы, синие глаза. Кожа чистая. Мама – красавица, если честно. И эта худоба ничуть её не портила.
Одета была мама красиво и дорого. Не пьяная.
Мне потребовалось время, чтобы взять себя в руки… Я же хотела её найти. Вот она.
И что дальше?
Материнская любовь поистине уникальна и глубока. Даже если сложные жизненные обстоятельства, родители продолжают любить своих детей искренне.
Материнство – это безусловная любовь. И мне надо в это поверить и увидеть. Дети так родителей не любят, если только в детстве, потом мы меняемся.
И если папу я подозревала в полном безразличии, о маме такого не скажу.
И слёзы накатывали на глаза, но я терпела, вспоминая прошлые обиды.
Она улыбнулась и тяжко вздохнула. А лицо доброе-доброе. Глаза глубокие и печальные.
Мама вот здесь стояла, а чуть поодаль за ней мужчины присматривали. Один из них нахмурил брови, уставившись на меня. Я сделала вид, что не заметила их вообще.
– Отец предупреждал, что ты придёшь! – кинула ей в лицо, стараясь не теряться и найти нужный тон. – Мам, может, хватит?
– Здравствуйте! Серафим Сергеевич Симаков.
Между мной и мамой появился взрослый мужчина.
Он не был высоким. Ростом, пожалуй, с меня на каблуках. Но коренастость его фигуры, ширина плеч под простой тёмной водолазкой говорили не о грузности, а о силе. Его рыжие волосы яркие, как медь, были густо пропитаны сединой. Стрижка короткая, безупречные линии, выверенная до миллиметра. Хороший мастер стриг.
Но главное лицо. Лицо, высеченное из камня, дисциплина «в глаза бросалась». Это очень… Очень жёсткий человек! И строгий.
Широкий, твёрдый подбородок. Плотно сжатые губы, словно застегнутые на невидимую молнию. Скулы резкие как грани.
И глаза. Они заставили непроизвольно отступить на шаг. Не цвет – они были серыми, холодными, как речная галька в ноябре. А взгляд. Он мгновенно, бесстрастно, без колебаний упал на меня, придавив. Это не было любопытством или оценкой красоты. Это был полный, всеобъемлющий взгляд, который фиксировал: тремор рук, бледность кожи, малейшую искру паники в глазах, позу… Готовность к бегству? Агрессии? Что он от меня ожидал? Да он, похоже, что угодно ожидает и ко всему готов. Мужик сканировал пространство за моей спиной. Взгляд радара. Взгляд прицела.
Он не улыбнулся. Не кивнул.
– Это моя Эллочка, Сима, – голос мамы прозвучал чуть тише.
– Очень приятно.
Некий Симаков медленно перевёл свой сканирующий взгляд с меня на маму. И тут, всего на долю секунды, в его глазах мелькнуло что-то человеческое, но не тепло, не нежность, а глубокое, безоговорочное внимание. Кивок в сторону мамы был едва заметен, но наполнен смыслом. Он слушал и внимал к маме…
Он её любил!
Его лицо оставалось непроницаемым. Он стоял не двигаясь вообще, создавая ощущение границы. Его присутствие было физическим барьером между мной и мамой.
Мужчина был совершенно чужеродным! А мама за него хваталась.
Может, как я за Матвея.
Симаков протянул мне руку.
– Здравствуйте, – прошептала я, – а вы кто?
– Я жених вашей мамы, куратор. Я помогаю ей избавиться от зависимости и прийти к нормальной жизни. И мы поженимся. Да, Елена Вячеславовна? – отрапортовал мужчина.
– Да, я полностью согласна, давно хотела. Да. Замуж. Я… – Мама протянула мне большой и красивый подарочный пакет. – Это вам с Аллой, я купила нижнее бельё.
Я пакет взяла, не отрывая удивлённого взгляда от…
Отчима?
Куратор – это человек, который морально поддерживает, наставляет на путь истинный, даёт советы и делится опытом с алкоголиком. Чаще всего куратор и подопечный обмениваются телефонными номерами, чтобы быть на связи. Люди могут быть совершенно разными: любого пола, возраста, живущий в любой точке страны.
