Текст книги "Возбужден и очень опасен (СИ)"

Автор книги: Татьяна Чащина-Анина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Татьяна Чащина-Анина
Опасные любовники. Возбужден и очень опасен

1

—...а он говорил, что я за все подарки ему деньги должна вернуть! – Катя швырнула оливку в мусорное ведро, но не попала. – Сам, гад, телефон мой в руках держал, как гранату!

Подруги, Катя и Поля, сидели на коробках, лица у них раскраснелись, глаза блестели, а голоса звенели с той хрипотцой, которая обычно появлялась после четвёртого коктейля. Но коктейлей было больше.

– Да они все крысы! – Полина взмахнула стаканом с розовой жидкостью, расплескав половину. – Элл, ну скажи ему... скажи ему что-нибудь... такое! – она бессвязно замахала руками, пытаясь подобрать достаточно обидное слово.

А я молчала. Сидела на полу, прислонившись к холодной плитке, и медленно, как во сне, помешивала свой коктейль длинной трубочкой. «Слёзы русалки» – сладкая, липкая, обжигающе-алкогольная смесь, которая сейчас казалась единственным связующим звеном с реальностью. Меня куда-то от горя и обиды уносило…

Такой же воздух кругом был – гуще сиропа, хотя окно я открыла, не помогало. Просто народа набилось в однокомнатную квартирку, что на балконе даже не помещались.

На кухне, заваленной пустыми бутылками и обёртками от закусок, горела только новогодняя гирлянда над раковиной, хотя за окном поздняя весна. Её мигающие огоньки отражались в стёклах Полькиных очков, которые она давно сняла и судорожно сжимала в руке.

В ушах звенело, картинка плыла.

– Элл, слушай! – Катя сползла с коробки на пол рядом со мной и толкнула меня плечом. От неё пахло текилой и дешёвыми духами. Откинула мои тёмные волосы, завитые для него… Но Егор не придёт, он с другой.

– Вот... вот смотри... – Катька с каким-то пьяным торжеством тыкала пальцем в экран своего телефона. – Дашка... помнишь ту дуру с курсов? Вот... вот она. А вот твоя... твой принц косорылый! Сколько мы тебя будем утешать?! Брось его уже! Не исправится!

Я медленно подняла глаза. Экран слишком ярко светился в полумраке кухни. Фотография из какой-то ленты новостей. Картина маслом: кафе, мой парень Егор сидит вальяжно за столиком. Улыбается так же, как улыбался мне вчера утром. А к нему через стол тянется рыжеволосая Дарья. Её рука лежит поверх его руки. Не просто рядом, а сверху. Уверенно, по-хозяйски.

Весь мир плыл от моих горьких слёз. Дашенька хвасталась связью с новым крашем – фотки одна за другой выставлялись на её странице. Егор так, Егор сяк, Егор её в губы…

Звонкий смех из гостиной, где кто-то включил караоке, музыка из колонок оглушила даже здесь и сквозь неё гулкий голос Полинки:

– Ну? Ну что, Эллочка? Видишь? Видишь, какая тварь!

Всё это слилось в белый шум. Остался только этот пиксельный ад. И комок горячей ваты в горле, который никак не удавалось протолкнуть, поэтому я пила, пила…

И даже зажмурилась, чувствуя, как слипаются нижние ресницы с верхними потёкшей тушью.

Сделала долгий, глубокий глоток. Сладость обожгла, потом по пищеводу разлилось тепло, но оно не коснулось ледяной пустоты внутри.

– Уроды, бля, я полицию вызову!

– Дядь, иди на хуй!

Дружный ржач. Грубый, яростный, доносящийся из прихожей голос взрослого мужика. Возня там какая-то. Соседи волновались.

– Двенадцать часов ночи! – это уже орала бабка.

– Да пошла ты! У нас новоселье! – отвечали ей мои гости.

