Текст книги "Возбужден и очень опасен (СИ)"

Автор книги: Татьяна Чащина-Анина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

3

А проснулась я той самой прекрасной, послушной, хорошей девочкой, которой стало плохо от одной мысли, что накуролесила прошедшей ночью.

Серый предрассветный свет пробивался сквозь жалюзи и скользил прямыми острыми линиями по ламинату студии. Воздух всё ещё звенел от недавней близости, смешанной с запахом пота, кожи и чего-то безвозвратно треснувшего.

Я лежала рядом со спящим, совершенно незнакомым парнем… Мужчиной, блин – здоровый какой! Как его там? Матвей.

О, что будет, если Егор узнает!

Тяжёлая мужская рука лежала на моей талии.

Я пыталась не забыть, что Егор мне изменил, но видела только одно – изменщица здесь я.

Осторожно, как воровка, я высвободилась из его объятий. Сильная рука медленно соскользнула на простыню. Я встала. Тело ныло, напоминая о том, что было. На полу валялась смятая чужая белая рубашка. Молча подобрала её, потому что не сразу вспомнила, где моя одежда. А платье ещё влажное, пахнущее вчерашним дымом и отчаянием валялось у порога ванной комнаты. Уж лучше мужская рубашка. Надела её на голое тело.

Ткань приятная, прикрывала всё, что надо. Кроме папиной карточки в чехле телефона лежала ещё моя, с которой отец деньги снять не сможет.

В прихожей стояли мои туфли.

И на такси сейчас бежать отсюда. От своего позора!

Матвей пошевелился, пробормотал что-то невнятное, но не проснулся. Я даже не взглянула на него. Мои движения были безжизненными, механическими. Я надела туфли. Каблук глухо стукнул по полу. Тут же открыла дверь квартиры и вышла в холодный, бездушный коридор. Дверь тихо закрылась за мной.

Ни слова благодарности, ни прощания, ни даже взгляда. Только пустота, которую я уносила с собой.

Спуск по лестнице казался бесконечным. В голове гулко билась одна мысль: «Папа меня убьёт». Вечеринка, полиция, отец... Я даже представила его лицо, багровое от ярости, когда он закрывал дверь квартиры, которая может не стать моей.

Внутри кричало что-то о позоре и безответственности. То есть я, как мамаша, сопьюсь?

Алкоголичка!

Телефоном в руке. Идти было некуда. Новая квартира, в которую я только начала переезжать, пуста. Основные вещи у бабушки. Надо возвращаться к бабушке и сестре Алле. Эта мысль вызывала тошнотворный страх. Отец точно приедет туда.

Постояла, глядя на дверь в свою квартиру. На площадке мусор. Сейчас ещё убирать заставят… Спустилась ниже, чувствуя дикое неудобство, потому что поддувало, трусов не было, и рубашка чуть просвечивала. Поэтому из подъезда я сразу не вышла.

Остановилась у окна последней лестничной клетки. Предрассветный ветерок задувал в помещение через приоткрытое окно, ласкал разгорячённое лицо.

Внутри всё было разбито вдребезги. Вечеринка «удалась». Теперь меня ждёт расплата. Я сжала телефон в побелевшей руке.

Куда звонить? Кому? Бабушке...

Кто-то спускался, стремительно и почти бесшумно. Я вытянулась по струнке, натянув рубашку как можно ниже, волосы пригладила и подняла взгляд.

Матвей замер на пару ступенек выше. В наспех натянутых джинсах, в кроссовках, футболке и с толстовкой в руках. Волосы его растрёпаны, почти как у меня. Он тяжело дышал, как будто бежал.

– Элла! – его голос был хриплым от сна и тревоги. Он всплеснул руками. – Ну, что ещё ожидать! Смылась, ушла от ответственности.

Ответственность меня нагонит. Это однозначно. Но что Моте до этого, я не понимала.

Он спустился, но продолжил смотреть на меня свысока. Потому что рослый. Лицо его, не могла сказать, что смазливое. Обычное совершенно. И очень хорошо сложен. И секс с ним такой… Всё внутри болело после него.

Я ещё больше замкнулась в себе.

Всё, я больше не пью!

– Куда ты собралась в таком виде?

Он вроде сердился. Но как-то мягко. Спортивную куртку накинул на меня, и я увидела, что были ещё штаны.

– Давай, – прошептал он, предлагая мне вступить в широкие, на десять размеров больше спортивки.