Докурировал!
****
– Простите, Серафим Сергеевич, я могу с мамой поговорить?
– Только при мне, потому что я действительно куратор, – сказал Симаков.
– Хорошо, – не на ту напал!
Спишь с моей мамой, будешь со мной считаться!
– Мама, ты должна понять. Тысячи детей сейчас в данный момент умирают по всему миру! И не все родители так реагируют, как отреагировала ты. Я понимаю, ты бы могла какое-то время действительно повыпивать, но… Но так, чтобы в стельку каждый день. Что ты творила, и это не оправдать ничем. Ты словно обезумела. Я понимаю, что папа поступил подло, но мы же были, мы пытались тебя поддержать. А мы не твои дети?! Тот ребёнок умер…
Мне самой больно. Зачем я это говорила? Потому что она протрезвела и мне нужно было сказать…
Я не могла это держать в себе!!!
– Дело не в детях, – мама оглянулась по сторонам. – Пока нет Аллы, я скажу тебе кое-что, потому что ты взрослая, и, возможно, ты должна знать. И Серафим Сергеевич прямо вот докапывался до меня, хочет узнать почему. Там произошла трагедия, – она вздохнула. – Мы попали в аварию. Грузовик врезался в машину. Кузов автомобиля странно деформировался, что получается, защитил меня. Но я не могла двигаться, только головой крутить. Водитель прямо у меня на локте мёртвый склонился. Он истекал кровью, уже не двигался, а Данил он сидел в специально оборудованном кресле.
Мама вся съёжилась, наморщилась, будто ей было физически больно, словно её кто-то палкой тыкал. И Серафим Сергеевич, видя это, погладил её по спине, чуть освобождая от напряжения.
Он её поддерживал, а не я.
Хотя я могла бы… Что-то мешало.
Потеря младшего брата ведь для меня тоже стала источником глубокого и мучительного горя. Едким, острым чувство пустоты, одиночества. Ведь было же! Иногда даже чувство вины появлялось, которое мы всем уродливым семейством на маму перекинули. Поэтому она не выдержала!
Мама впала в тяжёлую депрессию, фактически спилась. И от этого, даже при наличии бабушки и Аллы, я чувствовала себя ещё более одинокой и беззащитной, лишённой полноценной поддержки в лице матери. Поэтому губы в алой помаде, чёрные стрелки до висков и секса всякого и много…
Это как эмоциональное «оцепенение», когда я жила на автомате, и установках своей тусовки.
Я только с Матвеем проснулась, и сейчас… Слёз не сдержать, её слова были очень страшными.
Мама посмотрела на мои туфли, болезненно морщилась. Хваталась за руку Серафима Сергеевича и с силой её сжимала, ей нужна была поддержка.
– Данил, брат твой, маленький трёхлетний, ты помнишь его таким. Он же не сразу умер. Спасатели приехали не сразу, да и он застрял. У него было повреждено лицо. И ты знаешь… Пробито плечо. Сломаны пальцы, и ручка, ножка вывернуты. И ребёнок не умер от болевого шока. – Она подняла на меня глаза. А в них бесконечное горе, ужас и мрак того момента. – Данил умер от потери крови. И все эти пятнадцать минут он звал меня на помощь. Он кричал: «Мама! Мама, помоги! Мамочка моя ножка! Мамочка мне больно!» А знаешь голосок такой, и это он так рано начал говорить… Мальчики же не всегда так рано развиваются. А он прямо целыми предложениями молил меня о помощи. Пятнадцать минут ада. Я только головой могла крутить, не шевелясь. Через какое-то время я начала кричать от беспомощности, от того, что я не могла больше видеть и слышать своего изувеченного, в фарш покалеченного малыша, изуродованного этой аварией… Ничего не могла сделать! Ничем помочь! Я совершенно беспомощная! Я… Послушай. Три года прошло, до сих пор закрываю глаза, вижу его. Закрываю уши и слышу его детский вопль. Как он молит, как он просит до хрипа, чтобы я хоть что-то сделала. Как он жалуется мне, что ему больно, что болит ручка и болит ножка. Я кричу: «Данил! Данил, поговори со мной! Маленький, поговори со мной, только не молчи!». Он всё-таки замолчал. Вся кровь вытекла. Побледнел, и спасатели, уже вытащили труп. Ты понимаешь, Эля, алкоголизм он бывает разный. Некоторые от тяжести жизни чуть-чуть пьют по вечерам в течение многих лет. А мне нужно было сразу. Сразу, потому что ничто не помогало, никакие таблетки. Мне нужно было до бессознательного состояния доходить, чтобы не слышать его голос, чтобы не видеть его.