А я просто проигнорировала это. Смотрела в свой почти пустой стакан, потом на экран Катиного телефона. Фотография всё ещё горела.

Егор возвращается всегда. Возможно, в этом была самая настоящая катастрофа, что я знала – это его временная слабость. Раз десять уже такое было, и я прощала. Вначале это были тайные его похождения, а теперь вот… Не стесняемся!

Он такой классный! Хорошенький, смешной, из приличной семьи, у него своя машина и крутые друзья. Он на тусовках яркая личность. Мой же, зачем ему кто-то кроме меня?! Неужели они все – козлы?! Мой не такой… Я так хотела, чтобы мой парень был верным и любил только меня. Что ему в других? Чего же нет во мне? Он так любит внимание, чтобы вокруг него крутились?

Я уже уходила от него, мы расставались ни раз. Сейчас напишу ему: «всё». А через три дня первая не выдержу, или через четыре дня он.

Орал сосед, стуча кулаком в стену.

Я сделала глоток. Чистый огонь хлынул внутрь, пытаясь сжечь фотографию у меня в голове и убить Егора в сердце.

Не помогло.

Не обращая внимания на Катино:

– Элл, ты куда?

Не обращая внимания на Полинку, не обращая внимания на весь мир, который рушился у меня на глазах, капля за каплей, глоток за глотком, я зажала уши и побежала с кухни.

Окна, ещё не занавешенные шторами, зияли чёрными прямоугольниками в ночи, отражая яркий, неестественный свет люстры-паука, купленной бабулей на распродаже. Уродская люстра.

Вообще вся это квартира, как символ моей жизни, такой же пока ещё голой и неустроенной, как эти стены. Где я стояла на краю кипящего весельем островка и не находила себя. Мне через неделю будет двадцать, и весь мир должен лежать у моих ног, особенно сегодня – в день моего новоселья, день независимости, день, когда я въехала в свою крошечную крепость. Но вместо триумфа полный разгром, и крепость моя оккупирована какими-то маргиналами, бухающими и курящими что-то ужасное.

Он изменил!

Новоселье, в квартире полно друзей, а у меня горе. Чувствовала себя призраком. Праздник отравлен окончательно.

Хотела просто убежать. Сжимая крепко свой телефон, в прихожей споткнулась об вырубившихся парней. Я отмахивалась от дыма. Уроды, всё же притащили эту хрень парящую.

Дверь распахнулась от моего безмолвного толчка. Холодный воздух лестничной клетки, пахнущий пылью и бетоном, ударил в лицо, резко контрастируя с липкой жарой квартиры. Я даже не взглянула на того, кто стоял на пороге. Мне нужна была возможность глотнуть свежего воздуха без обжигающего смеха, музыки и запаха коктейлей.

– Где хозяева? Слышь?

Не ответила, сделала шаг вперёд, намеренно обойдя фигуру в дверном проёме, словно её там и не было. Моё плечо слегка задело что-то твёрдое: косяк или человека, я не поняла и не хотела понимать. В ушах всё ещё звенела музыка, картинка плыла.

Мне нужно было подняться. Подальше. Туда, где тихо.

– Далеко собралась? – спросила фигура, закрывая дверь в мою квартиру.

****

Я отвернулась и, не глядя на незнакомца, пошла вверх по лестнице, к следующему пролёту. Шаги отдавались гулким эхом в тишине, под музыкальное сопровождение отдалённых басов из моей собственной квартиры и очередной руганью снизу:

– Я звоню! Сейчас звоню!

Я дошла до площадки этажом выше. Здесь было прохладнее и намного тише. Свет горел тускло, лишь одна лампа под потолком мигала, отбрасывая неровные тени на желтые стены.

Прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза.

– Что у вас там? Надолго? Я Матвей. Живу сверху.

