Текст книги "Бэль, или Сказка в Париже"
Автор книги: Татьяна Иванова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)
ГЛАВА 15
Егор долго не мог уснуть в эту ночь. События прошедшего дня мелькали перед его мысленным взором. Ему виделось то радостное, в счастливых слезах, лицо Яны при встрече с дочкой, то испуганное, бледное лицо Григория, его трясущиеся руки. И снова лицо Яны. Он чувствовал прикосновение ее мокрых соленых губ к его щеке, нежное, беззащитное и такое приятное. А потом… Потом перед ним проплывали хмельные искрящиеся глаза, притягивающие к себе его взгляд и излучающие помимо ее воли запрятанный в самую их глубину призыв. «Призыв ли? – волнуясь, задавал себе вопрос Егор. – Но с какой стати?! Нет, этого не может быть!» – пытался он убедить себя, будто отрицание этого замеченного им факта ставило запрет на его ответные чувства.
Неожиданно зазвонивший мобильник заставил его вздрогнуть.
Флер! Конечно, кто же еще может бодрствовать в это время суток! Он не звонил ей уже три дня. «Обиделась, наверное!» – подумал Егор и потянулся к подоконнику, на котором лежал телефон.
– Алло! Эгор!
– Здравствуй, любимая! – ответил он. – Прости, что не звонил.
– Что случилось? Я волновалась.
– Да я просто закрутился.
– Закрутился? – В голосе Флер послышались нотки обиды.
– Понимаешь, у меня дед в больницу попал.
– Что с ним?
– Предынфарктное состояние!
– О! Мне очень жаль!
– Флер?
– Да, дорогой?
– Ты только ничего не говори моим родителям, хорошо?
– Да!
– Сейчас его перевели в палату, и дело идет на поправку, так что им совсем ни к чему лишний раз волноваться.
– Да, Эгор, я все поняла!
– Как тебе отдыхается, Флер?
– Хорошо, но без тебя так скучно! Когда ты думаешь возвращаться?
– Теперь и не знаю! Все зависит от здоровья деда.
– Я буду ждать тебя, Эгор, и скучать!
– Жди, но старайся побольше развлекаться! Зачем скучать на отдыхе?!
Попрощавшись с Флер, Егор отключил телефон и, шумно вздохнув, откинулся на подушку.
Стоило ему закрыть глаза, перед его мысленным взором снова возник образ Яны. Теперь он видел, как она подносит к губам бокал с коньяком, держа его в обеих ладонях, чтобы теплом усилить аромат напитка. Взгляд его скользнул к плечам, к лицу, на котором глаза сияли не то от радости, не то от коньяка!
И тут вспыхнуло чувство вины перед Флер.
– Нет! Об этом даже думать не следует! – строго сказал он себе.
Сон упорно не шел. Егор встал, зажег светильник, подошел к старинному дедовскому трельяжу и открыл один из верхних ящиков. Там лежал добытый им в Петербурге архив. Покопавшись в желтых потрепанных бумагах, он вытащил дневник Софьи и, открыв его на первой попавшейся странице, принялся читать.
«Сегодня Р.П.А. был грустен. И я не могу объяснить это. Ведь три дня назад мы были с ним так счастливы!»
– Любовь, любовь, любовь! – Егор шумно вздохнул. – Нет более сладостного коварства, как сказал древний поэт! Кто же такой этот загадочный Р.П.А.?
Он закрыл дневник и принялся расхаживать с ним по комнате, а потом бросил его на кровать и направился в прихожую. Зачем, спрашивается? А чтобы посмотреть в глазок и увидеть хотя бы дверь Яниной квартиры.
ГЛАВА 16
Духом творящий – таким должен быть человек искусства. А коль не творит он духом своим, рвущимся наружу и страстно желающим воплотиться в творении его, а всего лишь идет на поводу своего умения, превращается он тогда из творца в самого обыкновенного ремесленника.
Николай Степанович Ордынцев, художник-портретист по призванию, занявшись одной только иконописью, в последнее время стал заметно сдавать. И проявлялось это не только в работе, но и в здоровье, ибо дух его начал чахнуть, как побег, лишенный света.