Я стояла вся в слезах, дышать не могла. Смотрела на мамочку мокрыми страшными глазами, и губы мои дрожали.
Мама тоже плакала. Но как-то опустошённо и спокойно.
Мама!!! Как ты это пережила?!
Мамочка!!! Прости меня!!!
– Почему не рассказала мне? – вот что я сказала вслух, тварь я бездушная.
Серафим обнял маму, и та улыбнулась, цепляясь за него.
– Надо понять, – она, посмотрела в его обеспокоенные глаза. – Все говорят, что женский алкоголизм не лечится, на самом деле нет разницы: мужчина или женщина. Просто я повторюсь, некоторые пьют по чуть-чуть, но каждый день. И алкоголизм может протекать незаметно, а потом вылезти из него крайне сложно. А я вот так прямо сразу на дно бутылки нырнула. Ну, я уже все. Я не пью год, Элла, это правда. И не собираюсь.
– Пообещай мне кое-что, – прошептал Серафим Сергеевич, натянуто, улыбаясь, взял её за хрупкие плечи и заглянул в глаза.
– Что угодно, – пожала, она плечами. – Ты же знаешь, у меня, кроме тебя и девочек никого.
– Мы, когда в Москву приедем, я найду врача, и ты обязательно обратишься к нему. Да?
– Да, – тут же согласилась мама, – мне реально помощь нужна. Этот бардак в голове надо как-то разгребать. Я пытаюсь самостоятельно, у меня ничего не получается, наверное, нужно, чтобы человек помог, опытный.
– И всё пройдёт, и всё забудется. – Он прижал мою маму к себе. – Элла, мама хочет увидеть Аллу.
– Конечно, – еле слышно ответила я и оглянулась на школу. – Вон, она идёт.
Мама тут же оторвалась от Серафима и широко улыбнулась.
Господи! Она же любит нас!
Я отвернулась, продолжая захлёбываться слезами. Успокоиться не получалось.
– А ты почему плачешь? – спросила младшая сестрёнка, рассматривая удивлённо нашу компанию.
– Алла, мама купила нам подарки. Мама бросила пить. Она уже нормальная, и вот, как и папа, будет счастлива. Это Серафим Сергеевич… Наш будущий отчим.
Алла не дослушала, кинулась к маме в объятия. Ни подарки, ни я не нужны. Только мама.
Почему я так не умею?!
Зачем мне этот бабкин холодный характер?
Я через себя переступала. Я надрывалась и ломала внутри всё, что казалось нерушимым. И, прикрыв глаза, я отдала Серафиму Сергеевичу пакет и обняла маму и сестру.
И стало хорошо!
Мне стало прекрасно!
****
Яркие неоновые вывески торгового центра отражались в стеклянных витринах, создавая ощущение сказочного вечера. Алла в яркой куртке, переходила от одного бренда к другому, без умолку болтая о новых кроссовках. Я шла следом, машинально перебирая в руках телефон. Матвей, с лёгкой улыбкой, слушал шутки Аллы, подыгрывая ей в обсуждении цен.
– Видела бы ты его лицо, когда продавец назвал цену! – хохотнула Алла, тыча пальцем в Матвея. Тот добродушно пожал плечами, поправляя рюкзак на плече.
Я невольно замедлила шаг. Что-то в их разговоре слишком частые взгляды, смех, который звучал чуть дольше, чем нужно.
Алла всегда была шумной, непосредственной, и Матвей, кажется, ценил это. А я замыкалась в своих тревогах.