Я машинально открыла глаза, но взгляд мой уткнулся куда-то в область его груди. Сознание зафиксировало лишь общие очертания: высокий, очень подтянутый. Не просто «ходит в спортзал», а атлетически сложенный, с той естественной мощью, которая чувствуется даже в состоянии покоя. Широкие плечи подчёркивала тёмная, хорошо сидящая футболка, обтягивающая рельеф грудных мышц. Руки с чётко очерченными бицепсами и венами были свободно опущены, но в них чувствовалась энергия, как в сжатой пружине.

– Ух, ты, – посмеялась я, обалденной скульптуре тела.

Лицо увидела мельком: коротко стриженные русые волосы, резко очерченные скулы, взгляд... Взгляд был не сердитым, а скорее оценивающим, очень внимательным. Он смотрел на меня свысока. И возвышался, возвышался… Точнее я по стенке сползала и сползала. Хороший ремень, возможно даже кожаный, джинсы тёмные… Класс, даже член можно различить в очертаниях… Джинсы завёрнуты до колен, волосатые ножищи, белоснежные носки известного бренда и кроссы, похоже не подделка, тоже из дорогих.

– У вас очень шумно, – продолжил он низким и ровным голосом. – Может, сделаем потише? Полицию уже вызвали наверное. И поздно, нельзя так.

Я кивнула. Не потому, что поняла, о чём он, а потому, что этот кивок был самым простым способом отвязаться. Губы попытались сложиться во что-то похожее на улыбку, я старалась что-то сказать, но получился лишь беззвучный шёпот.

Волна горячей тошноты и невыносимой душевной боли накатила с новой силой. Горло сжалось. Слёзы, которые я так яростно сдерживала перед друзьями, вырвались наружу. Не рыдания, а тихие прерывистые всхлипы сотрясали плечи. Слёзы текли по щекам, оставляя солёные дорожки на коже и смешиваясь с тушью. Подцепляла пальцами и смотрела на эту смесь. Я опустила голову, уткнувшись лицом в локоть, стараясь делать это как можно тише.

Друзья не должны видеть. Никто не должен видеть этот позорный детский плач из-за него. Из-за предателя! Из-за сорвавшегося новоселья.

Я сидела на грязном полу в полумраке чужой лестничной клетки, маленькая, дрожащая, с мокрым лицом и разбитым сердцем.

– Эй! Обидели? – Голос Матвея прозвучал неожиданно близко, спокойно, но без панической жалости.

Слёзы текли сквозь пальцы и капали на пыльную плитку под ногами. А Матвей присел на корточки поодаль, не вторгаясь в моё личное пространство, остался рядом.

– Кто тебя так? – вопрос был прямым, по-мужски.

Так странно: не что вообще случилось, а конкретно так – кто причинил боль.

Неожиданно…

Я просто покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Тяжесть из-за предательства, стыда и горя не исчезала, а в горле стояла комом.

В этот момент снизу донёсся рёв. Не просто стук, а лязг, грохот, крики. Резкие, официальные голоса перекрыли музыку и шум друзей:

– Полиция! Всем оставаться на местах! Готовим паспорта!

Кто из моих друзей с паспортом на вечеринку пришёл?

Бли-и-ин, папа меня убьёт!

Испуганный визг Кати, пьяный протест кого-то из парней, глухой стук опрокинутой бутылки. Беспредел, достигший апогея, заставил меня вскочить на ноги.

Матвей действовал молниеносно. Его рука сильная, с чёткими венами на предплечье, мягко обхватила моё запястье. Он тоже встал, не дав мне: во-первых, упасть, во – вторых – упасть с лестницы этажом ниже к своей квартире.

Не схватил, а увёл немного в сторону.

– Пошли сюда.

Его голос звучал, как приказ, не терпящий возражений. Он потянул меня не вниз, в разверзшийся ад моей собственной квартиры, а вверх, на следующий пролёт, в густую тень под потолком. На последнем этаже свет не был включён, только узкие полоски с трёх сторон обозначали приоткрытую дверь в квартиру, что располагалась ровно над моей.