– Что-то папенька к столу не идет, – нетерпеливо воскликнула Софья и послала Пелагею справиться о причине его отсутствия.
Обед, и так уже затянувшийся почти на час, никак не мог начаться без хозяина. Домочадцы, сидящие за столом, с нетерпением поглядывали на источающие аппетитный пар щи, холодные закуски, расставленные на столе, заставляли то и дело проглатывать голодную слюну.
Вернулась перепуганная Пелагея и сообщила, что барин лежит в постели, чего никогда с ним к этому часу не бывало.
– Я, Софья Николаевна, окликнула его, а он ничегошеньки мне не ответил!
Пелагея, умолкнув, взялась за кончик платка, подвязанного под подбородком, принялась нервно его теребить.
Софья и Алексей Спиридонович тотчас же поспешили в спальню Николая Степановича. Он лежал недвижимо, накрытый одеялом почти до самого подбородка.
– Папенька! – тревожно окликнула его Софья и, не дождавшись ответа, на цыпочках приблизилась к постели.
Николай Степанович был без чувств, однако сердце его достаточно ритмично билось. Проверив это, Алексей Спиридонович самолично, из экономии времени на объяснения с бестолковой прислугой, поспешил в конюшню и велел конюху Максиму немедленно отправляться за доктором. Доктор, прибывший вскоре, определил состояние больного как «удар» и, влив ему в рот какие-то лекарства, принялся приводить в чувство. Николай Степанович скоро очнулся, однако состояние его после этого случая в корне изменилось. Речь стала вялой, движения медлительными, а левая рука и вовсе непослушной, двигающейся с трудом. Отчаянию его не было предела, и он, забросив работу, бесцельно слонялся теперь по дому, изливая копившийся от безысходности гнев на домашних. Его старшая дочь Елена, жившая с семьей в подмосковном родовом имении мужа, по просьбе Софьи перебралась с сыном на Мытную. Сестра решила, что пребывание в доме малолетнего племянника Алешеньки в какой-то степени повлияет на поведение Николая Степановича и усмирит его гневные вспышки. Отчасти так и получилось, однако длилось это совсем недолго, и вскоре не только Софья, но и Елена в полной мере ощутила отеческий гнев.
Однажды в доме Ордынцевых появился некий человек, которому суждено было внести свою лепту в восстановление здоровья Николая Степановича. Муж Елены, отставной офицер Уваров Вячеслав Дмитриевич, привез его к ним на Мытную и представил как своего бывшего сослуживца – поручика Ратникова Павла Андреевича. Поручику было тридцать два года. Он обладал завидной внешностью, но был не только статен, высок и красив, но к тому же необыкновенно обаятелен в общении, умел располагать к себе людей, несмотря на свой молодой возраст.
Павел Андреевич в первый же вечер рассказал родственникам Ордынцева, каким образом сам излечился от тяжелой болезни, восемь лет назад повергшей его в состояние частичной парализации после неудачного падения с лошади.
– Мой дядя, помещик Пеструхин Арсений Павлович, философ и мыслитель, много лет назад путешествовал по Индии да так и застрял там аж на целых шесть лет, – начал он свое повествование. – А дело было вот в чем! Прослышал он от местных жителей о неких таинственных монахах, проживающих в долине Тибетских гор, и о том, что монахи эти обладают силой, способной прямо-таки до чудес бороться с болезнями всякими. А еще будто бы те монахи способны омолодить человека особой физкультурной системой, заклинаниями, которыми пользуются издревле. Запали дяде моему в душу эти рассказы, и принялся он тогда за поиски монахов, потратив на это занятие около полутора лет.
Поручик прервал свой рассказ и, затянувшись послеобеденной сигарой, закинул ногу на ногу, расположившись повольготней в большом кресле.
– Ну и что же, удалось вашему дяде отыскать этих монахов? – спросила его Софья.