– Может, зайдём в кофейню? – предложил Матвей, но его взгляд скользнул в сторону Аллы, которая уже тянула его к новой витрине. – Эль? У меня Варюха такого возраста.
Я усмехнулась. У него три младшие сестры и два старших брата. Надо бы в себя прийти.
– Сама! – пригрозил Алле Матвей и обернулся ко мне.
– Элла, ты как? – его голос звучал мягко, но в нём слышалось беспокойство. – Задумалась о переезде? Тут без вопросов. Всё, я от тебя никуда не денусь. И ты не девайся.
Я не ответила, лишь кивнула, боясь, что голос выдаст то, о чём я думала. О глупостях всяких!
Он командировочный, предлагал ехать с ним в Москву, и предлагал замуж.
Последний год учёбы.
– Элла, – прервал он мои размышления, повернувшись. Его взгляд был прямым, серьёзным, лишённым обычной сдержанности. – В Москве мои корни. Дом. – Он сделал паузу, чтобы его слова имели вес. – Выходи за меня.
– Учёба.
– Решим. Сможешь заочно. Из Москвы. Университеты там. – Его взгляд стал еще тверже. – Сестру потом заберем.
– Её могут не отдать, – усмехнулась я.
– Всё решаемо.
Он говорил не о любви и не о страсти. Он строил план четкий и неприступный. Как стратегия захвата. Передислокация. В город, где его корни, где его работа и, похоже, моё будущее. Учёба – это выполнимо.
Я смотрела на него. На человека, который ворвался в мой ад с пистолетом и наручниками. Который вскрыл замок за три секунды. Который ловил меня на лестнице в истерике. Который теперь предлагал не кольцо, а твёрдую почву под ногами и план.
И вот я уже улыбнулась и собралась что-то сказать, как на меня упала Алла.
– Я нашла кафе! Всё, идём!
Она потащила меня и Мотю за собой. Я, достаточно грубо выдернула свою руку, не стоило показывать свою агрессию, но и пресечь попытки повиснуть на моём парне необходимо. И тут позвонили, я ответила на звонок.
– Элл, пошли в «Энергию»! Сашка диджеит!
– Данил. Я тебя блоконула. Но по голосу слышу – ты, – спокойно ответила я.
– Элла, не тупи, тут движуха! И что за тема всех блочить? Егора припечатали так, что он тебя никуда не сводит в ближайшие месяцы. Доигрался, игрок.
Он смеялся, был рад катастрофе друга.
А за стеклянной перегородкой кафе Матвей стоял напротив Аллы, скрестив руки на груди. Алла что-то горячо доказывала, размахивая руками, но вдруг её смех оборвался: Матвей, не пошевелившись, произнёс что-то короткое, и она замерла, нахмурив брови.
Алла надулась, но спорить не стала. Только пнула ножку стула у барной стойки.
Опытный брат. Я усмехнулась и отстранилась от трубки, уловив её голос:
– Ты мне не папа.
Матвей лишь слегка приподнял бровь, не отводя взгляда. В этом движении тихая уверенность, почти отцовская строгость.
Он держал дистанцию. Не потому, что холоден, а потому, что видит в ней мою сестру.
Мои пальцы, до этого судорожно сжимавшие телефон, разжались.
– Элл. Ну, девчонка? Со мной сладко, Элл.
Я отключила звонок и заблокировала очередной номер. Глубоко вздохнув, пошла к кафе.
– А я-то думала, вы без меня начнёте лопать мороженое, – голос слегка дрожал, но улыбка была искренней.
Матвей пододвинул свободный стул и кивнул на чашку латте:
– Твой, как всегда. Без корицы.
Алла фыркнула:
– Ты точно не папа. Папы не запоминают, что кому нравится.
Я рассмеялась. Ревность растворилась в простом осознании: он знает своё место. И было такое яркое ощущение, что я в кругу крепкой любящей семьи.
Аллу к вечеру довезли до дома бабушки. Бабуля вышла даже встречать, что было совсем не нужно. Матвей придержал таксиста и познакомился с бабулей, которая растерялась. Моя бабка растерялась! Знакомство прошло мимолётно, но оставило отпечаток, на бабушке в первую очередь, и она мне писала сообщения.