От одной куртки на плечах мне стало гораздо лучше.

– Хватайся, – Мотя нагнулся.

Я ухватилась за его плечо и вступила одной ногой, не снимая туфли, в штанину.

Парень ухаживал за мной – завязал шнурки на бёдрах, подкатал штаны, толстовку натянул, в которой я, как и в его рубашке, утонула.

Но так было гораздо лучше!

– А спасибо?

Матвей смеялся надо мной, подставил к моему лицу своё лицо, но боком.

Я не поняла. Замерла.

А потом чмокнула. Оказывается, этого хватило.

– Ты куда теперь? – он, увидев, что я разблокировала мимолётом телефон, выхватил у меня его.

Я ошарашенно начала ловить свой гаджет, но Мотя поднял руку высоко, что мне не достать, и набрал номер. С моего телефона позвонил на свой, тем самым захватив мой номерок.

– Вчера такая смелая была, – посмеялся он надо мной. – А сегодня молчишь. Закрыли квартиру?

Я не смотрела на него – свидетеля моего позора.

Пожалуй, всегда нужен в мире человек, которому можно даже такое открыть.

– Мне некуда идти, Матвей. Вечеринка закончилась вызовом полиции. Мой отец приезжал. Закрыл мою квартиру. Ключи у него. Основные вещи у бабушки, – выпалила я, лишь сжала телефон крепче. Голос прозвучал глухо, без интонаций. В глазах не было слез, только полное опустошение и страх. – Мне надо возвращаться к бабушке. А папа... папа убьет меня. Он уже был в ярости.

У меня был животный страх и абсолютная растерянность. Страсть прошлой ночи померкла перед ледяной реальностью утра.

А Матвей не знал моего отца, не знал всей истории, но видел, что я сломлена.

Он так ко мне! Осторожно. Почему-то я всегда ждала такого отношения от Егора, но мажорик только ранил. А я ждала… Я всё время ждала, что стану ценной.

– Элла, послушай, – голос Матвея стал мягче, успокаивающим. – Сейчас... сейчас не надо никуда бежать. Особенно в таком состоянии. Ты в шоке. – Он сделал паузу, глядя мне в лицо. – Твой отец в ярости, это естественно. Но убивать не будет. Это шок, гнев. Потом всё уляжется. Нужно время. А к бабушке ты можешь поехать позже. Днём. Соберёшься с мыслями. А сейчас пошли обратно…

– Нет! – выпалила я, что парень даже выпрямился и чуть отстранился.

– Понял, – усмехнулся он. – Хотя бы приведи себя в порядок. Выпей чаю. Подумаем, что делать.

Матвей говорил спокойно, уверенно, стараясь привнести в мою опустошённость каплю здравого смысла и тепла.

– Ты не одна в этой ситуации, ясно? Пошли.

Точно! Ему можно всё рассказать, что друзьям не скажешь. Это такой человек, перед которым можно быть собой… Сейчас только смелости наберусь и всё ему скажу.

– Я тебя понимаю, – он улыбался. – Но и ты пойми, не особо приятно, как ты драпу дала после того, что между нами было. Бьёт по самолюбию, жёстко так, ниже пояса.

– Нет-нет, я не хотела обидеть… Просто ты понимал же, что я не в себе. А…

– Договаривай, – он сложил руки на груди, посмотрел в пол. – Слабак?

– Я разве это сказала?

– Я дал слабину, если ты это не понимаешь, то я в полной мере. И хочу исправить ситуацию.

Его присутствие было единственной реальной опорой в этом рухнувшем мире. И Матвей единственный из всех друзей рядом. Его слова о том, что отец не убьёт, прозвучали как слабая, но такая нужная ложь, в которую хотелось верить.

– Сейчас я могу тебе дать – в себя прийти. И это лучше, чем ничего.

– Моть, ты не даёшь мне сбежать?

– Не даю, – он наклонился ко мне, я не отстранилась, и получилось, что мы лбами соприкоснулись.

Опустила глаза и стала искать номера такси. Успею к бабуле до того, как Алла в школу уйдёт.

– Но я всё равно убегаю.

****

Такси ждало у подъезда, как жалкое жёлтое пятно в сером утре. Матвей стоял рядом, его рука то ли для поддержки, то ли уже по привычке легла мне на талию. Но я резко отстранилась, как от горячего чайника.