– Конечно, удалось! Он никогда не отступал от задуманного, не найди он их через полтора года, мог бы этим заниматься и еще в течение многих лет! Одним словом, монахи за усердие, проявленное дядей, приняли его в монастырь и со временем приобщили ко многим своим премудростям. Постигать науку тибетских монахов ему пришлось около шести лет, после чего он, обновленный не только физически, но и морально, благополучно вернулся в свое родовое имение под Рязанью. Применяя тибетскую науку, дядя вылечил тогда множество людей в своих краях, а вот опыт его перенять никому не удалось. Не то ленивы были ученики, не то маловерами оказались, ведь лечение проходило не только посредством каких-то особых физических упражнений, но прежде всего внушением, мыслительным, волевым усилием.
– Ну и что же было дальше? – с придыханием, невольно обратившим на себя внимание окружающих, спросила Софья, лишь только поручик сделал небольшую паузу в своем рассказе. Ей не столько хотелось узнать дальнейшее, сколько обратить на себя внимание понравившегося офицера, заставить его заинтересоваться своей персоной.
– Случилось вовсе непредвиденное! – Павел Андреевич тяжело вздохнул. – На учениях я упал с коня и сделался малодвижным. Родители повезли меня к дяде в Рязанскую губернию. Он занимался мною ровно два дня. На третий же рано утром появился Данила Сомов, один из сыновей соседского помещика и ближайшего друга дяди. Он принялся умолять его отправиться с ним взглянуть на его молодую жену, которая занемогла пару недель назад, и недуг не смог объяснить ни один из трех осматривавших ее докторов. Дядя конечно же согласился и, оседлав коня, отправился вместе с просителем в его имение. Однако путь их оказался недолгим. Вскоре мой дядя, смертельно раненный, непонятно каким усилием воли заставил себя снова сесть в седло и вернуться назад. Лишь только он приблизился к имению, как тут же упал с коня, потеряв сознание. Слуги перенесли его в дом. Произошедшее никто не смог потом объяснить. Говорили, что жена Данилы, молодая красивая княгиня Ольга, была невестой грузинского князя Георгия Тамази, с которым она познакомилась на отдыхе в Гурзуфе. Безумно влюбленный в княгиню князь был очень ревнив, и эта его сумасшедшая ревность охладила пыл невесты, Ольга отдала предпочтение влюбленному в нее с детских лет Даниле Сомову. Грузинский князь после этого пообещал, что непременно его убьет. Данила тогда посмеялся над неудачливым ревнивцем и не придал никакого значения угрозам, но именно в тот день, когда они с дядей отправились в его имение, их догнали незнакомые всадники и без каких-либо объяснений произвели несколько выстрелов. Данила был убит на месте, а дядя смертельно ранен. Конечно, доказательств вины Георгия Тамази не было, но любому было ясно, что это дело рук ревнивца.
Дядя очнулся только спустя час и тут же слабым голосом попросил, чтобы ему подали перо и бумагу. Получив требуемое, принялся было писать, однако рука не слушалась его. Он попросил свою старшую дочь Ксению писать под диктовку. Послание его предназначалось тибетскому монаху, от которого он когда-то принял учение и которого называл Великим Ламой. Дядя просил его принять меня на лечение в монастырь, так как по причине своего смертельного ранения не имеет возможности оказать мне помощь. Закончив диктовать, он подробно объяснил, каким образом следует добираться до монастыря, и через сутки скончался.
Спустя три дня после его похорон родственники повезли меня в Индию. Ах, каким далеким показался мне тогда этот путь, я с отчаянием думал, что ему никогда не будет конца. Мы останавливались на отдых в каких-то убогих селениях, где могли предложить лишь скуднейшую пищу, вроде рисовых или ячменных лепешек, спать приходилось на жестких топчанах, покрытых грубой циновкой, а то и прямо на полу. Когда мы оказались в горной местности и где уже не было человеческого жилья, мы и вовсе ночевали в пещерах.
Монастырь находился на высоком берегу извилистой реки. Неширокая тропа вела круто вверх, далее через небольшой перелесок, а потом уходила в каменистые скалы. На подходе к монастырю нас встретили несколько лам, мы передали письмо дяди и принялись терпеливо дожидаться решения, расположившись на каменных ступенях, высеченных прямо в пологой скале. Ответ Великого Ламы не заставил себя долго ждать. В сопровождении монахов мы направились в монастырь.
