Текст книги "Да. Нет. Не знаю"

Автор книги: Татьяна Булатова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Барон Одобеску с пристрастием смотрел на раздобревшую дочь, потом – на худосочного зятя и торжественно заявлял, излучая довольство и благодушие:

– Копия – моя мама. Один в один.

Аурика в этот момент с облегчением выдыхала, Михаил Кондратьевич проклинал собственную недальновидность («Нашел, кого призывать в свидетели!»), а Георгий Константинович с присущим ему романтизмом изрекал:

– Дорогой мой Миша! При всем уважении к вашему беспокойству не могу не отметить, что спор с природой – дело неблагодарное. В роду Одобеску полнота – отличительная особенность всех дам. Ну и (Георгий Константинович с очевидным удовольствием поглаживал свой внушительных размеров живот) господ тоже. Но, вынужден признать, не всех. Я, можно сказать, редкое исключение.

– Тогда не стоит торопиться с обобщениями, дорогой тесть, – сухо комментировал Михаил Кондратьевич.

В семье Одобеску к полноте, и это он понял на собственном опыте, существовало свое отношение. Полнота считалась воплощением красоты и здоровья. Самое страшное, чего боялись все Одобеску, – это неожиданно похудеть. Подобного рода метаморфозы воспринимались ими как проявления неизлечимых болезней, поэтому вопрос об обращении Аурики к врачу остался без ответа, а Михаил Кондратьевич смирился с выбором жены и стал приспосабливаться к новым условиям существования, ибо к одышке и отекам прибавился еще и оглушительный храп супруги. И снова профессор Коротич проявил чудеса такта и остался почивать в спальне, правда, при этом обзаведясь берушами, которые тщательно прятал в карман пижамных штанов. В результате по-прежнему прекрасная в глазах мужа Золотинка ни о чем не догадывалась и с удовольствием укладывалась рядом со своим профессором, даже не подозревая, на какие жертвы идет супруг.

Вот и в этот раз, отвечая на вопрос жены о том, что же все-таки случилось с их девочками, раз они все разом запросили свободы, Михаил Кондратьевич отказался от удобного месторасположения на диване, подтащил стул и уселся прямо напротив Аурики.

– Чего тебе рядом не сиделось? – резонно поинтересовалась та и откинулась на спинку дивана.

– Разговор серьезный, – вывернулся Коротич и положил свои мелкие руки на колени жены. – Вот, смотри: Наташе уже семнадцать. В этом году она окончит школу и поступит в вуз. Вспомни себя: о чем ты думала в семнадцать? О папе?

– Я не помню, – честно призналась Аурика.

– А ты вспомни, – посоветовал ей муж. – Ты считала себя взрослой, но при этом совершенно не задумывалась о том, откуда что берется. Разве ты знала, как наполняется холодильник? Ты просто открывала дверцу и брала оттуда все, что тебе хотелось. Но при этом ты требовала уважения к себе, запрещала входить в комнату без стука, отказывалась принимать слабости других людей и открыто указывала отцу на недопустимость его отношений с Глашей.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, – кивнул головой Коротич. – Я прекрасно помню, какая ты была в двадцать. Не думаю, что они чем-то отличались от твоих семнадцати. Так что можешь оставить Наташу в покое! Ты и так на ней всласть натренировалась со своим правильным, с точки зрения педагогики, воспитанием. Благодари бога, что твоя дочь оказалась мудрее собственной матери и смогла выстроить с тобой отношения, невзирая на постоянные конфликты. Я вообще замечаю, что вы стали достаточно близки.

– Ничего удивительного, – расправила плечи Аурика и, вспомнив слова отца, повторила их: – Она – моя точная копия.

– Не совсем точная, но на восемьдесят пять и пять десятых процентов совпадает.

– Ну, хорошо, а Алька?

– А чем тебя Алечка не устраивает? Вспомни себя в пятнадцать! У нас вообще проблем нет: спокойная, покладистая, ответственная девочка. Никакой «поперечности», как Глаша не скажет. Не чета другим подросткам.

– Она скрытная, – пожаловалась Аурика. – Все приходится тащить клещами. Что ни спросишь, все у нее «нормально». Со всем соглашается, никогда не возмутится. Скажешь – сделает. Тоже ненормально.