– Спасибо, я сама, – пробормотала, избегая его взгляда.

Хмель полностью выветрился, оставив после себя лишь острый, режущий стыд и пустоту. То, что было между ними прошлой ночью... это нужно было похоронить глубоко в памяти и стереть. Теперь он был чужим. Опасным напоминанием о слабости. Ведь так?

Жалко, конечно.

Но у него есть мой номер телефона. Пусть бы писал. Я не скажу ему об этом.

Забралась в салон такси. Дверь захлопнулась, и я уткнулась лбом в холодное стекло. Матвей неожиданно оплатил поездку. И предупредил, чтобы в целости и сохранности меня доставили.

Машина тронулась, я не оглядывалась. Не оглядывалась…

Резко повернула голову. Он стоял – руки в карманах. Заметив, что смотрю, помахал рукой.

Я чувствовала на себе его взгляд, ощущала его рубашку на своей коже, его штаны и куртку. Да что тут говорить, его член внутри. И вдруг мне захотелось крикнуть: «Стой! Поверни машину!»

До слёз! Зачем я уезжаю от такого… Шикарного парня.

Я нашла его номер и написала сообщение:

«Спасибо».

«Как доедешь, сразу напиши, чтобы я не волновался. У меня пробежка сейчас, но я жду».

«Хорошо».

Отправила и полегчало.

Сгореть от стыда и провалиться из-за неудач – это было не просто состояние, это была реальность.

Лицо, шея, грудь пылали от стыда перед отцом, перед бабушкой, перед Аллой, перед самой собой. А под этим жаром – ледяная пропасть провала. Я провалилась на всех уровнях: дочь, внучка, сестра, студентка. Сессию сдала с трудом. Но сдала! И должна была получить квартиру в подарок.

Это всё…

Таксист быстро по полупустому городу довёз до спального района, где у бабушки была своя квартира.

Подъезд бабушкиного дома встретил знакомым запахом старости, капусты и дешёвого дезодоранта. Коврички на лестничных клетках, цветы на окнах. Третий этаж.

Я почти бежала по лестнице, отчаянно желая слиться с этими стенами, стать невидимой. Позвонила в звонок. Ключи имелись, но в запертой новой квартире. Одна надежда, что Алла проснулась. Я облегчённо вздохнула, когда за дверью послышался топот быстрых ног.

Дверь распахнулась.

Четыре комнаты в бабушкиной квартире. Это не жильё, а выставочный зал благополучия, в старых стенах подъезда с облупившейся краской. Стоило переступить порог, и мир менялся. Прохладный и стерильный воздух пах дорогой полиролью, воском для паркета и слабым, но стойким ароматом сухих аптечных трав из бабушкиной спальни. Не пирогами – никогда пирогами. Еда здесь была функцией, а не ритуалом тепла.

Дверь открыла Алла. Пятнадцать лет, свежа, как утренний росток. Карие глаза-миндалины, обрамлённые густыми ресницами, щёчки с лёгким румянцем, пышные тёмные волосы, собранные в небрежный, но очаровательный хвост. Умница, отличница, бабушкина отрада. И в её глазах сначала удивление, а потом чистый, звонкий, беззастенчивый смех.

– Ого-го! – фыркнула Алла, закинув руки на бедра и оглядывая меня с ног до головы. – Нарядчик! Особенно штаны классные. Мужские? И рубашка... папина что ли? Или Егора? Его тоже с пьяной вечеринки полиция вывозила? Бабушка рассказывала.

Она меня, мелкая засранка, ещё не хотела в квартиру пускать. Пришлось потеснить грубо.

Ее голос звенел ехидством, наслаждением от моей неловкости.

Но она отошла подальше, потому что я могла навалять.

– Выглядишь, конечно... эпично. Как после апокалипсиса, только стильно. Забыла юбку дома?

Я проскочила мимо неё, чувствуя, как горит лицо. Смех Аллы преследовал в коридоре.

Слева гостиная, просторная и пустая, как зал ожидания в дорогой клинике. Диван и кресла, обтянутые прочной, немаркой тканью благородного серого цвета, журнальный столик из чернёного стекла и хромированного металла был пуст, лишь намекая на возможность поставить на него что-то безупречно чистое. Большой тонкий телевизор мёртвым глазом смотрел в пустоту. Полки с аккуратно расставленными книгами в одинаковых переплётах и коллекцией хрустальных безделушек.

