Текст книги "Возьми меня с собой"
Автор книги: Татьяна Бочарова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
16
В воскресенье с самого утра устоявшаяся было зима вдруг начала чудить и куролесить. Столбик термометра за Лериным окном неудержимо пополз вверх с минусовой отметки, и к полудню достиг плюс пяти.
Белые, роскошные сугробы враз стали серыми и ноздреватыми, раскисли и потекли. Под ногами противно захлюпало, заморосил мелкий, унылый дождик.
Что было виной такого метеорологического сюрприза, сказать трудно: то ли глобальное потепление, постепенно наступающее по всему земному шару, то ли невесть откуда нагрянувший антициклон.
Однако в самом начале декабря неожиданно наступила самая настоящая весна, с оттепелью, плачущими сосульками и теплыми, сырыми ветрами.
В последующие дни зима, как бы опомнившись, стала пытаться возвратить утраченное господство, но не тут-то было: весна, наступившая не в свой черед, упорно не сдавалась, держалась намертво. Мокрая теплынь внезапно чередовалась с порывами ледяного ветра, с неба попеременно валил то снег, то дождь, повергая москвичей в недоумение по поводу того, как им одеваться и брать ли, уходя из дому, зонтик.
Настю хоронили во вторник. С утра Лера отвезла Машку к еще не родившей Светлане, сочтя, что гуляющий в общественном транспорте грипп два раза подцепить не удастся.
В актовом зале больницы собрался народ на гражданскую панихиду. На трибуну вышел главврач Ильин, маленький, седой как лунь, с висящим, точно груша, носом. Лицо его было совершенно серым, на лбу залегла резкая вертикальная складка. Он оглядел притихший зал, долго откашливался, затем произнес в микрофон:
– Граждане! Мы собрались здесь в этот горький, тяжелый день, чтобы почтить память нашей коллеги, безвременно и трагически погибшей медсестры Анастасии Матюшиной. Не хочется верить, что ее больше нет с нами, что ее юная жизнь оборвалась так внезапно и нелепо. Мы все скорбим вместе с родными и близкими Насти, выражая им глубокое соболезнование.
Лера слушала Ильина, и ей казалось, что все происходит не в реальности, а в каком-то страшном, бредовом сне. Во сне она видит стоящий у трибуны гроб и возле него истаявшую, как свечка, застывшую в прострации Настину мать.
Рядом с несчастной женщиной, закрыв лицо руками, стоит высокий, плечистый парень в солдатском кителе и черных начищенных ботинках. Тот самый Гошка, из-за которого Настя невольно все время нарушала трудовую дисциплину.
А позади них во всю сцену огромный, траурный портрет, с которого улыбается счастливая девушка с роскошной русой косой.
Этого не может быть. И все-таки это есть. Лера отчетливо видит людей, чьи лица искажены болью, а глаза устремлены на говорящего. Вон в самом центре первого ряда стоят девчонки-медсестры из их отделения, Настины подруги – Вера Колесникова и Рита Глухова. Обе плачут, не сдерживая слез. Вон чуть левее Лена Сокова – опустила глаза, комкает в руках платок. Вон санитарки, Галочка, Надюша и Варвара Никитична, сбились тесной группкой, о чем-то переговариваются, тихонько, еле шевеля губами. Сколько раз они все трое вместе с Настей дымили на этом злополучном балконе, перемывая кости всем в отделении.
Чуть позади и поодаль стоит Анна. Ее красивое, яркое лицо напряжено, она то и дело судорожным движением подносит руку к сумке, – очевидно, ей мучительно хочется достать пачку сигарет и закурить. Рядом с ней Наталья. На голове у нее черный платок, тот самый, в котором она была в церкви, кисти рук опущены вдоль тела, спина ссутулилась.
Ближе всех к Лере стоит Максимов – она видит, как ходят у того на скулах желваки. Лицо у него замкнутое, суровое, даже злое. Страшное лицо. Как будто бы он посылает вызов неведомым силам, которым было угодно, чтобы Насти не стало.
Лера почувствовала, что больше не может тут находиться. Не может слышать слова, которые, несмотря на искренность говорящих, кажутся ей всего лишь словами, лишенными смысла и оттого еще более несправедливыми, лишними, банальными.
Она пробралась через толпу к выходу, тихо скользнула за дверь. Не вызывая лифт, поднялась на этаж вверх, в свое отделение.