Я, ошеломлённая слезами, шумом и этим внезапным прикосновением, позволила увести себя. Ноги двигались автоматически.

Не сразу Матвей затащил меня к себе в обитель, нагнулся над перилами, глядя вниз.

Снизу доносился какофонический ор. Чей-то пьяный голос, визгливый от страха:

– Да, хозяйка Элла! Она куда-то вышла!

Грубый, циничный смех полицейского:

– Верю! Новоселье празднуют, хозяйка «вышла». Отлично устроились!

Я всхлипнула, но теперь это был звук не только горя, но от дикого нелепого недоразумения. Мой дом. Мой праздник. А там врываются, ищут хозяев, а я...

А я стою тут. В темноте, с размазанной тушью и новым соседом, который только что видел мои позорные рыдания. Горькая, пьяная ирония.

Отлично погуляли. Кажется, моих гостей грузили.

Подняла голову. Взгляд встретился с глазами Матвея. Он смотрел на меня всё это время. Интересно, что не с жалостью, а с каким-то... пристальным, тяжёлым пониманием. Взгляд его был ясен, несмотря на обстоятельства. Он видел мою боль, унижение, беспомощность? Видел! И не осуждал. Была какая-то молчаливая солидарность человека, который знает, что такое хаос.

И глаза его, похоже, светлые, и лицо такое же.

Искра. Горячая, колкая, опасная. Она пробежала не по воздуху, а где-то глубоко внутри меня, растопив ледяной ком горя и стыда. Это был не трепет первой встречи, а взрыв ярости, отчаяния и внезапного, дикого вызова. Горе измены превратилось в жажду мести. Немедленной и грязной! Такой же предательской. Жажда затмила все остальные чувства

Этот Матвей всё ещё сжимал мою руку. Кожа на его ладони была шершавой, тёплой и живой.

Я не сводила глаз с соседа. Улыбнулась, точнее оскалилась.

Ну, что, Егорушка, изменил мне? А как ты себя почувствуешь в моей шкуре?

Моя свободная рука поднялась и намеренно, вызывающе легла Матвею на грудь, ощущая под тканью футболки твёрдые мышцы и биение сердца.

– Нет, не отпущу, – сразу, бескомпромиссно предупредил он. – Тебя повяжут вместе со всеми. Отсидишься, и пойдёшь.

Его слова повисли в пыльном воздухе лестничной клетки, смешиваясь с криками полицейских внизу, грохотом опрокидываемой мебели, воплями и матами.

– Может, сейчас хозяев найдут, – закончил Матвей.

С трудом оторвав от меня взгляд, посмотрел ещё раз вниз. Кто-то поднимался, и не церемонясь, незнакомый сосед затащил меня к себе в квартиру.

А я смеялась, жмурясь от яркого света. Тут же припала спиной к стене у входной двери.

– Что смешного? Нестрашно так – в чужой квартире с незнакомым парнем?

Он считал себя парнем. Наверное, так и было, но старше меня однозначно… Лет на пять.

Я заливалась чуть истеричным, откровенно пьяным смехом:

– Я и есть Элла! Я – хозяйка квартиры внизу!

2

Квартира Матвея оказалась зеркальным отражением моей собственной, такая же бетонная коробка, но с намёком на обжитость. Одна комната-студия, разделённая лишь воображаемыми зонами. Всё дышало временным мужским пристанищем. Ни картин, ни постеров. Только следы штукатурки и розетки. Минимум мебели. Диван разложен с серым постельным бельём, рядом складной стол с ноутбуком, пластиковый стул. Ни тумбочки, ни ковра.

– Порядок солдата, – посмеялась я, глядя на полку, где лежала аккуратная стопка футболок и джинсов, у порога пара кроссовок. Ни пылинки.