Застывшие улыбки на фотографиях. Там я и Алла в детских платьицах, молодой строгий отец с бабушкой. Ни следа любовницы или нашей матери. Существование первой было тщательно вычеркнуто из этого канонического семейного альбома. А моя мать – алкоголичка и позор семьи.

Надеюсь от меня не разит перегаром.

– Хорошо оторвалась?

– Не ори, бабушка спит! – шикнула, вваливаясь в свою комнату.

Моя комната в бабкиной квартире бурлила тихим, правильным жизнелюбием. Учебники ровными стопками лежали на аккуратном столе рядом с ноутбуком. Мягкое кресло было накрыто пушистым пледом цвета утреннего неба. На полках трофеи когда-то отличницы. Здесь царил уют, но уют продуманный, показной, как интерьер журнала для идеальных подростков.

Бабушка любила роскошные витрины успеха и порядка, построенные на деньги отца. Это она настаивала отобрать у матери, когда та запила, её магазин, часть квартиры, ограбить банковские счета и продать её украшения. Когда-то я думала, что это на благо – мать меньше водки купит. Но теперь я понимала, что мы тупо маму кинули в трудную минуту. А когда она в запой насмерть ушла, уже было поздно вытаскивать, она потеряла человеческий вид и, похоже, мозг.

Я сбросила шорты и рубашку Матвея, как змеиную кожу, и натянула свой старый сарафан. Скорее в душ! Зубы чистить с тонной пасты, чтобы бабка не унюхала.

«Уже дома. Иду в душ. Завидуй!»

Написала и отправила Егору. Тряся рукой, будто обожглась, пыталась остановить отправку, но слишком быстро улетело. Начала стирать, но тут увидела, что Егор вышел онлайн. Там ещё висели сообщения со вчерашнего вечера, он ни на одно не ответил.

Поторчал в интернете и ушёл…

Чёрт с тобой!

Я взяла сменное бельё, а вещи парня аккуратно сложила в пакет. Нужно будет отдать.

Но…

«Егор» – мигало на экране вибрирующего телефона.

Сердце ёкнуло.

Зачем? Узнать, как поживаю после вчерашнего?

Не успела я решить: отвечать или нет, как изображение на экране сменилось. Новый вызов.

«Матвей».

Он волновался? Хотел убедиться, что доехала? Или напомнить о себе? Сообщение предназначалось ему.

Я смотрела на дрожащий, звенящий телефон в своей руке. Два имени. Два мира. Прошлое, полное предательства и боли. И настоящее – хаотичное, постыдное, непонятное. Егор, который предал. И Матвей, который увидел меня бухой и разбитой.

4

Телефон перестал звонить, оставив только ледяное одиночество в груди. Я вышла из душа, радуясь хоть какой-то победе – бабка ещё не проснулась, а я уже чистенькая.

Пошла на кухню ставить чайник… А у Аллы уже завтрак готов, она даже успела сварить овсянку. Вот кто у нас умница и красавица.

Как же нас так мама воспитывала, что я никогда не чувствовала ревности. Моя младшая сестра, как подопечная, хотя разница в возрасте между нами всего три года.

Одной не хотелось приступать к еде, поэтому заглянула в маленькую комнату. Самая крохотная, но зато со своим балконом. Там жила Алла.

Сестра не заметила моего появления, съежилась на кровати. Разговаривала по телефону на громкой связи.

– Ты пьяная? – спросила Аллочка.

– Нет, что ты, родненькая. Мамочка больше не пьёт!

Я покрылась мурашками, услышав ласковый голос мамы. Действительно, трезвый.

Замерла, не дышала, чтобы услышать этот разговор.

Мы любили маму, очень сильно. И сейчас любим, но там – днище. Она конченная.

– Ты уже ни один раз говорила мне это, мама, – с претензией заявила Аллочка.

Смелая, умная Алла даст мне услышать маму. Казалось, сейчас мне лет пять, я сама не могу позвонить и поговорить. А мама мне так нужна... Иллюзия. А может, фантазия, которая доставляла кратковременное удовольствие и чувство защищённости.

– Ты должна знать, что алкоголь разрушает твой головной мозг. Безвозвратно пропадают нейронные связи. После этого, ты должна выдержать время…

Алла опять начиталась нужной литературы, чтобы помочь маме вылезти из алкоголизма. Никогда не теряла надежду. И я надеялась, что именно в этот раз у мамы получилось. Наша помощь ей не нужна. Возможно тогда… Когда умер наш младший брат, и маме стало плохо, нам следовало не слушать никого, а остаться рядом с ней.