Здесь царила необычайная тишина. Те из больных, которые чувствовали себя сносно, ушли в зал, на панихиду, остальные, тяжелые, лежали по палатам. Из персонала осталась только дежурная медсестра, Валя Бойко, сидевшая за столом на посту.
Лера медленно шла по коридору, по которому еще три дня назад бегала Настя, весело стуча своими каблучками. Без определенной цели она брела, понурив голову, глядя себе под ноги, иногда машинально касаясь рукой крашенной масляной краской стены. Так, не поднимая глаз, она дошла до восьмой палаты и остановилась как вкопанная.
Перед ней стоял Андрей. Живой и невредимый, только заметно осунувшийся.
Лере показалось, что она с ума сойдет от счастья. Он здесь, рядом с ней, только руку протянуть и можно дотронуться, можно обнять, уткнуться лицом в его плечо. И нет рядом ни грозного рыжего Юрика, ни отвратительных белых стен реанимации, ни капельниц – ничего, что бы напоминало о ее страшной ошибке.
Сердце сжалось от нежности и боли: такой красивый, такой близкий, родной, желанный, как она могла так долго его не видеть!
Она сделала шаг ему навстречу и остановилась в нерешительности, наткнувшись на его взгляд, холодный, отчужденный.
– Здравствуй, – тихо сказала Лера.
– Здравствуй. – Он так и стоял – неподвижно, скрестив руки на груди, глядя куда-то в сторону, мимо нее.
– Тебя перевели из бокса?
– Только что.
– Как ты себя чувствуешь?
– Хорошо.
Она и не ожидала другого ответа. Если уж в реанимации, находясь на грани между жизнью и смертью, он говорил, что все нормально!
– Слава богу, что хорошо. – Лера ласково улыбнулась.
– Я слышал, у тебя из-за меня неприятности, – по-прежнему избегая глядеть ей в глаза, проговорил Андрей.
– Из-за себя, – поправила она. – Все только из-за меня самой. Меня отстранили, ждут комиссию, будут разбираться.
– Я хочу сказать, – он на мгновение замялся, – я… не в претензии к тебе. Жаловаться не буду, ты не волнуйся.
Почему-то вместо радости Лера почувствовала острую боль и обиду. Тон Андрея был таким сухим, официальным, он точно проводил жесткую границу между тем, что было раньше, и тем, что будет сейчас, навсегда зачеркивая их прежние отношения.
Правы оказались обе, и Наталья, и Анна: они теперь чужие друг другу, он для нее просто больной, она для него – врач, и только. И ничего для него не значит та ночь, ровным счетом ничего.
– Спасибо. – Лера кивнула, изо всех сил стараясь ничем не выдать охватившего ее отчаяния.
– Не за что. – Андрей пожал плечами и, ничего больше не сказав, повернулся и скрылся в палате.
Лера осталась одна посреди коридора. Сидящая за столом Валя с любопытством смотрела в ее сторону.
Лера ощутила, как нарастает в ней отвращение к самой себе. Он ее и знать не хочет, а она бегает за ним как привязанная, ушла с панихиды, покинула Настю!
Она стремительно зашагала назад, почти бегом миновала пост, выскочила из отделения, спустилась вниз, во двор. Там уже стояло в ожидании несколько ритуальных автобусов. У одного из них прохаживалась взад-вперед Анна, беспрестанно дымя сигаретой.
Лера медленно приблизилась к ней.
– Куда исчезла? – остановилась та, с подозрением оглядывая подругу.
– Так, – уклончиво ответила Лера.
Анна понимающе кивнула.
– Я тоже не выдержала. – Она поежилась на промозглом ветру, натянула капюшон дубленки на голову. – Ну и погодка! То все течет, чуть не весна, то холодрыга! Васильича видела?
– Да.
– Страшное дело! Он же самолично дежурил в субботу. Говорят, за полчаса до того, как это произошло с Настеной, очередной нагоняй ей давал. Орал на все отделение. Представляешь, каково ему теперь? – Анна передернула плечами и выкинула окурок в грязь.
Лера живо представила себе недавно виденное в зале лицо Максимова и кивнула.
Из больницы медленно стал выползать народ и молча рассаживаться по автобусам.
– Пошли, – позвала Анна. – А то мест не хватит.
Желающих проводить Настю в последний путь действительно оказалось много, терапевтическое отделение ехало почти в полном составе. В отделении дежурили лишь Валя и старенькая Полина Михайловна, побоявшаяся ехать на кладбище по причине слабого сердца.