Меня отвели в небольшую комнату и уложили на топчан, сказав, чтобы я отдыхал и не беспокоился о своих родственниках, которые расположились в соседнем помещении. Спустя пару часов явился сам Великий Лама. Это был крепкий высокорослый мужчина с проницательными черными глазами, седой, особо обращал на себя внимание волевой, выдающийся немного вперед подбородок. Он поговорил со мной на ломаном французском всего несколько минут, а потом как-то внезапно реальность исчезла из моего сознания, и я, по всей видимости, погрузился в глубокий долгий сон. Долгий потому, что, когда я очнулся и спросил, где мои родственники, дежуривший возле меня лама сообщил, что они отправились назад еще вчера утром.
О своем лечении, которое проводил Великий Лама, подробно рассказывать я не стану. Боюсь, что это может всех вас утомить, скажу только, что было оно совсем необычно, состояло в основном из физических упражнений, грубого массажа, гипноза и приема лекарственных трав.
В монастыре я пробыл около четырех лет, завел среди тибетцев множество друзей, в некоторой степени освоил местный язык.
– И я вполне могу это подтвердить, – прервав речь друга, сказал Вячеслав Дмитриевич. – Не далее как вчера воочию видел его тибетского друга, прибывшего погостить, и слышал, как они общались на незнакомом мне языке.
– А что же вы не привезли его с собой? – спросила Елена.
– Он только что с дороги, Елена Николаевна, и должен отдохнуть после столь утомительного путешествия. Но я обещаю, что непременно познакомлю его с вами.
– О! – воскликнула Софья. – Мы как раз устраиваем бал в следующую субботу в честь именин моего мужа. А что, если нам пригласить вас вместе с вашим тибетским другом? Или он совершенный дикарь и не может участвовать в таких мероприятиях?
– Софья Николаевна! – укоризненно заметил Алексей Спиридонович, покачав головой, и, извиняясь за жену, виновато улыбнулся.
– А что? По-твоему, люди, живущие в горных лачугах, устраивают светские балы? – невозмутимо возразила Софья.
– Этот человек не дикарь, Софья Николаевна, – сказал Павел Андреевич. – Он, напротив, очень образован, получил образование в Англии. Ку-Льюн, так его зовут, является дальним родственником Великого Ламы, и тот, обнаружив в свое время в мальчике большие способности, отправил его учиться, чтобы потом с его помощью нести в мир тибетские знания. Ку-Льюн – человек двоякого воспитания, с одной стороны, он совершеннейший тибетец, от рождения привыкший к аскетическому образу жизни, а с другой – европеец, воспринявший светские правила общения.
– Ну что ж, тогда нам тем более интересно с ним познакомиться.
– Я очень благодарен за приглашение, но пока ничего не знаю о планах Ку-Льюна.
– Что ж, – сказала Софья, – тогда мы приглашаем вас одного, Павел Андреевич, правда, Алексей?
Алексей Спиридонович согласно кивнул:
– Приходите непременно, Павел Андреевич! Я буду рад вас видеть.
– Так что же вы хотели предложить папе, Павел Андреевич? – спросила Елена.
– Частичная парализация именно в той степени, в которой она сейчас присутствует у Николая Степановича, вполне может быстро исчезнуть, я настоятельно рекомендую ему отправиться в Тибет на лечение и предлагаю свое посредничество. Ведь я не только друг вашего мужа, но и преданный поклонник художника Николая Степановича Ордынцева. Думаю, вернувшись из Тибета, он еще не единожды порадует нас своими новыми работами.
Николай Степанович в самом начале беседы вроде бы и не слушал рассказчика и даже, облокотившись на подушки, подремывал в свое послеобеденное удовольствие. Однако теперь он сидел в кресле выпрямившись и даже подался немного вперед, внимая каждому слову Павла Андреевича. В его глазах, буравящих гостя, светилась надежда. Всем стало ясно, что уговаривать его отправиться в Тибет им не придется.
ГЛАВА 17
Когда приходит любовь, в какой момент? Разве может объект ее атаки определить то мгновение, после которого все вокруг озаряется ярким светом? Она приходит без спроса, вдруг, становится самым главным. Напрасно сопротивляться ей. Где уж там! Это никому не под силу!