Матвей понравился.
Такси катилось по улицам, освещённым высокими фонарями. Я, прочитав последнее сообщение от бабушки, отключила интернет и звук.
Я ушла от прошлого, но оно пыталось догнать.
Не к чему это.
Мы сидели на заднем сиденье, и я склонила голову ему на плечо. И он целовал, поглаживал пальцы. Его ладонь, тёплая и шершавая от мелких царапин, медленно скользнула к шее, а губы коснулись виска. Матвей направил мою голову. И мы поцеловались.
Играла в салоне приятная музыка, мелькали огни… Улетали мы от влажной ласки. Языки сплетались…
Оплата, смешок водителя. Улица с ещё дневным теплом в воздухе. Писк домофона и запах нашего подъезда.
И рты ненасытные.
Мои пальцы вцепились в его рубашку. Поцелуй получился резким, почти грубым. И мы ввалились в нашу квартирку на последнем этаже, не отрываясь друг от друга. Скидывали обувь, бросали верхнюю одежду.
Матвей прижал меня к стене, но вдруг замер, заглядывая мне в глаза, словно спрашивая разрешения.
– Всё хорошо, – прошептала, едва касаясь его щеки. – Ты нужен мне.
– Не грубовато?
– Я хочу так, – задыхалась я.
– А-а-а… ты плохая девочка.
– Да, – выдохнула, закидывая голову и позволяя сильным пальцам обхватывать свою шею. Чуть придавил. Кайф разлился по телу…
Его нетерпение, с которым он закидывал подол моего платья, намекнуло, что ему тоже так нравится. Матвей рывком меня повернул лицом к стене и пристроился сзади, навалившись всем телом. Он целовал мой висок, покусывал ушко. Это причиняло легкую, но такую сладкую боль.
– Вся мокрая уже… Моя…
Я стонала от возбуждения от его грубости и доминирования.
Вошёл сзади. Я выгнулась от неожиданной боли, и начала скрести пальцами по стене. А любовник жадно вбивался, обхватив руками, в плен меня забрал и сковал.
– Моя девочка, моя Элла…
Я могла только протяжным нытьём ответить.
Это было больно, это было жёстко, необузданно и страстно. Мне так нравилось! Я подчинялась, прогибалась, как он хотел. Я даже сложилась пополам, достав руками до пола, доверяя его рукам, держащим меня за бёдра.
Он кончил. Но я нет! И я хотела ещё.
Мне хотелось бесконечно с ним трахаться. А если нам двоим так хорошо вместе, то значит – это правильно!
Избавившись окончательно от одежды, мы перебрались в гостиную, где я… Я же хотела, он тоже… Это правильно у любимого парня можно и в рот взять.
11
Я потянулась за чашкой с уже остывшим чаем. Вдруг расцвела для новой жизни. Конечно, добью учёбу. Образование, которое мне пригодится только для хороших посиделок, чтобы спорить на философские темы. А я же хотела заняться флористикой. Матвей попросил подумать, и мысль, что я хочу цветочный магазин, как когда-то был у моей мамы, теперь не выходила из головы.
Матвей уехал прямо ночью. Ему позвонили, он сорвался. Такая работа... Я должна уметь занимать себя.
И утром не вернулся. Всего несколько предложений, чтобы я не волновалась, что всё хорошо. Я… Просто написала, не кинул ли он меня.
Нет. Обещал, что всё хорошо.
Надела трикотажное платье по фигуре, привела себя в порядок. В магазин схожу вот такой красавицей. Но всё пошло не по плану, как обычно у меня бывает.
Вот бы по плану цветами заняться.
Вдруг телефон задрожал снова. Не чат. Мама. Я улыбнулась, ожидая обычного тёплого вопроса: «Как дела, доченька?»
Как хорошо наконец-то осознать, что тебя очень сильно любят. И как прекрасно, что мама больше не пьёт. Она не болеет!