Перед Анной и Лерой уселась Наталья. Лера видела впереди ее сгорбленную спину, поникшие плечи и вспоминала, как та вечно ссорилась с Настей, без конца шпыняла ее, контролировала. Тоже небось мается теперь, может, даже чувствует себя виноватой.
Все они виноваты, все без исключения. Каждый в отделении наблюдал за Настиными фокусами на балконе, у всех сердце замирало, и никто не остановил ее, не одернул, только смеялись да пальцем у виска крутили. Вот и досмеялись.
Автобус долго ехал по шоссе и наконец медленно, неуклюже свернул с Кольцевой автодороги. Вскоре впереди показалась металлическая ограда кладбища, старухи с яркими букетами искусственных цветов, еще автобусы, ожидающие окончания траурной церемонии.
Настина мать, тихо сидевшая впереди, внезапно громко зарыдала. Лера снова, как во время телефонного разговора с ней, почувствовала приближающуюся дурноту и невольно вцепилась в рукав Анны.
Автобус фыркнул и остановился. Четверо мужчин подхватили гроб, понесли. Сзади под руки вели мать Насти.
Морось сверху все усиливалась, лица у людей стали мокрыми, и невозможно было разобрать, слезы это или потоки странного, декабрьского дождя.
Почти рядом с Настиной могилой хоронили какого-то отставного военного. Стояла толпа, тромбоны и валторны тянули мрачную, выворачивающую душу мелодию, и это принудительное, неизбежное соседство с чужим горем было особенно тягостным.
Лера в отупении смотрела, как рабочие опускают гроб с Настей в могилу, как с глухим стуком летят на крышку комья земли, и обреченно думала о том, что в ее жизни не осталось ничего светлого, чем можно было бы жить. Ничего, кроме Машки.
Зачем вообще нужна эта жизнь, такая чудовищно несправедливая, такая жестокая, полная коварства, не прощающая никаких, даже самых невинных, ошибок?
Лера попыталась представить себе, что Насти нет, никогда больше не будет, что она не сумеет увидеть ее, коснуться, заговорить с ней.
И не смогла. Такое просто не умещалось в ее сознании. Ей казалось, что в яму опустили лишь пустую Настину оболочку, ничего общего не имеющую с настоящей, живой Настей, а сама она где-то рядом, поблизости, такая же, как всегда, слегка чудаковатая, рассеянная, иногда резкая, но доверчивая и искренняя.
Именно о такой сестренке мечтала Лера все детство, именно ее нашла она в Насте. Нашла, чтобы потерять навсегда.
Печальная церемония завершилась, аллея постепенно опустела. Куда-то пропали все, Анна, Наталья, девчонки из отделения. Лера обнаружила, что стоит у могилы одна. Очевидно, на нее снова нашел столбняк, когда, погрузившись в себя, полностью отключаешься от реальности, не замечаешь окружающего.
Она медленно побрела к выходу. В насквозь промокших сапогах чавкала вода, холодные струйки стекали за воротник, волосы прилипли ко лбу и щекам.
Лера долго плутала по аллеям, пока не добралась наконец до ограды. Очевидно, она сильно задержалась, потому что автобуса уже не было. Лера направилась к остановке рейсового автобуса, который будет, наверное, не скоро, судя по малому количеству людей под козырьком.
Сзади резко взвизгнули тормоза. Она обернулась и увидела голубой, заляпанный грязью «Вольво», остановившийся, не доезжая до нее пару метров. Равнодушно скользнула взглядом по автомобилю и хотела идти дальше, но в это время дверца распахнулась и из салона вылез Максимов. Он был без кепки, в расстегнутом пальто, его мокрые волосы казались совсем черными.
– Валерия Павловна! – Он вгляделся в неподвижное Лерино лицо, крепко взял ее за руку. – Стойте.
Она попробовала освободить ладонь, но он не выпускал.
– Подождите? – Максимов встал перед Лерой, загораживая ей дорогу. – Ну, куда вы в такой дождь? Вы ведь вся мокрая, автобус уехал, вас не могли дождаться. Я специально остался, садитесь, довезу вас. Хотите, до самого дома?
– Нет. – Лера отрицательно покачала головой, продолжая упорно выдергивать руку из цепких пальцев шефа.