– А ты не спрашивай! Не тащи клещами. Захочет, расскажет.

– Как же! Расскажет она!

– Расскажет. Если правильно задашь вопрос.

– Ты будешь учить меня правильно задавать вопросы? – насупилась Аурика, недвусмысленно намекая на педагогический опыт.

– Я не буду тебя учить задавать вопросы собственной дочери. Я только напоминаю тебе, что вопрос, адресованный студенту, – это одно. А вопрос, адресованный пятнадцатилетней девочке, – это другое. Знаешь, каким тоном ты спрашиваешь: «Как дела»?

– Каким? – буркнула Аурика.

– А таким! – Коротич вскочил со стула. Встал на середину кабинета. Принял величественную позу и мерзким голосом произнес: – Ну-у-у… Ты ела?

– Хватит передергивать! – возмутилась супруга.

– Тогда скажи сама.

– И скажу.

– И скажи.

– Аля! Ты е-э-эла?

Получилось очень похоже на то, что минутой раньше показывал Михаил Кондратьевич. Аурика сморщилась:

– Да что за ерунда!

– Это не ерунда, – разгоряченно возразил Коротич. – Когда меня спрашивают таким тоном о том, обедал ли я, у меня пропадает аппетит и начинается несварение желудка.

– Не надо преувеличивать, я говорю с детьми иначе!

– Ты просто себя не слышишь, – сник профессор и снова присел на стул.

– Это ты себя не слышишь. А ты знаешь, что у этой тихони есть мальчик?

– Знаю.

– Откуда?

– Полина сказала: она их всякий раз из окна видит, когда они из школы возвращаются.

– А мне не сказала, – расстроилась Аурика.

– И правильно сделала, потому что ты легко можешь сказать: «Не твое дело». Кому это понравится? А еще хуже, что ты можешь призвать к себе Алечку и с присущей тебе прямолинейностью спросить о том, что обычно скрывают от родителей.

– Слушай, Коротич, тебе не кажется, что меня поздно перевоспитывать?

– А я тебя и не воспитываю.

– А что же ты делаешь?

– Я защищаю наших детей.

– От кого?

– От тебя.

– От меня? – опешила Аурика. – Ты защищаешь детей от их собственной матери?! Ты что, с ума сошел? Это что такое?! Я не ослышалась?! Коротич! Ты идиот! – завопила она и попыталась вскочить с дивана, но не удержала равновесие и плюхнулась обратно. Под ней чвакнула черная обивочная кожа.

– Не кричи, – тихо попросил Михаил Кондратьевич. – Вообще-то, я тебя пытаюсь успокоить.

– Меня?! – изумилась Аурика. – Ты только что сказал, что пытаешься от меня защитить наших детей.

– Одно другому не мешает. Я просто хорошо тебя знаю. Ты расстроена, что внешне девочки демонстрируют абсолютную автономность от твоего мнения. Но ты видишь только то, что лежит сверху. Глубже тебе лень опуститься, хотя ты все время напоминаешь всем вокруг о своих педагогических талантах, забывая, что есть разница между преподаванием предмета и воспитанием собственных детей. Неужели ты не видишь, что по возрасту каждая из наших девчонок вошла в такой период, когда происходит переход количества в качество. Они словно замерли в своей скорлупе, чтобы вырасти еще на одну позицию. Они – в процессе внутренний ревизии, а ты пытаешься искусственно переломить ситуацию и вторгнуться в их пространство. А ведь нужно просто подождать, и все разрешится само собой. Мне жалко тебя, Аурика, ты не видишь ничего положительного в том, как растут твои дети. Ты почему-то только и замечаешь, как они к тебе относятся. Не что в них изменилось, а что изменилось по отношению к тебе. То есть для тебя по-прежнему отсчет начинается с собственного «я». А когда ты начинаешь сомневаться в собственном величии и в собственной значимости, ты совершаешь необдуманные поступки, которые в конечном итоге приводят тебя к разочарованию в себе самой же. И тогда ты снова думаешь только о себе. О себе! А не о них. И сейчас ты бесишься оттого, что никак не можешь определить, какое место тебе уготовили собственные дети. Так вот, если ты хочешь, чтобы это место тебя устраивало, отнесись с уважением к тому, что происходит, перестань думать о себе и постарайся сделать все, чтобы их взросление стало психологически комфортным. А если просто, тогда так: отстань от них, Аурика.