Запах: не духов и не еды, а холода бетона, металла и лёгкого шлейфа мужского пота, но не грязного, а рабочего, как от только что снятой футболки после тренировки. И зажигательный парфюм… Коктейль ничего себе, пьянил не хуже того пойла, что я налакалась.

– Нравится? – посмеялся Матвей. Он скинул кроссы и прошёл, чтобы выключить ноутбук.

Я ворвалась в эту стерильную атмосферу, как ураган в пустыню. Алкоголь, боль и ярость бурлили во мне, вырываясь наружу показной, неестественной развязностью.

Не стала ждать приглашения, прошла в центр комнаты, прямо к парню впритык. Мои пальцы дрожащие, но с преувеличенной небрежностью потянули молнию на джинсах. Резкий звук раскрывающейся ширинки.

– Для этого пригласил меня? – спросила я хриплым голосом с опасной игривостью, которая не скрывала внутренней дрожи.

Матвей ухнул, попятился назад, а на губах улыбка.

Это был не соблазн, это был акт самосожжения, вызов Егору, вселенной, самой себе. Я лихорадочно-горячим стоном отзывалась на скрученные резко запястья.

Матвей не отступил, но и не двинулся навстречу. Его хватка была крепкой, как сталь, но не грубой. Спокойной. Он не позволял мне приблизиться, удерживая на расстоянии вытянутой руки. Его глаза, тёмно-серые и невероятно трезвые в этот момент, изучали моё лицо. И мне стало стыдно. Наверняка размазанная тушь, дрожащие губы, безумие в пьяных глазах.

– Стоп, Элла, – его голос был низким и тихим, но он перекрыл все звуки мира, даже гул полицейского хаоса этажом ниже. В нем не было ни гнева, ни желания, ни даже осуждения. Была ясность. – Ты пьяна. Ты в шоке. Ты пытаешься сжечь себя.

– Что?! – рассмеялась я.

– Это заметно.

Он не отпустил запястье, но его палец коснулся моего подбородка, заставив поднять взгляд и посмотреть прямо на него. Это произвело на меня взрывное действие, я даже, кажется протрезвела.

И тут внизу, то есть в моей квартире, воцарилась тишина. Всех выгребли на улицу. И нужно было бы спуститься, показаться, но я замерла, глядя на своего соседа.

Мой выпендрёж, с секс-бомбой и великой соблазнительницей мужиков любых мастей, лопнул, как мыльный пузырь. Губы задрожали, искусственная улыбка исчезла. Снова покатились жгучие слёзы, тихие и горькие, растворяя остатки туши. Я стояла перед ним в полумраке чужой мужской обители, опустошённая.

А Матвей просто смотрел на меня, держа за запястье.

– Пусти, – прошептала я.

И он отпустил.

Я вроде бы чётким, гордым шагом пошла на выход, но меня чуть заносило. Открыла дверь, и замерла на лестничной клетке.

В тишине снизу долетал гулкий голос отца. Я, сквозь улетающий хмель, резко убрала звук на телефоне.

Медленно, задом, я зашла обратно в квартиру и закрылась на все замки.

Папа звонил, настойчиво так. Сиял мой телефон, и показалась его фотография, где он обнимал меня и мою сестрёнку Аллу.

– Что случилось? – поинтересовался Матвей.

– Мне надо в душ, – решила я и, пока он не сообразил можно ли мне это делать в его квартире или нет, нырнула в дверь санузла и закрылась на замок.

– Хорошо, – долетело из-за двери. – Сейчас полотенце дам.

Я уже раздевалась.

Полицейские папу нашли… А как? А он, наверное, дал телефон кому-то из соседей!

О, нет! Это была проверка?

У меня даже Егор из головы вылетел и надолго так. Дело в том, что квартира-то моя, но оформил папа её на себя, обещал переписать, когда получу диплом. То есть в следующем году. А теперь?!

– А-а-а-а!!!

– Элла?!

– К бабушке?! – ревела я и, спотыкаясь, залезла в ванну. – Господи, нет! Я не хочу!