Но я не знала!

Я не знала, что мы нужны, жила для себя. А когда она запила, было поздно. Мама звонила Алле, потому что никто её не слушал из родных, и никто с ней не разговаривал.

Опозорилась потому что. И меня тогда… Так сильно! В школу пришла… Жесть.

– Аллка! Я тебе что говорила? Перестань с ней общаться! – зло рыкнула я.

– Мама, пока, – тут же выпалила Аллочка и, отключив звонок, села на кровати, испуганно уставившись на меня.

– Пошли кушать, – слабо прошептала я.

– Она больше не пьёт. У неё куратор приехал. Ну, тот дядька, который её из пьянки вытаскивал.

– Посмотрим, Алл…. Может получится у неё.

Я вышла в коридор, и тут дверь тихо скрипнула. Скрипела дверь только в одну комнату, так что для меня этот звук, как выстрел.

Зря я оборвала разговор Аллы и мамы. Нельзя быть такой строгой и холодной. А то превращусь в нашу бабку.

Я резко выпрямилась. Алла за моей спиной встала.

– Доброе утро, бабушка, – поздоровалась она, печальным голосом.

То, что меня сейчас будут отчитывать, почему-то перестало ей доставлять удовольствие.

Невысокая, вечно молодящаяся, после йоги, бабуля. Она у нас – воплощение грозной, непреклонной силы. В её глазах горел ледяной огонь разочарования и праведного гнева. Капец мне. Думаю – выгонит.

– Элла, – её голос был тише обычного, но от этого становилось только страшнее. Он дрожал, как натянутая струна.

Поддержки, утешения – ничего этого не было и не будет. Только тяжесть от ожидания удара.

И тут Алла меня по спине погладила.

Так! Стоп! Мне стоило показать младшей сестре, что в любой ситуации нужно оставаться сильной, и с достоинством всё переносить. Ну, ладно, что только двадцать, точнее для них «только». Вообще-то – «уже» двадцать.

– Запах перегара на всю квартиру, – проскрипела старуха. – Скатилась. Как мать.

– Не трогай маму, – рявкнула я.

– Это моя квартира, не смей повышать на меня голос, шлюха! Полиция. Вечеринка. Драка? Твой отец был здесь ночью, Элла. Белый как полотно. Трясся. Он чуть не выломал дверь! – Её голос сорвался на высокой ноте, но она сдержалась, сжав дрожащие руки в кулаки. – Он закрыл твою квартиру, надеясь, что ты одумаешься. Что ты придёшь сюда. Я предупредила, что проститутке здесь не место.

– Я не проститутка! Я обычная девушка. Между прочим, я сама поступила в университет…

– Благодаря мне и моим стараниям! Мать спилась, как ты сейчас.

– Я уйду, – прошептала, прищурив глаза. – Но заберу Аллу. И ты сдохнешь в гордом одиночестве.

– Что-о?

Бабуля больше не произнесла ни звука, поражённая таким выпадом.

Полная хрень висела в воздухе тяжёлым, позорным облаком.

Алла попыталась открыть рот, что-то сказать, объяснить. Дело в том, что бабка у нас психологическая насильница, и оставляя нас с ней жить, отец просил сдерживать себя, не отвечать. И я держалась, Алла тоже. Но всему приходит конец.

Я нормальной бабушку помню. Дедушка, любовь, благоденствие. Потом дедушка свалил к новой бабушке. После этого, что от моего отца было ожидать? Конечно, у него тоже любовница – связался с подругой мамы. Это у них семейное!

У бабушки съехала крыша. Она начала активно лезть в семью сына, и в наше воспитание.

– Молчи! – бабушка резко подняла руку, не для того, чтобы ударить, а в знак абсолютного запрета. Её глаза блестели от слёз, но это были слёзы гнева и боли. – Ты унизила отца! Унизила меня! Унизила нашу семью!

Такая семья! Прямо образцовая! Я закатила глаза от презрения.

Бабушка схватилась за грудь, переводя дух. Казалось, она вот-вот рухнет от нахлынувших чувств.

– Аллочка, не слушай эту дрянь.