– Я ненавижу тебя, Коротич, – зашипела супруга, пытаясь удержать навернувшиеся на глаза слезы. – Ты все время пытаешься сделать из меня дуру. Когда я с тобой разговариваю, у меня создается ощущение, что я самая плохая на свете мать. Ты думаешь, мне приятно?

– Слава богу, – вздохнул Михаил Кондратьевич, – что тебя еще посещают такие мысли. Значит, все небезнадежно. Ты хорошая мать, Аурика. Я же вижу, какая ты можешь быть веселая и (Коротич на секунду задумался, подбирая верное слово) озорная, хулиганистая даже. Я же вижу, как строгая Наташа ловит каждое твое слово, хотя делает вид, что ей это абсолютно безразлично. И этим мне она напоминает тебя.

– Ты уже говорил, – всхлипнула Аурика Георгиевна и сжала руки мужа.

– Ну и что?

– Ты говоришь так же, как папа. Как будто вы сговорились.

– Конечно, сговорились, – пошутил профессор Коротич. – Причем много лет тому назад, в квартире в Спиридоньевском переулке, за игрой в шахматы.

– Хватит дурачиться, Мишка. – Аурика вытерла слезы. – Ты думаешь, мне легко?

– Конечно, легко, – засмеялся Михаил Кондратьевич и поправил волосы жены. – Ведь у тебя же есть я.

– И папа, – потребовала справедливости супруга.

– И папа, – молниеносно согласился Коротич и пересел на диван.

– И все равно, – задумчиво произнесла Аурика и подозрительно посмотрела на мужа: – И все равно! Ну ладно, Наташке – семнадцать, Альке – пятнадцать. А эти-то две?! Им-то одиннадцать и семь! У них это откуда: «я сама», «мы справимся»?

Михаил Кондратьевич усмехнулся:

– Сразу видно, что ты – единственная дочка в семье. Абсолютно не знаешь, каково влияние коллектива.

– А ты, конечно, знаешь, – не преминула съязвить Аурика. – Ты же у нас рос в окружении сестер и братьев.

– Не думай, что ты застала меня врасплох. В отличие от тебя, у меня были товарищи. И я гулял во дворе, а потому на собственной шкуре узнал, что такое пример взрослых перед глазами.

– Что ты врешь, Коротич?! В каком дворе ты гулял? Ты же тоже рос с нянькой, как и я. Ты же рассказывал!

– Нянька у меня была только до третьего класса, а потом отец ей отказал, посчитав, что я уже достаточно взрослый для того, чтобы справляться с домашними делами самостоятельно.

– Ты что? – искренно удивилась Аурика. – Сам готовил? Стирал? Убирал? Сам?!

– Ну, не в таких масштабах, как ты себе представляешь. Приходила два раза в неделю женщина: готовила и убирала. Стирали в прачечной. Ну, а самое элементарное, конечно, сами. Отец в этом смысле был человеком жестким, поблажек не давал, но надо отдать ему должное: привычку к чистоте выработал у меня на всю жизнь. У него, кстати, в кабинете тоже всегда был образцовый порядок. Все на своих местах.

– Понятно теперь, в кого ты такой педант и зануда.

– Это, между прочим, дорогая, не самые худшие качества, которые достались в наследство от моего родителя. Я, если что, не пропаду: яичницу пожарить, кашу сварить – проще простого. Ты что? Забыла? Я же жил в общежитии!

– Успокойся, Коротич, я ничего не забыла, разговор вообще не про тебя, между прочим.

– Я помню, – усмехнулся Михаил Кондратьевич, – разговор у нас был про тебя.

– Не про меня, а про детей, – поправила мужа Аурика и задумчиво поинтересовалась: – Так ты на самом деле думаешь, что они копируют старших?

– Кто? – не сразу сообразил Коротич.

– Ирка и Валька.

– В смысле? – растерялся Михаил Кондратьевич, увлекшийся воспоминаниями о собственном детстве.