– Вы же простудитесь. – непривычно мягко произнес Максимов. – Перестаньте, не делайте глупостей! Валерия Павловна? Лера! – Он обнял ее за плечи, слегка встряхнул. Лера почувствовала себя в его руках тряпичной куклой: не было больше ни сил сопротивляться, ни гнева, ни отвращения, ничего. Только тупая пустота и равнодушие. – Девочка моя, – горячим шепотом быстро заговорил Максимов, – посмотри, до чего ты себя довела! Милая моя, на тебе лица нет, глядеть больно. Почему ты решила, что я твой враг? Я… у меня… – Он запнулся, судорожно сглотнул и проговорил совсем тихо: – У меня на свете никого нет дороже тебя. Слышишь, никого! Я же люблю тебя, дурочка, правда люблю, говори, что хочешь, все сделаю! Ну!
В его голосе Лера с изумлением услышала настоящую нежность и волнение. Перед глазами все плыло в серой пелене дождя, уплывало далеко, далеко: Настя, Андрей, ее тоска по нему, его холодный, чужой взгляд, сухой, равнодушный тон…
В памяти лишь настойчиво звучали слова Анны: «Он за себя, а ты за себя. И за Машку».
Анна права. Ради Машки она должна пойти на это. Все равно Андрею она не нужна, так что теперь терять? Не будет позорного расследования, она вернется к больным, сможет нормально работать.
Он хочет защитить ее, этот странный, загадочный человек, стоящий сейчас так близко, так страстно сжимающий ее в своих объятиях. Так пусть защитит. Ведь у нее нет никого, кто бы мог защитить ее, помочь забыть о том, что произошло в последнее время, успокоить.
– Все забудется, – словно в ответ на ее мысли, тихонько говорил Максимов, баюкая Леру, точно ребенка. – Все будет нормально, никто тебе и слова не скажет, я обещаю тебе, обещаю…
Он уже сажал ее в машину, удобней устраивая ее безвольное, податливое тело на сиденье, заботливо вытирал платком ее мокрое лицо, ласково грел замерзшие руки в своих ладонях.
Тихо, почти беззвучно заработал двигатель, машина плавно тронулась и понеслась вперед, оставив далеко позади себя промокших и продрогших старушек с венками, ограду, автобусную остановку.
17
Они двигались по каким-то улицам, бесконечно заворачивали, ползли по узким переулкам и вновь выезжали на широкое шоссе, вливаясь в мощный поток машин. В салоне было тепло, тихо-тихо звучала из динамика какая-то спокойная, ласковая скрипичная мелодия.
– Куда мы едем? – спросила Лера. Местность за окнами была абсолютно ей не знакома, она понимала, что дом остался далеко в стороне.
– Ко мне. – Максимов выкинул за окно недокуренную сигарету, слегка покосился на Леру, улыбнулся краем губ.
– А жена?
– Обижаешь. – Его улыбка стала шире. – Думаешь, у меня одна квартира? Придется потерпеть еще чуть-чуть запах бензина – это далековато, почти на самом краю Москвы.
Зато вид – залюбуешься! – Он наклонился к Лере, слегка коснулся губами ее волос, и она, как в своих снах, явственно ощутила запах его одеколона.
Не зря, значит, видела она эти сны, им суждено было сбыться, стать явью.
– Хорошая квартирка, – задумчиво проговорил Максимов. – Хочешь, она будет твоей?
– Незачем. – Лера слегка отвернулась от него, нарочито внимательно глядя на мелькающие за окном бесчисленные магазины и торговые палатки. – Мне и дома неплохо.
– Погоди, – усмехнулся он, – посмотришь, потом станем спорить.
Вид у него был спокойный и какой-то умиротворенный, тон непривычно мягкий, беззлобный, лишенный всегдашней язвительности и назидательности.
Лера прикрыла глаза. Мыслей не было, одна пустота. Ни сожаления, ни раскаяния. Напротив, стало легко, будто исчезло что-то главное, делающее ее тем, кем она была, и она переродилась, стала холодной, трезвомыслящей и абсолютно бесчувственной.
«Вольво» свернул с магистрали на очередную улочку, проскользил вперед несколько десятков метров и затормозил у новой кирпичной многоэтажки.
– Приехали. – Максимов вылез и распахнул перед Лерой дверцу.
Подъезд поразил ее чистотой. Они поднялись на четвертый этаж. Максимов повернул в замке ключ, и глазам Леры предстала просторная, великолепно отделанная прихожая.
Он помог Лере снять пальто, дождался, пока она стащит мокрые сапоги, и мягко подтолкнул вперед, в глубь квартиры.
Такого она действительно не ожидала, хотя и видела, что дом из престижных, дорогих новостроек. Лера надеялась увидеть типичную, в меру благоустроенную хату, которую обыкновенно держат состоятельные, регулярно погуливающие на сторону мужья для своих внесемейных развлечений.