– Эй, – он дёргал дверь.

– Иди нафиг! – закричала я на парня. – Я моюсь!

– Хорошо… Зря закрылась.

– Ещё чего?!

– Ну вот, а кто мне ширинку расстегнул?

– А-а-а-а! Отвали, Мотя! Я в горе!

– Заметно. Я рядом, Эль. Слышишь? Всё в поряде.

И мне вдруг стало спокойно… Ничего не сказал вот такого, психологически-заумного, а полегчало.

Сейчас, сейчас в себя приду, и не наделаю больше глупостей.

Да… Угу.

Холодные струи били в макушку, стекали по лицу, шее, плечам. Каждая капля казалась маленьким ледяным молоточком, выбивающим из головы остатки тумана и жгучего послевкусия дикой пьянки.

«Протрезветь, просто протрезветь» – стучало в висках в такт каплям, падающим в ванну.

Я некрепко стояла, опираясь ладонями о гладкую холодную плитку на стене, пытаясь удержать равновесие и хоть какую-то ясность.

Сейчас, приду в себя.

Включила ледяную воду, и офигела… Бодрило, отрезвило. Взгляд вроде прояснился.

Ванная была удручающе пуста. Никаких бутылочек, тюбиков, ароматных шариков, ничего, что говорило бы о жизни и присутствии человека. Только голый кафель, зеркало, которое в этот раз не запотеет от пара, и одинокая вешалка для полотенца, сиротливо торчащая из стены. Даже полотенца не было! Эта мысль пронзила меня слабой, но отчётливой волной стыда и неловкости.

И я так себя вела… Шлюха. Чуть не уподобилась Егору.

Чужое пространство. Чужой порядок. Чужое безразличие к гостье, явно заявившейся сюда в неподобающем виде. Не буду просить полотенце. Вон, висела белая рубашка на плечиках. Мне хватит.

Вода выключилась с глухим стоном смесителя. Внезапно наступила гулкая тишина, в которой было слышно, как капает из лейки душа. Я стояла, дрожа, мокрая, с острой ясностью осознавая свою наготу и полную беспомощность.

Взгляд упал на бесформенную тёмную кучку на полу. Моё платье – единственная ткань в этом безжизненном помещении, не считая его рубашки.

С отвращением, начала вытираться платьем. Грубые движения, неловкие, почти злые. Шероховатая ткань царапала кожу, оставляя ощущение нечистоты. Платье впитало воду с тела, стало тяжёлым, скомканным и ещё более жалким, как моё сердце.

Капли воды с волос падали на плечи. Немного пришла в себя. В голове все еще гудело, но мир перестал плыть и двоиться. Ясность была хрупкой, как тонкий лед, но она была. И в этой хрупкой родилось решение.

Вонючее платье – это прошлое. Я сорвала рубашку с плечиков и надела на себя.

Простая мужская рубашка из плотного хлопка с аккуратно подвернутыми рукавами. Белая, почти безупречно чистая, слегка влажная, видимо, сохла после стирки.

Эта рубашка… она была чистотой. Порядком. Той самой простой, базовой защитой, которой так не хватало в этот момент.

Застегнула пуговицы одну за другой, медленно, тщательно, словно облачаясь в доспехи. Рубашка была великовата, прикрывала попу. Ткань впитывала остатки влаги с кожи, дарила тепло и, главное – защищала. Физически и морально.

Я поймала своё отражение в овальном зеркале. Мокрые тёмные волосы липли ко лбу и щекам. Бледное лицо с тенями под глазами. И эта белая, чистая, чужая рубашка, свисающая с хрупких плеч, подчёркивала грудь и возбуждённые от холода соски.

Я существую… Я офигенно красива. Блин, так красива, что сама заворожённо замерла, глядя на себя. Телефон. Три пропущенных звонка от папы, двенадцать пропущенных... хрен занет от кого. Я сделала свои фото и выставила на страницу.