Голос мамы в трубке был таким же тёплым, но в нём прозвучала трепетная нотка, почти извиняющаяся:
– Эллочка, родная моя... Слушай, тут такое дело. Сима велит улетать в Москву. Очень важно его слушать. У него тяжёлая работа. Чтобы быть в безопасности, мне надо лететь. Отменить нельзя. В общем, очень важно. Улетаю. Сейчас.
Я замерла. Чашка со звоном опустилась на блюдце.
– Улетаешь? Сейчас? Надолго? – голос звучал выше обычного.
– Навсегда, доченька. Мы там жить будем.
– О! Как здо́рово, мама!
– Но я... я так переживаю, что оставляю вас одних именно сейчас, после всего.
– Всё хорошо, мам! – я выдавила из себя бодрость, стараясь заглушить внезапный холодок внутри. – Всё отлично! Лети спокойно! Я…. Я парня нашла, он тоже из Москвы!
– Ничего себе, – усмехнулась мама.
Я замерла. Мамин голос, её тепло, её сияющее присутствие, наполнило утро. И вдруг улетает… В Москву. Навсегда.
Одиночество обрушилось на меня внезапным тяжёлым камнем. Я так за неё испугалась! Тревога неизвестно откуда взялась. Что значит «тяжёлая работа у него»?
Я вскочила. Надо ехать! Мысль пронеслась в голове яркой, вспышкой. Надо в аэропорт. Схватить маму за руку. Поцеловать! Убедиться, что с ней всё в порядке. Иначе не успокоюсь.
– Мама! А когда? Я успею тебя увидеть?! – уже в прихожей, залезала в туфли.
– Конечно, если только поторопишься.
– Мама я приеду! Мамочка, не улетай! Сейчас.
Я металась по комнате, хватая то одно, то другое, роняя и поднимая. Дыхание сбилось. Руки дрожали.
Опоздаю! Самолет улетит! Мама уедет!
Бросила последний взгляд на квартиру и рванула к двери.
Тревога, но и радость.
Я маму поеду провожать. Она улетает в светлое будущее, где мужчина сильный её любит. А он любит! Это было видно по нему.
Наконец-то, у неё всё будет в порядке.
Я вылетела из подъезда и направилась к проспекту, где обычно можно было поймать такси.
Матвею на ходу отправила:
«Моть, я в аэропорт, маму провожу. Не волнуйся»
А он не ответил.
С безумной скоростью неслась к дороге, к такси, к аэропорту... к маме, которая была любимая.
****
Полоса чистого асфальта уходила вдаль, сливаясь с тёмным горизонтом. По краям идеально подстриженная газонная трава, как на плацу. Ангары из гладкого серого металла стояли ровными рядами. В воздухе витал слабый запах авиационного керосина.
Сердце колотилось, но уже не от страха.
Аэродром встретил не шумом толпы, а стерильным гулом тишины и контроля. Просто это часть для частных самолётов. Вот какой у меня важный отчим. Серафим Сергеевич, между прочим, и встретил меня у входа.
Этот дурацкий коричневый пиджак, как корове седло. Не шло ему это. Серафим Сергеевич либо в водолазке хорош, либо в военном костюме, вот ему он пойдёт идеально. Такой… Человек функция. Функция защиты, наблюдения.
Я его всегда буду бояться, опасаться и уважать.
Он какой-то нереальный шишка! Потому что у него целый отряд бойцов был. Вот они с выправкой в тёмных костюмах и белоснежных рубашках. У красивых парней пистолеты, тёмные очки и рации. Было их человек десять. Все намного выше моего будущего отчима, широкоплечие, крепкие. Обалденные! И ему полностью подчинялись.
– О, кольцо! – я уставилась на жёсткую руку Серафима Сергеевича. Мы как раз встали в терминале под неярким светом, который отражался на появившемся обручальном кольце, что опоясало сильный палец.
– Да, мы поженились с твоей мамой, – он пожал мне руку, но ещё и приобнял, поцеловал в лоб. – Маму поздравь, пожалуйста. Она после этого… Алкоголизма очень потерянная, рассеянная и нуждается в тепле.
– Конечно, – согласилась я. – А вы ей сказали, чтобы в безопасности она была… ну, в Москве. У вас тут неприятности?