За Яной оставался обещанный ужин, и в назначенный день Егор, с нетерпением ожидавший его, не мог сосредоточиться на чем-то другом. Он даже не поехал к деду, ограничился телефонным звонком, справившись о его самочувствии. Однако до семи вечера надо было как-то убить время, и Егор, хоть и без охоты, принялся за уборку квартиры. Это занятие не мешало его внутренней борьбе, которую он вел с новым для него чувством, занимаясь в общем-то самообманом.
«Я ей абсолютно не нужен! – говорил он себе. – Она приглашает меня на этот ужин только из благодарности! Да и как же иначе? Разве кто-то поступил бы по-другому на ее месте?»
Но тут накатывала волна воспоминаний, не давая забыть призыв, который он прочел в ее глазах.
«Ну и что? Что из этого? – убеждал он себя. – Она тогда немного выпила, расслабилась! И у нее, помимо ее сознания, на какой-то момент могло возникнуть обыкновенное сексуальное влечение к мужчине. Почему я должен думать, что этот призыв имел отношение именно к моей персоне? Да как знать, может, его прочел бы тогда в ее глазах любой другой мужчина, окажись он на моем месте!»
«Сексуальный призыв? Ну и ладно!» – Он мысленно представил Яну в своих объятиях, и чувство, доселе не сравнимое ни с каким другим, обожгло его, опалило.
«Нет! – тут же сказал он себе. – Это подло! Это было бы подло с моей стороны. Воспользоваться минутной слабостью женщины, которая только что похоронила мужа. И наверняка любимого. Конечно, любимого! Он почувствовал зависть к Володе. – Фу! Какая чушь! – подумал он, поймав себя на этой мысли. – Я завидую ее мертвому мужу! Какая чушь!»
– Не чушь! Я и правда ему завидую! – сказал он вслух и нажал на клавишу пылесоса.
Яна в это время суетилась на кухне. Она рано утром, рискнув оставить спящую Машеньку, обежала пару ближайших магазинов и вернулась домой с полными сумками продуктов. Меню она продумала накануне вечером и теперь принялась воплощать задуманное. Запеченная курица в специях и сливках – для получения корочки особо аппетитной румяности – основное горячее блюдо. Салатики. Совсем понемногу! Два или три? Лучше три. С крабами и красной фасолью, с грецкими орехами, брынзой и чесночком. И еще один – на десерт – фруктовый, с коньяком и толчеными фисташками. Ну, рыбные нарезочки, бутербродики с икрой – это само собой, конечно. Пирог. Яблочный, из слоеного теста.
Праздничный ужин… Несвоевременно, конечно. Ведь еще не прошло и сорока дней после смерти Володи. Яна тяжело вздохнула, сама не зная отчего, то ли скорбя по Володе, то ли сожалея по поводу несвоевременности ужина, который ей хотелось устроить. Конечно, хотелось! Ведь она так устала от всего этого кошмара. Устала… Легко сказано! Егор… Каким образом она еще может его отблагодарить?
Одним словом, затея с ужином была ею стопроцентно оправдана, а угрызения совести отметены. Теперь она пребывала в приподнятом настроении.
– Так! – Яна взглянула на часы. – Без четверти пять. Стол, можно сказать, готов. Машка накормлена. Пора и собой заняться. А что надеть?
Яна в раздумье остановилась перед открытым гардеробом. Ей очень шло короткое облегающее вечернее платье-стрейч, темно-синее, с глубокими вырезами на груди и спине. Она покрутила его перед собой и с сожалением призналась, что это было бы слишком. Такому искушению нельзя поддаваться. Яна принялась лихорадочно перебирать вещи, вспоминая, что еще ей особенно идет. Вот! Короткая кожаная юбочка и голубая с серо-бежевыми разводами кофточка! Вырез тоже ничего, глубокий, рукав три четверти. Элегантно и в то же время почти по-домашнему! Она приложила кофточку к лицу и взглянула на себя в зеркало. Вполне освежает! Вполне! Надо только наложить в тон серые тени, слегка, едва заметно!