Ещё не вышла из интернета, а полились лайки. А потому что секс ходячий.

Только подумала, как тут же защемило узлом между ног. Да. Мои двадцать лет такие – всё время хочется.

Ясно, не протрезвела, пилотка требовала красивого окончания весёлой вечеринки. Тем более ничего не исправить, папа наверняка закрыл квартиру, Егор наверняка трахает Дашу. Чего терять-то?!

Я сделала глубокий вдох.

Проблемы потом. Сейчас я выхожу.

****

Сумерки в студии были густыми и бархатистыми, и мерцал холодным оттенком экран ноутбука. Матвей склонился над клавиатурой, его профиль резко выделялся в синеватом свете. Тишина была не пустой, а напряжённой.

Я стояла на пороге ванной босиком, кожу покалывало от разницы температур. Влажные волосы холодными прядями прилипли к шее и вискам, подол белой рубашки – моей единственной одежды мягко касался бёдер. Я чувствовала текстуру хлопка на каждом сантиметре кожи, запах свежести и чего-то неуловимо его.

Сделала шаг. Матвей не сразу оторвался от экрана. Потом медленно, очень медленно повернул голову.

Его глаза, привыкшие к полумраку и яркому свету монитора, широко раскрылись. На его лице застыло изумление, граничащее с шоком. Всего пару часов назад он видел меня разбитой, почти невменяемой. А сейчас… Сейчас я в его рубашке, которая висела на мне, как на вешалке, обнажая ключицу и подчёркивая хрупкость плеч.

Я не буду вешаться в этот раз. Хмель не такой сильный. Между прочим, я сейчас беззащитная и невероятно соблазнительная. Если откажется, то всё с ним понятно, и надо забыть.

– Элла, – голос Матвея был хриплым от неожиданности, почти шёпотом, который разорвал напряжённую тишину.

Он резко встал, стул со скрипом отодвинулся. Ноутбук захлопнулся и погас, погрузив комнату почти в полную темноту. Теперь остались только силуэты, дыхание и невысказанное напряжение, витающее в воздухе густым, сладким и опасным нектаром.

Мой сосед стоял, ошеломлённый, напряжённый. А я не смотрела ему в глаза. Мой взгляд скользил по его сжатым кулакам, по линии челюсти.

Недолго ему сопротивляться, я же чувствовала растерянность и борьбу с инстинктами. И знала я этот взгляд мужчины, застигнутого врасплох желанием.

Знакомый огонь.

Я подошла ближе, но остановилась в двух шагах. Теперь моя игра была такой. Дразнила.

И Матвей не отступил. Смотрел на меня, на мои мокрые волосы, на вырез, в котором виднелась грудь, на белую рубашку, а она местами намокла и подчёркивала соски.

Голод в мужских глазах становился всё более неприкрытым.

Сильная рука парня непроизвольно потянулась не то, чтобы ко мне, а скорее в мою сторону. Жест странный, будто прерванный внутренней борьбой.

Ну-ну-у-у?!

Сопротивление трещало по швам, когда я провела пальцами по своей шее и ниже.

Блин, какой нерешительный. Не любила таких парней. Неужели всё самой нужно будет делать? Игроман, наверняка. Они вот такие – асексуальные. Скучные. Но у меня свой голод, я и на такое согласна, к тому же сложен он офигенно для игромана.

Надо попробовать.

Я сделала последний шаг, сократив расстояние до минимума. Теперь чувствовала тепло его тела сквозь прохладу воздуха, слышала прерывистое дыхание Матвея. Кончики моих пальцев едва коснулись его сжатого кулака. Ледяное прикосновение к его горячей коже.

Это было всё, что нужно. Контроль, сдержанность, приличия – всё это рухнуло в одно мгновение.

Матвей разжал пальцы, схватил мою ледяную руку и прижал ладонь к своей груди, где сердце колотилось, как барабан.