Она прошла в ванную комнату, причитая:

– Алла учится, старается, у неё голова на плечах! А ты? Что ты творишь? Пьянки, скандалы, полиция, а теперь ещё и это! Бабушку родную довела. Где твоя гордость? Где твой стыд? Ты хоть понимаешь, в какую пропасть летишь?

Алла стояла, опустив голову. Грохнула дверь, бабка закрылась в ванной.

– Репутации семьи, – фыркнула я. – Мужики все кобели, сама она затравила мать.

– Мне её жалко.

Вот ведь… Я обняла Аллу и прижала к себе.

– Не буду с ней завтракать. А ты останься. Послушаешь, какая я зараза. Но это не так. И мама выздоровеет! Я верю в это. Может, там классный куратор, и вытащил маму уже.

– Да, ладно, – Алла обняла меня в ответ, – пошли поедим, потом в школу меня проводишь.

– Я в кафе поем, – подмигнула сестрёнке и направилась в комнату, чтобы побыстрее переодеться и сбежать из этого дома.

– Ого! – с обидой летело мне в спину. – Я так с бабушкой должна сидеть, а она по кафе завтракает.

– Так и есть. Это, детка, совершеннолетие! Я отмучилась.

– Скорей бы долбанные восемнадцать.

Не стала её разочаровывать раньше времени. Мне двадцать, а я зависима от отца и бабки полностью… Надо искать работу.

Или мужчину.

****

Поздняя весна дышала почти летним теплом. Воздух в центре города был густым от ароматов сладкого цветения, смешанного с пылью и духами. А я ярко ощущала именно запахи еды. Гул мегаполиса доносился сюда, в тихую улочку исторического центра, но приглушённо, почему-то напоминая прибой.

Но на этой узкой улочке царила тишина, но шелестела листва на вековых деревьях и редким цокали мои каблучки по брусчатке.

Солнечные блики дрожали на старинных фасадах, играя в витринах маленьких бутиков и антикварных лавок. Воздух струился тёплыми волнами, лаская кожу. Я же лёгкой походкой, с чуть приподнятым подбородком, в беззаботном ритме шла в кафе. Моё уютное местечко с крошечными столиками в тени старого сада, известное только своим посетителям. Я никогда не бывала там с подругами или родными. Не приводила в это кафе парня. Это мой уголок, где я могла быть собой и отдохнуть, подумать, покрасоваться.

Шла не спеша, наслаждаясь спокойствием этого места. Все тревоги, все мелкие заботы, терзавшие утром, остались там, за порогом бабушкиной квартиры или растворились в городском шуме, который сюда не долетал. Осталось только это тепло солнечных лучей на плечах, невесомое платье, колышущееся вокруг ног в такт шагам, и ощущение безмятежной лёгкости внутри. Я даже плащ на локоть скинула.

Сегодня было хорошо. Очень хорошо.

Безмятежность разбилась вдребезги от резкого низкого урчания двигателя.

Из-за угла, огибая старинный особняк выехала машина. Не просто выехала, а ползла. Тёмная, не первой свежести, с тонированными стёклами. Скорость была неестественно низкой, словно водитель тщательно высчитывал расстояние до меня. Я это физически ощутила! Что ищут именно меня!

Тепло весеннего солнца внезапно стало обжигающим. И я быстро накинула плащ, спрятавшись… Наивная.

Сквозь опущенное стекло переднего пассажирского сиденья я мельком увидела лица. Трое мужчин. Не просто незнакомцы, а жуткие какие-то. Их взгляды, тяжелые и липкие. Один, за рулем, с бесстрастным, каменным лицом. Другой, рядом с ним, ухмыльнулся кривой улыбкой. Неприятная гримаса, не сулящая ничего хорошего. Третий, сзади, прильнул к стеклу, его темные немигающие глаза уставились на меня.

Урчание двигателя заполнило узкую улочку, заглушая шелест листвы и становясь угрожающе громким.

Несмотря на тёплую погоду, я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Ноги на мгновение застыли, словно приросли к раскалённой брусчатке. Я инстинктивно оглянулась в поисках спасения, поддержки или хотя бы подтверждения. Улица была почти пуста. Где-то вдалеке мелькнула тень прохожего, скрывшаяся во дворе. Одинокий велосипедист промчался по параллельной аллее, даже не взглянув в мою сторону. Рабочий день только начался, о завтраке уже остались лишь воспоминания, а до обеда целая вечность. Зловещая тишина, воцарившаяся после проезда машины, теперь казалась гнетущей. На её месте образовался вакуум, заполненный нарастающим стуком моего сердца. Беззаботность испарилась, оставив щемящее чувство уязвимости на этой внезапно ставшей слишком тихой и безлюдной исторической улочке.