– В прямом! – воскликнула Аурика. – Эти две пигалицы видят, как старшие себя ведут, и им подражают: «я сама», «не надо меня контролировать», «раньше ты этого никогда не делала, не надо и сейчас», «я в курсе» и так далее…

– Ну, может быть, не все так?! – взмолился профессор Коротич, уставший следить за прихотливым движением мысли супруги.

– Все так! – заверила его Аурика и тут же добавила: – Я тоже так думала. Просто хотела проверить, насколько это очевидно.

– Проверила? – чуть заметно улыбнулся Михаил Кондратьевич.

– Проверила. Моя интуиция меня не обманула.

– А-а-а-а, – протянул супруг. – А я-то думал, сработали твои знания возрастной психологии и великий педагогический опыт.

– Напрасно иронизируешь, – оскорбилась Аурика Георгиевна и тяжело поднялась с дивана. – Я же не лезу в твою математику, – оставила она за собой последнее слово и с ощущением абсолютной правоты пошла прокладывать дальнейший правильный курс в воспитании младших членов семьи.

Со стороны поступки Аурики могли показаться лишенными логики, но логика была – просто не та, на основании которой строится любая формула, в том числе и математическая. Логика младшей Одобеску носила характер спорадический и парадоксальный. Пожалуй, опираясь на строгость критериев, ее даже нельзя было назвать логикой. Но все-таки это была именно она, просто в предельно суженном значении: это была логика непростого характера великолепной Аурики Георгиевны.

Соответственно, главный вывод, который оказался вынесен из столь продолжительного и трудного разговора с мужем, начавшегося с жалобы на то, что все четыре девочки, вне зависимости от возраста, не сговариваясь, объявили о собственной самостоятельности, состоял в том, что первостепенная задача матери определяется необходимостью сформировать в детях, особенно в девочках, любовь к чистоте и порядку, помноженную на умение самообслуживания. И неважно, что сроки были пропущены. «Делать дело», по разумению Аурики, было никогда не поздно.

Руководствуясь этим положением, Прекрасная Золотинка, а в глазах окружающих – умудренная опытом мать, объявила своим дочерям о необходимости проведения генерального совещания. Тема его предварительно не оглашалась, но была сопровождена глубокомысленным: «Это будет очень, очень серьезный разговор».

Для того чтобы он состоялся, Аурика Георгиевна предусмотрительно побеспокоилась о сервированном к чаю столе в гостиной, а также об отсутствии двух возможных оппонентов – мужа и домработницы. Усадив девочек за стол, как всегда нарядно и со вкусом одетая, Аурика с пафосом огласила повестку дня, поочередно переводя взор с одной девочки на другую. «Дорогие мои дочки!» – начала Аурика Одобеску издалека, отчего самая младшая Валечка с нетерпением заерзала на стуле, испытывая явный дискомфорт от того, что речь матери звучит столь торжественно.

– Я собрала вас сегодня здесь для того, чтобы напомнить вам о тех правилах, которые должна знать каждая женщина (мать зачем-то посмотрела на старшую Наталью), девушка (на Альбину) и девочка (взгляд скользнул по лицам Ирины и Вали).

– Мам, – протянула Наташа и выложила на стол руки. – Можно немного побыстрее, мне еще к олимпиаде готовиться.

– Никуда твоя олимпиада не денется, – не полезла за словом в карман Аурика и продолжила: – Когда говорят музы, пушки молчат. Теперь о главном: каждая женщина, девушка и девочка…

– И бабушка, – автоматически подсказала старшая дочь.

– И бабушка, – Аурика старательно не замечала подвоха. – Должны содержать себя и свой дом в чистоте.

– А что делать, если у меня нет своего дома? – резонно поинтересовалась сообразительная Валечка.

– Как это – у тебя нет своего дома? А где же ты живешь тогда? – спросила младшую дочь Одобеску.

– У тебя, – быстро ответила девочка.

– Значит, – Аурика Георгиевна изо всех сил пыталась не выходить за границы выбранной роли мудрой и терпеливой матери, – мой дом – это твой дом.

– Тогда почему у тебя есть своя комната, у папы есть, у няни есть, а я живу вдвоем с Иркой?

– У меня нет отдельной комнаты, это наша с папой спальня, твоя няня вообще ночует в темнушке, а твои сестры – Наташа и Аля – тоже делят одну комнату на двоих.