– Нет, это работа такая. Но мы с мамой чуть попали под пристальное внимание. Мне будет спокойнее, если она улетит.
– Серафим Сергеевич, – очень строго и холодно обратилась я к отчиму, теперь законному. Вскинула вопросительно бровь. – А нам с Аллой ничего не грозит?
Я задала вопрос и проехалась взглядом по красавцам-охранникам, которые по-солдатски выстроились в строгую шеренгу, ожидая приказа Симакова. И взгляд мой врезался! Прямо со всего маха влетел в стоящего по стойке смирно Матвея!
– Нет, – по-доброму улыбнулся мне Серафим Сергеевич. – К вам приставлены охранники. Просто присматривают за вами.
– Ого, – выдохнула я, покрываясь мурашками. – То есть это мой охранник? – я мотнула головой в сторону Матвея, погибая от обиды!
Охранять приставили!
Он…
Он с самого начала знал, кто я?!
Точно! И имя, и возраст, кто моя мама, где моя сестра. А знакомился!
Вот ведь… А-а-а! Гад!
Ему не нужно было со мной знакомиться. Он своим служебным положением получается, воспользовался.
Меня… Пьяную… Меня из заварушки с Егором, а потом в ротик меня… И жёстко и всяко…
– Охранник? Это теперь так называется?! – закричала я на отчима.
Следил бы за своими похотливыми охранниками, возбуждённые шляются!
И замерла. Не дыша.
У Симакова лицо стало каменным. Глаза, как у зверя какого-то начали выцветать. Напряглись мышцы, заиграли под скулами.
И я такой страх испытала!
Только что, вспыхнув от гнева на Матвея, я за парня своего испугалась и похолодела.
Мотя ведь на работе, а я такое сказала. Я его подставила!
Отчим, который не знал о нашей связи с Матвеем, отвернулся от меня и от парней, и куда-то в темноту коридора крикнул жёстким голосом, похожим на гром:
– Костомаров!!!
Меня передёрнуло, я закрыла рот ладонями.
Матвей сделал три чеканных шага к Серафиму Сергеевичу. Ни один мускул не дрогнул на его любимом мной личике. Мой Мотечка был холоден, прекрасен и…
Бедненький! Сейчас его за меня на блины раскатают.
– Нет, Серафим Сергеевич! – выкрикнула я, ухватившись за рукав уродского коричневого пиджака отчима. – Мотечка не виноват! Он хороший!
Смеялись коллеги Матвея, пытаясь не расхохотаться в голос и не нарушить строгость строя.
Ледяной Симаков с натянутой улыбкой посмотрел на меня.
– Эллочка, девочка, беги к маме, ты ещё успеешь с ней попрощаться.
– Нет! – одёрнула руку, чуть не рыдала. – Матвей не виноват ни в чём!
– Не съем я твоего Мотечку, – прошипел Серафим Сергеевич, сквозь сжатые зубы, при этом не терял улыбку. – Беги, Эллочка. Поддержи маму, ослабла она в последнее время. Всё хорошо.
Матвей без улыбки, бледный, опустил на меня взгляд и неожиданно подмигнул.
Ну, раз так…
Я начала от них отходить.
Всё. Уволят!
Из-за меня.
А я маме всё расскажу. Пусть она пнёт своего нового мужа.
****
Я рванула вперёд, удаляясь от этих мужчин, которых Бог разберёт, что у них там творится, и как они вообще взаимодействуют между собой.
Мне надо успеть вдохнуть мамин запах, почувствовать её тепло, убедиться в реальности этого хрупкого моста между её старым миром и новым. Я верила отчиму – она хрупкая такая стала.
Мы так её обидели!
А она добрая!
У подножия трапа, стояла мама. Не одна, а в кругу обслуживающих самолёт стюардесс.
– Мама! – мой крик потонул в гуле двигателей, но мамочка услышала. Она обернулась, её голубые глаза расширились от радости и лёгкой тревоги. Раскрыла объятия, и я врезалась в них на полном ходу, едва не сбив маму с ног.
– Эллочка! Родная! Ты всё-таки приехала!