Однако перед ней была просторная, со вкусом отделанная квартира, только-только после грандиозного ремонта. Большая комната и кухня объединялись посредством прорубленной в стене арки в единую гостиную-столовую, в маленькой располагался уютный спальный гарнитур. Тут же в углу стоял рабочий стол, заваленный бумагами и небольшой, дубовый секретер.
Стены, оклеенные светлыми обоями с искрящимися, золотыми прожилками, украшали многочисленные картины, явно оригинальные, авторские работы.
Мебель, ковры, шторы на окнах – все было новым с иголочки, радующим глаз красотой, качеством и безупречным вкусом.
– Ну как? – Максимов с удовлетворением смотрел на Леру, невольно шокированную всем этим великолепием.
– Шикарно, ничего не скажешь. – Она пожала плечами, прошлась по толстому, шелковому ковру до середины гостиной, остановилась перед огромным креслом.
– Отдыхай, – предложил Максимов, – я принесу тебе горячего чаю – погреться. Хочешь, включи телевизор, – он протянул ей пульт от здоровенного, стоящего на полу «Sony» и скрылся в коридоре.
Лера опустилась в кресло. «Интересно, если у него здесь так, то как же тогда дома?» – мелькнула у нее мысль. Она и не подозревала, что шеф настолько обеспечен. Вместе с тем богатство Максимова оставляло ее совершенно равнодушной.
Лера попыталась представить себе, что станет хозяйкой этих хором, переедет сюда жить, разумеется вместе с Машкой. Почему-то теперь она была убеждена, что Максимов не трепался, когда обещал подарить ей квартиру. Она чувствовала, что каким-то чудесным образом вдруг получила власть над ним, власть сильную, безраздельную, которой не помеха даже наличие у шефа семьи.
Однако осознание всего этого не вызывало у Леры никаких эмоций. Внутри по-прежнему был мертвенный холод.
Вошел Максимов, держа в руках небольшой поднос с чайником, чашкой и розеткой с вареньем.
Варенье оказалось малиновым, домашнего приготовления, точь-в-точь такое, какое варила Лерина мать. Рядом с розеткой на блюдечке лежали две продолговатые белые капсулы.
– Выпей, – кивнул на них Максимов. – Тебе нужно как следует расслабиться.
– Что это? – Лера недоверчиво взяла таблетку кончиками пальцев. – Наркотик?
– Да бог с тобой! – засмеялся Максимов. – Я не собираюсь тебя травить какой-нибудь гадостью. Это новейшее успокоительное, в продажу почти не поступает, стоит бешеных бабок. Глотай, не опасайся, я же сказал, что я тебе не враг.
– Да нет, я не боюсь. – Лера спокойно выдержала его пристальный взгляд. Чего ей бояться? Хуже, чем есть, все равно уже не будет. Она решительно сунула капсулы в рот, проглотила, запила из чашки.
– Ты, наверное, торопишься? – серьезно спросил Максимов, садясь рядом, в соседнее кресло. – Тебе нужно к дочке? Где она, в саду?
– Нет. У знакомых. Я могу оставить ее там до завтрашнего утра.
– Отлично. – Он слегка нагнулся к Лере, осторожно и нежно тронул рукой за щеку, повел пальцами по подбородку, шее. Снова до нее долетел знакомый, терпкий запах его туалетной воды.
Руки и ноги постепенно стали наливаться свинцовой тяжестью. Она распространялась от конечностей вглубь, по всему телу, сковывая его, точно парализуя. Веки слипались, комната тонула в каком-то дрожащем мареве.
«Таблетки, – вяло подумала Лера. – Неужели, так быстро?»
Максимов встал, подхватил ее на руки, понес. Она не чувствовала ничего, кроме желания спать, закрыть глаза, вытянуться, расслабить ставшие чугунными руки и ноги.
Это был один из ее снов, тот, в котором шеф был с ней рядом, совсем рядом, трогал ее, гладил, целовал, его горячее дыхание обжигало ее тело, делая его безвольным, послушным в сильных, уверенных руках.
Только на этот раз Лера не пыталась проснуться, чтобы прервать кошмар, наоборот, покорно погружалась в него все больше и больше, стараясь совсем отключиться от реальности, впасть в забвение, в полное беспамятство.
Постепенно она перестала видеть свет. Страстный шепот Максимова, его порывистые движения, настойчивые прикосновения – все слилось в одну жаркую, темную волну, накрывшую Леру с головой, утопив остатки ее сознания.