– Молчи, – шикнула на младшую сестру Наташа и приготовилась слушать дальше. – Ну, так что там, с чистотой? Говори скорее.

Аурика Георгиевна перевела дыхание и продолжила:

– С сегодняшнего дня каждая из вас будет выполнять определенный набор обязанностей. Теперь посуду каждый за собой моет сам, а не Полина. Стирает свои трусы и чулки тоже сам. Моет за собой обувь. Полы в комнате. И…

– А Полина что тогда будет делать? – попробовала было спросить Наташка, но тут же замолчала, потому что Аурика посмотрела на дочь так красноречиво, что та быстро сообразила и опустила свою дерзкую голову.

– Для непонятливых объясняю еще раз. Коли вы такие самостоятельные, то теперь вы самостоятельны во всем. В том числе и в уходе за своими вещами и комнатами. В обязанности Полины входит приготовление еды, походы по магазинам и в ЖЭК, а также генеральная уборка раз в месяц. Этого достаточно!

– Мама, – подняла руку первоклассница Валечка. – А ты тоже будешь, как мы?

– Я – это я, – с вызовом ответила Аурика и прокомментировала свою позицию: – Я, дорогие мои, ваша мама, папина жена и хозяйка этого дома. Поэтому я сама буду решать, что я буду делать, а что не буду. Понятно?

Девочки закивали головами, Наташа с Алей переглянулись, а младшие так и застыли с выражением вопроса на лицах.

– Кому что непонятно, спрашивайте! – великодушно разрешила довольная собою мамаша и, не услышав в ответ ни одного слова, с чувством выполненного долга отправила детей заниматься делом. Когда те вышли из гостиной, Аурика пересела из-за стола на диван и удовлетворенно пробурчала себе под нос:

– Самостоятельности хотите?! Получите, дуры несчастные.

Больше всех расстроилась домработница Полина, молча выслушавшая от хозяйки все указания по поводу сокращения объема ее личных обязанностей по дому.

– Аурика Георгиевна, – чуть не плача спросила она, – вы, никак, уволить меня хотите? За что? Вроде я все делаю. Стараюсь. Так вы скажите, что не так…

– Не лезьте не в свое дело, Полина, – высокомерно заявила хозяйка, но потом раскаялась, пришла на кухню и, уставившись на заплаканную домработницу, объяснила, в чем дело, и даже пообещала повысить жалованье, невзирая на сокращение объема работы.

– Главное, – отметила Аурика Георгиевна, – не бросаться к ним по первому зову, а дать девочкам настоящей самостоятельности. Хотят есть – пожалуйста. Налить, подать – это ради бога. А вот убирать – не сметь! Пусть сами.

– Так перебьют же, – расстроилась Полина, видимо, подразумевая посуду.

– Ничего, – успокоила ее хозяйка. – Разобьют – уберут. Новую купим.

– А Валечка? – с мольбой в голосе поинтересовалась домработница, с ужасом думая о том, что лишит свою младшую воспитанницу привычной заботы.

– А эта – особенно, – приказала Одобеску, вспомнив коварный вопрос наследницы по поводу того, как будет участвовать во всем этом сама Аурика. – Слышишь меня, Полина?!

– Ну, как же, – всплеснула руками женщина, но тут же прикусила язык, увидев, как потемнело лицо хозяйки.

Первую неделю Аурика Георгиевна самолично следила за процессом и указывала перламутровым ноготком на обнаруженные ею недоработки. Увидев, что домработница перемывает за девочками посуду, она пришла в ярость и пообещала в очередной раз уволить Полину за то, что та осмеливается нарушать общие правила:

– Я сказала: сами!

– Так чтоб чисто было, – оправдывалась женщина. – Они ведь у вас не приученные.

– Не у вас, а у тебя! – шумела Аурика, не желая взять на себя ответственность за отсутствие женского воспитания. – Куда ты все время смотрела?!

Полина пугалась, опускала голову и тихо плакала.

– Что ты воешь?! – бросалась на нее хозяйка. – Что я тебе такого обидного сказала? Ничего не понимаю!

На самом деле Аурика прекрасно понимала неправомочность собственных претензий, но так ей было удобнее: всегда можно свалить свою вину на кого-то. И этим кем-то оказалась несчастная Полина. Это благодаря ей «дети оказались ни к чему не приспособленными»: «непонятно, за что деньги платили» и вообще, «куда смотрела».