Она достала два комплекта своего лучшего нижнего белья, черный и бежевый. Какой надеть? И тут же, усмехнувшись своей глупости, в отчаянии плюхнулась на кровать.
«Ну какая разница! С ума сошла? На что я рассчитываю?» Это был первый в течение суетливого дня осознанно возникший в ее голове вопрос.
Яна загрустила. Она не пыталась в чем-то себя уличить или устыдить, да и что, собственно, произошло? Ничего преступного! Пока… А ведь она хотела бы! Почему не признаться в этом самой себе? Да, она шла к этому с самого первого дня, как увидела Егора на кухне в полосатом халате, а может, даже и раньше, еще тогда, когда был жив Володя и она впервые услышала от Егора Алексеевича о приезде внука. Только не отдавала себе в этом отчета. Не ради же праздного любопытства она всякий раз прислушивалась к переговорам соседа с той, американской, стороной по телефону! Она-то шла, а что толку? Егору зачем все это нужно? У него ведь там невеста. Невеста!
– Понимаешь ты это или нет? – строго, с душевным надрывом, спросила она у себя.
– Господи! Уже половина седьмого, а я сижу в неглиже, слюни распустила!
Она стремительно вскочила с кровати, схватила черный комплект белья, отметив, что он все-таки лучше, надела колготки, юбку, кофту и через несколько минут уже предстала перед зеркалом с расческой в руках. Уложив волосы, принялась разглядывать себя со всех сторон. И тут ей что-то не понравилось. Что-то было не так! То ли кофта придавала лицу бледность, то ли сама она побледнела от волнения. Решив, что виновата все-таки кофта, снова помчалась к гардеробу.
…Яна предстала перед Егором в открытой, песочного цвета летней футболке. И не прогадала, ибо он сочетался с цветом ее светло-карих, охваченных возбужденным блеском глаз.
– Привет! Проходи! – сказала она, открыв дверь.
Его взгляд мгновенно вобрал в себя ее всю, с головы до ног, и тупо замер на трех свободных крючках стоящей прямо за ней вешалки.
– А я вино купил. Французское, сухое. Две бутылки, – сказал он, обретя дар речи, словно сбросил свое внутреннее напряжение на эти металлические крючки.
– Здорово! К курице со сливками в самый раз!
Они прошли в комнату. Маша, стоящая возле кресла с игрушками, увидев Егора, заулыбалась. Он подошел к девочке, опустился на корточки:
– Привет! Как ты?
Он нежно потеребил белокурые кудряшки.
– На! – Девочка доверчиво протянула ему резинового слоненка.
– Спасибо! – сказал Егор, принимая игрушку.
– На!
И Маша принялась поочередно передавать ему весь игрушечный арсенал, лежавший в кресле. Однако после того как последняя игрушка перекочевала в руки Егора, девочка решила забрать свое добро назад.
– Вот так мы и играем! – сказала Яна. – Свое отдаем только понарошку.
И она, забрав из рук Егора оставшиеся игрушки, положила их в кресло. Этот жест, нарушивший приятное течение игры, обидел Машу, она состроила недовольную рожицу и собралась заплакать.
– Маш! Ну, ты что?
Яна достала из шкафа большую фарфоровую златокудрую красавицу куклу и протянула ее дочке.
Глаза девочки тут же засияли.
– Пошли, а то курица совсем остынет! – сказала Яна Егору. – С этой куклой она будет заниматься теперь до самого сна.
– Ничего себе! – восхитился Егор, увидев накрытый стол. – Курица с таким сопровождением! Ты рискуешь недосыпанием!
Яна удивленно вскинула брови.
– Мой сон никогда не страдает от вкусной пищи! – засмеялась она. – Если мне от нее хорошо, то и ему тоже!
– Я к тому, что мы до утра с этим можем не справиться! – уточнил Егор.
– Тогда придется отсыпаться днем! Не зря же я так старалась! Прошу! – Она указала на стул, сама же уселась напротив, так, чтобы ей со своего места было удобно вставать и выходить на кухню. Егор, потянув носом, зажмурился от удовольствия, потом взял бутылку и протянутый Яной штопор. Пока он откупоривал вино, Яна раскладывала закуски. Егор произнес первый тост за нее, за хозяйку, и они выпили. Вино оказалось великолепным.