Странный жест! Ошеломляющий, если что. К ширинке приложил бы, я б была в своей тарелке. А так...

Но Матвей тут же исправился: свободной рукой он вцепился в мои мокрые волосы на затылке... Да, блин! Дикий! Пробудила на свою голову.

И я даже испугалась. Неожиданно.

Я этого хотела? Или нет?

– Я не железный, – его голос сорвался на низкий хриплый стон, полный нечеловеческого желания и последних сомнений, которые таяли с каждой секундой.

Я чего-то передумала… Но было поздно.

Он не поцеловал сразу, он словно нюхал, вдыхал смесь запахов мокрых волос, и пытался найти мой собственный, спускаясь к шее, лез за ушко.

А его мужской запах… Такой манящий для меня, что я собралась с мыслями и решила до конца это дело закончить, потому что надо… Пока не ясно для чего, но я хотела этого парня.

Его губы коснулись моего виска, а за этим последовал влажный поцелуй, а затем он переместился ниже, к мочке уха.

Это было стремительное падение в водоворот страсти!

Твёрдые руки скользнули вниз по спине, под белую ткань рубашки, ладони легли на ледяные, казалось, ягодицы. Матвей притянул к себе так сильно, что я почувствовала каждый напряжённый мускул, каждую линию его тела. А он тут же резко подхватил меня к себе на бёдра, и пришлось обхватить его ногами.

Его губы впились в мои. Это было какое-то властное утверждение, захват. Поцелуй был глубоким, жадным, лишённым всякой нежности. Чистый, необузданный голод, ответ на который возник во мне мгновенно волной жара, прокатившейся от живота до кончиков пальцев, наливающимся лоном и влагой.

Я ответила парню с той же страстью, вцепившись в его волосы, в ткань его футболки. Рубашка на мне, теперь казалась ненужной преградой. Его руки уже скользили под ней, исследуя, разжигая кожу огнём.

Матвей скинул футболку, и мои пальцы прикоснулись к стали тела.

Ох! Вот это форма! Мышцы как свинцом налитые.

Конец был предрешен с того момента, как я вышла к нему в его рубашке, мокрая, босая…

Началось нечто неудержимое, стихийное, где не было места мыслям, только ощущения, жар и стирание границ. Со мной на руках Матвей двинулся к стене, к твердому месту, которое могло бы нас удержать.

Не отрываясь от поцелуя, мой страстный сосед одной рукой освободил свой член. Головка упёрлась мне между ног. По мягкости и влаге скользнула внутрь. Я открыла рот, чутка прибалдев.

Ого… Неожиданно.

Орган мягко проникал в моё тело.

– Эль, – простонал мне в рот любовник. – До чего же ты… Сладкая... Нежная моя.

– О-о-о, – заныла я, из глаз хлынули слёзы.

Я задыхалась и горела в пылу страсти, насела на крупный член, закатив глаза от боли блаженства. Простонала ещё громче и стала двигаться. Ненадолго правда. Это было… Как-то жёстко что ли.

И тогда Матвей меня зафиксировал, сам начал входить с яростью… Неласково. Очень возбуждённый мужчина. И я рыдала.

Тишина в студии взорвалась шёпотом, прерывистыми стонами. Мне оставалось держаться за сильные плечи, виляя бёдрами. И я сама прыгала сверху.

– Зараза, что наделала… Нельзя же так.

Ругался, а сам трахал, будто на отчаянье. Типа: раз напросилась – получи.

– Да! Хорошо так, – отвечала я.

– Эль… Р-р-р… Моя девчонка!

Я чувствовала только тяжесть проникновения, и меня от сногсшибательных ощущений уносило из реальности.

Фантастический экстаз!

Такой, что я ног не чувствовала, и конечно на них не стояла, поэтому меня на руках несли… На диван.

Ого! Ничего себе! Мы ещё раз?