Мама сжала меня так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. Пальцы впились в спину, как будто мама пыталась впитать меня в себя, унести с собой в Москву.
– Я так боялась не попрощаться! Я не могла... – уткнулась лицом в шею мамы, вдыхая знакомый запах. – Не могла отпустить...
Обнимала маму, дрожа, но теперь дрожь была от наплыва чувств, а не от страха.
Мама отстранилась ровно настолько, чтобы взять моё лицо и заглянуть мне в глаза.
– Я отправила тебе номер Серафима. Милая, это самый надёжный человек в мире! Ты не одна.
– Мама, поздравляю, вы поженились.
– Это ваш с Аллой отчим, – она поцеловала меня в кончик носа, как в детстве. – И вы можете ему доверять.
– Мама, у меня парень есть. Он сделал мне предложение. Он предложил... Мы уезжаем. В Москву. Тоже... Матвей! Он работает на твоего Серафима Сергеевича! Работал…
Я с сожалением оглянулась на терминал.
Слова слетали с губ торопливо и сумбурно, но главное было сказано.
Мама ахнула, её глаза наполнились слезами, но это были слёзы радости и облегчения.
– Это правильно. Очень правильно. На Симу кто попало не работает! Элла, ты нашла свой крепкий тыл.
Она снова прижала меня к себе.
– Я горжусь тобой. Безумно люблю.
Гудок из кабины пилота прозвучал резко, как напоминание. Время вышло.
Мама быстро, почти порывисто поцеловала меня в лоб, в щёку.
– Беги, доченька! А вон он. Он?
Я оглянулась.
Матвей стоял у входа и махал нам рукой.
– Да!
– Крепко держись за него! Звони! Я тебе напишу. Аллу поцелуй.
Мама отстранилась и, не оглядываясь, быстро поднялась по трапу.
Я отходила.
Трап плавно отъехал. Двигатели зарычали мощнее. Самолёт начал медленно выруливать на взлётно-посадочную полосу.
А я стояла и смотрела, как огни самолёта удаляются.
Матвей подошёл вплотную, его рука обвила мою талию.
– Крепкий тыл, – тихо повторила я, глядя на исчезающие огоньки. Слова мамы упали на подготовленную почву. – Чего там Серафим Сергеевич? – тихо спросила я у Матвея, продолжая провожать самолёт взглядом.
– Уволил, – хрипло ответил Мотя.
– Совсем?
– Нет. С этого дела. Мы улетаем послезавтра.
– Это хорошо…
Матвей был рядом, его рука уверенно лежала на моей пояснице, направляя по коридорам. Вышли из аэропорта в тишине, не встретив отчима или его бойцов.
Чёрный внедорожник плавно остановился у освещённой площадки. Мотя, зорко оглядываясь по сторонам, открыл заднюю дверь, помог мне забраться в салон. И сам следом залез.
Здесь, конечно, мы целоваться не стали.
****
Мы лежали в постели, застеленной мягким покрывалом, что уже пропиталось нашим запахом. И смешивался с запахом свежей кофейной гущи, усиливая тихое счастье последнего дня перед отъездом.
За окном моросил мелкий, почти незаметный дождь, покрывая город серебристым налётом, словно сама природа устало и лениво давала повод не вставать с постели.
Матвей тянулся к моей ладони, рисуя на коже невидимые круги, а я, не открывая глаз, прижималась к нему. И день казался бесконечным, безопасным, спокойным, сотканным из мелких ленивых радостей.
– Ты помнишь, что нужно забрать вещи у бабушки до обеда? – тихо спросил он, перебирая мои волосы. – Это как же я влюбился в тебя, девчонка…
– И сестра ждёт... – вздохнула я, открывая глаза и глядя в потолок, – я тоже люблю тебя. Чем дольше с тобой, тем сильнее.
– Давай ещё пять минут полежим, – Матвей потянулся за телефоном, но положил его обратно, увидев мою улыбку.
Чемодан, стоявший у шкафа, и уже куплены билеты на Москву. Но пока только дыхание друг друга, колючая радость предстоящей дороги, нежность в каждом прикосновении.