– Где ты его купил? – спросила Яна.
– На Арбате, вчера, когда возвращался от деда.
После второго бокала они оба расслабились, и Яна произнесла тост за геройство Егора.
– Знаешь, а ты ведь с самого детства ходил у меня в героях! – призналась она, хотя вовсе не собиралась этого говорить. Но раз уж так получилось, стала рассказывать ему о своих детских фантазиях.
– Вот удивительно! – сказал Егор. – В детстве ты думала обо мне, а как только я приехал, на нас свалились все эти неожиданные события. Сначала пропал дед, потом Маша и, наконец, картина «Бэль»!
– Картина «Бэль»? – удивилась Яна.
– Да! Мне ведь тоже хотелось бы ее отыскать! И даже очень! Это, как сказал бы сейчас дед, наш семейный долг! Только он еще не в курсе, что к ее исчезновению имеет отношение твой муж.
– Что? Что ты говоришь, Егор, почему это ваш семейный долг?
– Потому что эта картина принадлежит кисти художника Ордынцева Николая Степановича, который приходится самым что ни на есть родным прадедом моему деду по линии матери! То есть прапрапрапрадедом лично мне! И твой муж знал об этом. Дед рассказал ему о картине, и не только о ней, но и о двух других, находящихся в коллекции француженки Ла-Пюрель.
– Потрясающе! – воскликнула Яна. – Оказывается, только я ничего не знала!
Егор улыбнулся:
– Надеюсь, теперь я восполнил этот вопиющий пробел?!
– И не надейся! Теперь ты должен рассказать мне все, что знаешь сам.
– Хорошо! – согласился Егор. – Дед, собственно, и вызвал меня сюда из-за этих картин.
И он рассказал Яне о планах Егора Алексеевича, о предстоящей поездке в Париж.
– Да! – выслушав его, вздохнула Яна. – История интересная! И надо же такому случиться, чтобы Володя похитил именно вашу семейную реликвию! Ну просто нарочно не придумаешь! Куда ж он мог ее деть? Как ты думаешь, она когда-нибудь найдется?
Егор пожал плечами:
– Не знаю, но очень хотелось бы! – Он налил себе вина. – Давай за это выпьем!
Хмельное вино расковывало их все больше и больше, а рождающееся обоюдное чувство все настойчивей заявляло о себе. «Сейчас бы включить музыку да потанцевать с ним! Но нельзя, траур», – подумала Яна и, представив себя танцующей с Егором и даже мысленно ощутив его руки на своей талии, опустила глаза, чтобы скрыть охватившее ее желание.
А у Егора при взгляде на Яну каждый раз перехватывало дыхание, во рту пересыхало, заставляя то и дело прикладываться к бокалу с вином.
«Ну, почему? Почему! Почему? – с отчаянием задавал он себе один и тот же вопрос. – Если бы только этому ничто не мешало… Если бы… Но, увы!»
И тут, как всегда в самый неподходящий момент, издал предательский сигнал мобильник Егора позывные Флер.
«Вот уж совсем некстати, – подумал Егор, – и зачем только я его взял с собой! Дурацкая привычка! А не ответить неудобно. Как не ответить на звонок?! Перед той же Яной и неудобно!»
– Алло, Эгор! – запело в трубке нежным голосом Флер.
– Да! Привет!
Тон его был напряженным, отдающим официальностью, и Флер почувствовала это.
– Ты… Ты чем-то занят? – растерянно спросила она, явно не ожидая такого сухого приветствия.
– Нет!
– А мне показалось, что мой звонок не вовремя! Может, ты на унитазе, дорогой? – Флер засмеялась со сдерживаемой нервозностью.
Егор улыбнулся:
– Ты почти угадала!
– Что значит – почти?
– У нас с дедом канализация засорилась.
– Серьезно?
– Серьезно!
– И что же?
– В таких случаях приходят сантехники, дорогая.
– А ты им помогаешь?
– Да! В России это случается!