– Никуда я не смотрела, – оправдывалась бедная Полина. – Че говорено было, то и делала, – жаловалась она Глаше – непререкаемому авторитету в области воспитания и домоводства.

– А ты не перечь, – успокаивала ее бывшая нянька Аурики. – Неделю-другую пошумит и успокоится.

Прогнозы Глаши были точнее, чем календарь майя. К концу второй недели бдительность Аурики Георгиевны притупилась, и на вопрос младшей дочери: «Мама, мне что? Парадный фартук тоже гладить?» – автоматически ответила: «Скажи няне – пусть приготовит». Валечка вытаращила глаза, бочком подошла к матери и очень осторожно спросила: «А можно?»

– Чего можно? – не поняла вопроса дочери мать.

– Попросить можно?

– Что? – снова поразилась Валечкиной глупости Аурика.

– Ниче, – ответила довольная девочка и понеслась на кухню, захлебываясь от желания отдать тысячу приказаний одновременно, потому что под подушкой была сложена кипа грязных трусов, а под кроватью стояла стопка грязных тарелок с остатками еды.

– Поля! – заговорщицки прошептала она няньке и обняла ту с неожиданной для семилетней девочки силой.

Полина крякнула и наклонилась к воспитаннице:

– Что, мое золотце?

– Поля! Мама разрешила, чтобы ты погладила мой фартук. Завтра – в парадной форме.

– Точно? – засомневалась домработница, памятуя разговор с хозяйкой, итогом которого стало медленная, но верная ликвидация порядка в доме. – Ой ли?!

– Ниче не «ой ли»! Сказала – можно.

Пока Полина обдумывала Валечкино поручение, первоклассница, пользуясь моментом, приволокла из комнаты грязные тарелки и, встав на цыпочки, чтобы дотянуться до нянькиного уха, озвучила еще одну просьбу по поводу трусов.

– Нет, – отрицательно покачала головой Полина. – Мама сказала.

– Ну, Полечка, ну, пожалуйста, – заканючила хитрая Валя и ткнулась в плечо своей худосочной няньке, отчего та еле удержалась на ногах.

– Уволит меня твоя мама, – вздохнула Полина, но выполнить просьбу пообещала.

Примерно по тому же пути пошли и остальные девочки, за исключением Наташи, давно испытывавшей чувство неловкости от того, что Полина возилась с ее девичьим бельем. Аля подобных чувств не испытывала в принципе, в этом смысле она была как-то странно безразлична и со спокойной совестью подкидывала, словно нечаянно и по привычке, бывшей няньке нехитрую работенку в виде небольшой постирушки или мытья забытой в раковине чашки. Трясущаяся от страха Полина тайком удовлетворяла не сформулированные девочками просьбы и всякий раз ждала момента, когда на ее бедную голову обрушится хозяйкин гнев. Но чем дальше уходила Аурика Георгиевна от начала их первого договора, тем слабее становился контроль за происходящим в доме. И уже довольно скоро великолепная Аурика, обнаружив на столе в гостиной тарелку с недоеденным пирожным, завизжала на весь дом от возмущения и призвала к себе Полину с целью устроить той очередную выволочку.

– В чем дело? – чуть слышно, но ледяным тоном произнесла хозяйка и ткнула пальцем на вопиющее, с ее точки зрения, безобразие.

– Аурика Георгиевна, – начала, заикаясь, оправдываться Полина. – Вы же сами…

– Что?! – задохнулась Аурика от возмущения.

– Вы же сами сказали: «Ничего не трогать».

– Мало ли что я тебе сказала?! – легко отказалась от своих слов Одобеску. – Ты думаешь, я плачу тебе деньги за красивые глаза? За то, чтобы возвращаться к себе домой и видеть этот беспорядок? Ты когда последний раз полы в детской мыла?

Полина опустила голову, понимая, что в сознании хозяйки произошла полная ликвидация прежнего сценария действий, о котором она либо забыла за ненужностью, либо изменила его до неузнаваемости.

– Я требовала от тебя просто ограничить помощь девочкам, а не забросить дом полностью. Готовить я и сама могу. Зачем тогда тебя держать?! Чтобы у меня портилось настроение, когда я вижу этот бардак?