Звонок разорвал гнетущую тишину, как спасательный круг. Вибрация в кармане сумочки.

У меня есть телефон! Фух…

Чуть не выронила телефон, руки дрожали, когда нащупывала кнопку ответа.

– Привет? – голос сорвался, прозвучал хрипло и неестественно. Я плотнее прижала телефон к уху и ускорила шаг, но не побежала. Инстинкт подсказывал, что не стоило показывать машине, которая медленно ползла за мной в десяти метрах, что я в панике.

Упрямо смотрела прямо перед собой.

– Элл? Ты как? Ты где? Классно вчера оторвались! Все в восторге! – кричала в трубку Катька. – Мы даже отсидели в обезьяннике. Круть.

Голос подруги звучал, как обычно, бодро.

Интересно, откуда мне неприятности прилетело. Егор, вечно строящий из себя крутого, со связями среди бандитских группировок?

Ду, ну… Вряд ли.

Папа? Не такой уж крупный бизнес.

Мама?

О, да! Алкоголичка могла задолжать или ещё что-то в этом роде.

Это же целенаправленно выслеживали.

Аллочка!

– Ты меня слышишь?

– да, – еле слышно ответила Катьке.

– Я вычитала всё. Теперь знаю, что это называется – газлайтинг!

– Что за…

– Газлайтинг – это форма психологического насилия и манипуляции, при которой Егор, ой, прости, агрессор систематически заставляет тебя, ой, извиняюсь, жертву сомневаться в собственной памяти, восприятии реальности или здравомыслии. Цель – получить власть над тобой, подорвать твою уверенность в себе и сделать зависимой.

– Кать, что ты куришь? – выдохнула я.

– Ты отрицаешь очевидное. Он тебе в уши ссыт. Эта коза уже удалила фотки, Егорушка чист перед тобой. Типа мы не в курсе. Не верь! Мы в курсе! Ты не одна! Будет говорить опять, что ты всё выдумала, что такого не было. Но мы всё помним! Не изолируйся от поддержки, иначе он тебя сожрёт.

Именно в этот момент я увидела сквозь искажающее изображение стекло витрины: та самая тёмная машина не проехала мимо. Она остановилась в двадцати метрах впереди, на краю узкой улочки, под сенью разросшейся липы. Двигатель заглох. Тишина после его урчания показалась зловещей.

Задняя дверца со стороны тротуара открылась. Медленно, с тугим скрипом. Из машины вышел мужчина. Не просто вышел – вывалился, тяжело и неуклюже, как будто его тело было непослушным грузом. Он был высоким, грузным, в темной мятой ветровке. Лицо, обрамленное редкими грязноватыми волосами, с мешками под маленькими глубоко посаженными глазами. Его взгляд блуждал по улочке медленно, лениво, как у хищника, оценивающего территорию.

Затем этот взгляд остановился. На мне.

– Я перезвоню, Кать…

А собственно почему я скинула звонок? Папа?

Папа мог принять меры, полиция не рванёт меня защищать.

Дыхание перехватило. Мужчина не спеша потянулся к карману ветровки. И... почесал бок. Но движение было настолько неестественным, настолько нарочитым, что от этого стало только страшнее. Он потоптался на месте, шаркнул тяжёлым ботинком по брусчатке, словно разминаясь. А затем, не отрывая от меня глаз, пошёл.

Каждый удар подошвы о камень отдавался в висках. Расстояние сокращалось. Десять метров. Пять.

Господи!

Да у меня ступор!

Я уже видела крупные поры на его носу, блестящий от пота лоб, бессмысленную полуулыбку, обнажавшую желтоватые зубы. От него пахло потом, старым табаком и чем-то ещё.

И тут он остановился, рожа сменила гримасу, на недовольную и чутка удивлённую.

И я рванула прочь. Но успела только повернуться. Движение было слепым и паническим. Шаг назад, поворот. И я носом уткнулась в широкое плечо.

– Ох! Простите, – машинально вырвалось у меня, голос дрожал.

Я попыталась отшатнуться, но сильные руки неожиданно поддержали под локоть, не давая упасть.