– Не может быть! – Флер снова засмеялась, только теперь уже свободно и от души. – Ну извини, не буду тебе мешать. Ты перезвонишь мне?
– Конечно, перезвоню, только попозже, о’кей?
– О’кей, о’кей! – весело откликнулась Флер.
«Только Флер могла поверить такой нелепой отговорке», – подумал Егор с привычной нежностью к невесте. Он отключил телефон и взглянул на Яну. Она с напряжением, которое не успела скрыть, смотрела на него.
– Что? Что такое?
Егора охватила радость: «Да ей, похоже, это совсем не безразлично!»
Яна опустила глаза:
– Это твоя невеста?
– Угу!
– Как ее зовут?
– Флер.
– Она красивая?
«Ты во сто крат лучше! – хотелось крикнуть ему, и он даже не почувствовал при этом вины перед Флер, но сказал:
– Красивая.
Без восхищения, без гордости, без теплоты, так, словно сообщил это как факт.
Яна встала. Она чувствовала, что еще минута, и уже не удастся скрыть боль, сжавшую ее сердце.
– Пойду Машку спать уложу.
– Мне уже уходить? – обреченно спросил Егор, лицо его при этом погрустнело.
«Какая же я дура!» – подумала Яна и улыбнулась, облегченно вздохнув.
– Зачем? У меня еще пирог на десерт! Я очень расстроюсь, если мои кулинарные способности останутся недооцененными!
Егор расцвел улыбкой вслед уходящей Яне, встал из-за стола и направился к полкам с книгами и фотоальбомами.
– Яна, – окликнул он ее, – я пока фотографии посмотрю, можно?
– Конечно! – ответила она.
Они расстались, когда время перевалило за полночь. Их чувства, загнанные внутрь, так и не смогли вырваться наружу.
– Пока! – сказала Яна у порога. А глаза молили – не уходи!
– Пока! – ответил Егор с таким видом, словно его посылали на закланье, – ступил за порог и тихо притворил за собой дверь.
Он медленно приблизился к своей квартире и остановился. «Что же мы делаем? – подумал он. – Что же мы делаем! Зачем заставлять себя с этим бороться? И мне, и ей? Зачем?! Что за глупости! От чувств не уйдешь! От таких чувств! – уточнил он с упором на слово «таких» и решительно направился к двери Яны. Но вдруг… Его взгляд уперся в то место, где совсем недавно стояла крышка гроба. Он увидел ее сейчас так отчетливо, словно наяву. Фиолетовую, с православным золотым крестом, обшитую черными матерчатыми воланами по краю. Егор усмехнулся. – Вот он, пункт-контроль, через который мне сегодня никак не пройти!» – сказал он и, опустив голову, побрел к себе.
А Яна смотрела в глазок, и ее сердце, только что, при приближении Егора, стремившееся вырваться наружу от счастья, медленно усмиряло свой сумасшедший стук. Передумал! Передумал!!! Она повернулась к двери спиной и, прислонившись к ней, замерла в безнадежном отчаянии.
Они не виделись и не общались четыре дня. Конечно, Яна могла бы пригласить Егора к себе под любым предлогом, если бы… Если бы она то и дело не видела перед собой его скорбно согнутую удаляющуюся от ее двери спину. И сердце стонало. Металось: позвать не позвать. Яна боялась своим поступком все испортить. «Наивная, что испортить? Да у него ко мне, может, и нет ничего!» Но сердце тут же говорило, что есть. Интуиция влюбленной женщины говорила ей, что она просто не может ошибиться.
На пятый день она не выдержала. Решила – приготовлю борщ и голубцы, позову его на обед под предлогом вечного недоедания, ведь живет один, без деда. А там! А там посмотрим…
Однако Егор пришел к ней сам, не дождавшись приглашения. Она как раз заворачивала фарш в капустные листья.
– Привет! – сказал он, сияя улыбкой.
«Надо же, как кстати! – обрадовалась Яна. – Теперь будет считаться, что на обед он сам напросился!»
– А я как раз обед приготовила, – проговорила она, – ну, почти приготовила, может, составишь мне компанию?
– А что у тебя на обед?