Аурика перевела глаза на злосчастную тарелку, потом на растерянную Полину, отчетливо поняла, что перегнула палку, ну и, чтобы наверняка, решила дожать до последнего:

– Ты уволена, – объявила она домработнице. – Собирай вещи, Михаил Кондратьевич придет и выдаст тебе расчет. – Потом подумала и добавила: – Нет, не Михаил Кондратьевич! Я сама выдам тебе расчет и отпущу тебя на все четыре стороны без хороших рекомендаций.

– Аурика Георгиевна, – попробовала было вымолвить Полина, как тут же сникла под взором пламенных хозяйских очей. Похоже, сегодня госпожа Одобеску зашла так далеко в своих капризах, что из принципа не сделает ни одного шага назад. – Ну что ж, – она медленно развязала на себе фартук и тихо сказала: – Уволена – так уволена. Терять нечего. Без рекомендаций – так без рекомендаций. Только не думайте, Аурика Георгиевна, что я себе работы не найду. Найду. И без рекомендаций возьмут, как только узнают, что у вас работала. Так за такие деньги никто сейчас и работать не станет: четыре девчонки и дом, и все на мне. Вы, видать, думали, что я тут с вами нянчусь ради денег ваших? Да я приходящей по разным домам больше бы заработала! Прикипела я к вам, привыкла. За своих, вроде, считала. Думала, уж так с вами и доживу до старости. Валечке-то всего семь, нужна еще буду. Да и вы тоже – не век молодой будете! Вспомните еще! А и того хуже: позовете – назло не пойду!

Аурика Одобеску внимательно выслушала смелую речь прислуги, быстро сообразила, что раз та так заговорила, значит, и впрямь уйдет, не оглядываясь, – обижена потому что. И вместо того, чтобы показать рукою на дверь, как это обычно водилось, тронула Полину за плечо и с выражением презрения на лице поинтересовалась:

– Так ты еще и разговаривать умеешь?

– Э-э-эх, Аурика Георгиевна! – всплеснула руками женщина и, всхлипнув, направилась к себе собирать вещи.

– Я… тебя… пока… никуда не отпускала, – металлическим голосом проговорила Аурика и тут же добавила: – Вернись.

Полина и ухом не повела, растворившись в темноте коридора. Обнаружив, что на ее приказы никто не реагирует, Аурика в растерянности присела к столу, поковыряла пальцем засохшее пирожное, подцепила какую-то крошку и в задумчивости отправила ее себе в рот. То, что оказалось на языке, было какого-то невнятного вкуса, а очень хотелось сладкого, и она подумала было крикнуть Полину, чтобы та принесла ей шоколадных конфет, спрятанных от детей в буфете, но раздумала, вспомнив, что только что, буквально минуту тому назад уволила свою главную помощницу.

На душе скребли кошки. А в желудке – голод. И Аурика подумала о том, что неплохо бы и подкрепиться, но накормить ее теперь было некому, а это значит, что ей придется побеспокоиться о себе самой. И не только о себе, но еще и Михаиле Кондратьевиче, а также о детях. Перспектива вырисовывалась нерадостная. Настолько нерадостная, что в желудке перестало посасывать, зато во рту пересохло. Организм настойчиво сигнализировал своей хозяйке о том, что его жизнь находится в опасности. От этого Аурика стала сама не своя и даже пожалела о содеянном. Как сказал бы профессор Коротич, великолепная Аурика Георгиевна вошла в аналитическое состояние, сделала правильный вывод и через минуту скреблась в дверь Полининой каморки.

– Поля, – заискивающе протянула она за дверью. – Могу я войти?

Оскорбленная домработница не подавала никаких признаков жизни, но Аурика не рискнула открыть дверь и снова озвучила свою просьбу:

– Могу я войти?

Полина появилась на пороге и с вызовом ответила:

– А чё ж не можете? Чай, вы у себя дома.

– Полина, – Аурика Георгиевна тяжело вздохнула. – Я погорячилась.

Женщина внимательно смотрела в лицо хозяйке и ждала следующей фразы.

– Я погорячилась, – уже более уверенно произнесла та и сделала шаг вперед. – Ну, с кем не бывает? Ты же знаешь, у меня такой характер.

– У вас, Аурика Георгиевна, здесь у одной характер, все остальные, видать, без характера.

– Ты зря мне дерзишь, – Аурика дала слово держать себя в руках. – Я, между прочим, не просто так пришла.

– Ну, раз пришли, – сделала шаг назад Полина, – заходите.

Аурика вошла в комнату к домработнице и поразилась ее сходству с Глашиной. На одну минуту у нее даже возникло ощущение, что она оказалась в стенах отцовского дома, где до сих пор жила женщина, заменившая ей мать. Аурике стало неловко перед Полиной, и, не зная, что предпринять, она уставилась на стену, увешанную пожелтевшими фотографиями и, ткнув пальцем в первую попавшуюся, отстраненно спросила:

– Это кто?

– Мамка моя, – беззлобно ответила Полина.

– Такая молодая? – удивилась Аурика.

– Так это ж давно, когда она в девках ходила.

– А сейчас? Сейчас фотография есть?

– Нету, – строго ответила Полина. – Померла наша мамка. И батька помер.

– Так ты сирота? – подняла брови Аурика Георгиевна.

– Че ж это я сирота? У меня, чай, сестры есть. Семеро нас.

– Сколько?

– Семеро. Зинка, Верка, Тонька, Танька, Лидка, Ленка и я.

– Ты самая младшая?

– Нет. Я середняя.

– А сколько же тебе лет, Полина? – впервые за много лет жизни бок о бок заинтересовалась Аурика.

– Так столько же, сколько и вам. Сороковины в этом году.

Упоминание о том, что Полина ей по возрасту ровня, еще больше усугубили копошащееся внутри чувство вины. Аурика разом вспомнила свое детство, Глашу, отношение к ней Георгия Константиновича, и на фоне этих воспоминаний ее собственные придирки показались ей глупыми и никчемными до безобразия. Полная и роскошно одетая, она уселась на аккуратно застеленную пикейным покрывалом кровать и, склонив голову набок, вздохнула:

– А ты ведь не замужем. Мужчина-то хоть есть?

Полина смутилась и опустила голову.

– Да говори, не бойся.

– А я и не боюсь, – повела плечами домработница. – Есть, вроде как.

– Что это за «вроде как»?

– Ну так, Аурика Георгиевна, для здоровья, – с неожиданной открытостью ответила Полина и, заявив о себе как о женщине, почти сравнялась с Прекрасной Золотинкой в правах.

– Это хорошо, – одобрила ответ Аурика.

– Ну, не знаю, плохо иль хорошо. А все равно надо.

– Надо, – печально согласилась с ней Аурика. – Слушай, Полина, а если я попрошу тебя остаться, останешься?

– А хоть бы и останусь, – на удивление быстро продемонстрировала свою готовность к примирению обиженная хозяйкой работница.

– У меня же характер плохой, – напомнила ей Аурика.

– Так у вас он всегда такой, а то я не понимаю. Зато вы не жадная.

– Ты ж сказала, что больше могла бы зарабатывать?! – ввернула Аурика, намеренно оттягивая момент, когда ей придется сделать домработнице очередное предложение, а потом скрепить договор рукобитьем.

– Могла бы. Но вроде и вы с Михаилом Кондратьевичем не обижаете.

– Я прибавлю тебе пять рублей. Согласна?

– А чего ж не согласна?

– Но характер у меня не изменится, Полина. И работы меньше не будет.

– Так это понятно. Что ж, в первый раз, что ли?

– Ну… прости уж меня тогда.

– Да ладно вам, Аурика Георгиевна, – запричитала Полина. – Разве ж я жалуюсь? Ну, с кем не бывает. Покричала – остыла. Все равно ж вы – человек хороший. Добрый. А то, что нервная, так это понятно. Мыслимое дело: женщине столько работать и все в этих ваших институтах. И там дергают, и сям дергают, и домой придешь – беспорядок всякий. Полина недоглядела. Да и не могу я без вас. Столько лет… Девчоночки-то – как свои. Все ведь на глазах выросли. А уж Михал Кондратьевич – что за человек! Так что, как ни гоните – сама не уйду. Если уж только самолично сундук соберете – и вон, за порог.