Текст книги "Бэль, или Сказка в Париже"
Автор книги: Татьяна Иванова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)
Лечение Николая Степановича, проходящее вполне успешно, перемежалось теперь его работой, до которой он дорвался наконец, как изголодавшийся путник до еды.
Портрет пастушка он писал в течение четырех месяцев, с трудом выкраивая время, которое почти полностью съедало лечение и физические упражнения. Однако по истечении этого срока, когда Великий Лама, порадовавшись результатам его оздоровления, умерил-таки интенсивность своей лечебной практики, художник принялся за его портрет.
Сначала все шло довольно гладко, ибо въевшиеся в память Николая Степановича черты Сю-Алыма, которые он наблюдал ежедневно в течение десяти месяцев, запечатлеть было вовсе не сложно. Однако как только дело дошло до глаз Великого Ламы, Николай Степанович понял, что не в состоянии их изобразить. Он совсем не знал этих глаз, несмотря на то что видел их ежедневно. Он не знал, что в них скрывается за теми семью печатями, которые Великий Лама тщательно оберегал. И тогда художник принялся исподволь наблюдать за Сю-Алымом, надеясь поймать и удержать в памяти то главное, что так необходимо для портрета. Однако не тут-то было! Великий Лама словно наложил табу на эту главную часть своего лица, Николай Степанович не мог прорваться через запретную черту. Художник огорчился, ибо не в его правилах было изображать пустые оболочки человеческих лиц без отображения их внутренней сути. Ведь без этого, самого главного, настоящего портрета получиться никак не могло!
И вот когда окончательно расстроившийся Николай Степанович решил, что оставит эту несостоявшуюся работу, к нему вдруг пришло озарение. Он вспомнил лицо Сю-Алыма в момент гипноза. Оно пробилось сквозь гипнотическую завесу, как несмелый солнечный луч сквозь нахмурившуюся тучу, и художник, увидев глаза Великого Ламы в тот момент, понял наконец, что его мучило все это время.
– Вот! – сказал он себе. – Вот когда его глаза были тем, что они есть на самом деле! Именно в тот момент в них светилась душа Сю-Алыма!
Николай Степанович увидел это только теперь и очень обрадовался своему открытию. Он всю ночь напролет простоял у холста и только под утро, когда его уставшие до изнеможения ноги стало покалывать застойными мурашками, с великим удовольствием прилег на кровать и уснул.
Портрет Сю-Алыма ему удалось закончить довольно быстро. Великий Лама был изображен во время проведения совета лам в главном монастырском зале, восседающим на высоком, похожем на трон стуле. Взгляд его, несущий в себе всю мудрость мира, был устремлен вдаль, словно там, в этой далекой дали таилось нечто такое, что придавало ему силы вершить свои великие деяния.
Лечение Николая Степановича приближалось к концу, когда его рука вновь потянулась к мольберту, чтобы изобразить ту, которая завладела его сердцем. Молодость Бэль, ее непосредственность и чистота делали девушку абсолютно открытой для глаз великого художника. А чувство любви, окрылявшее его творчество, во сто крат увеличивало вдохновение. Он изобразил Бэль в тот момент, когда она перепрыгивала через небольшой горный ручей. Николай Степанович часто наблюдал ее за этим занятием, всякий раз не переставая удивляться той легкости, с которой ей удавалось это делать. На картине был зафиксирован момент прыжка девушки с полуоборотом назад. Так, словно ее кто-то случайно окликнул, заставив повернуть корпус и голову на зов. И вопросительный, удивленный взгляд Бэль был устремлен на этого кого-то. Черные, длиною до пояса вьющиеся волосы девушки хаотично подлетали вверх вместе с легкой белой накидкой из тончайшей кисеи, накинутой на ее плечи, увлекая за собой и подол широкой цветастой юбки, которая оголяла щиколотки босых ног. Распростертые руки Бэль напоминали взмах птичьих крыльев, помогающих вынесенному вперед бедру совершить этот прыжок – полет над ручьем. Вечернее предзакатное солнце окутывало тонкий стан девушки розовеющими лучами, зеркально отражая легкий пурпур в бегущем потоке воды, и, вторя художнику, откидывало тень парящей над ручьем Бэль на ближайшую горную гряду.
Николай Степанович нанес последний штрих и положил кисть на мольберт.
– Вот и все! – сказал он себе, окидывая свое творение пылающим, полным любви взглядом. – Теперь я смогу любоваться тобой сколько угодно!
…После исчезновения картин обстановку в доме можно было назвать траурной, и тон этому трауру задавал убитый горем Николай Степанович. Он плохо ел, похудел и осунулся, в отношении к родным снова то и дело вспыхивало раздражение. В руках опять появилась трость, а легкость походки исчезла, он стал сутулиться. Одним словом, из него уходила жизнь, вдохнутая Тибетом. Близкие были удручены таким его состоянием, а особенно Софья. Она и сама осунулась от переживаний за отца, да и как ей было не переживать, если источником этих переживаний являлась она сама.
«Ах, Павел Андреевич, Павел Андреевич! Что же мы наделали! – сокрушенно думала она, заламывая руки, никак не ожидая такой реакции отца на пропажу картин. – Ах, чует мое сердце беду! Беду неминуемую! Это убьет папу, а потом и меня. Но я-то ладно, сама виновата в своей греховной судьбе, мне поделом! А вот папа! Господи! И теперь уже ничего нельзя изменить, разве только признаться ему в своей вине? Будет еще хуже! Как сможет он перенести предательство любимой дочери? Это добьет его окончательно!»
Когда Софья согласилась выполнить просьбу Ратникова, она не показалась ей такой коварной, она не взяла в расчет того, что картины эти были дороги отцу как сама жизнь, особенно «Бэль», из-за которой он сокрушался больше всего, и что с их потерей он мог потерять жизнь! «Что тут такого? – думала тогда Софья. – Ведь папа постоянно прощался с какой-нибудь из своих картин. Он обычно после завершения работы вывешивал картину в гостиной, а потом, по прошествии времени, когда находился подходящий покупатель, продавал ее. И потом, он ведь иногда писал на заказ, заранее зная, что это его творение и вовсе не задержится в доме! Конечно, он будет переживать, но именно из-за того, что они украдены, а потом утешится, написав другие, ведь он теперь полон новых творческих сил и уже принялся за очередную работу».
Ей казалось, что осуществление плана Ратникова реализовывало все ее мечты. Она находилась в таком любовном угаре, что считала возможным покинуть мужа, уехать за границу и навеки соединиться там с любимым.
– Понимаете, Софи! – убеждал ее Павел Андреевич. – У нас с вами нет другого выхода! Ну, скажите, кто даст нам открыто любить друг друга здесь, в России? Или вы хотите, чтобы наши отношения всю жизнь были таковы, как теперь? А если нам захочется завести семью, ребенка? Конечно, мне досталось от отца кое-какое состояние, но для нашего с вами будущего этого недостаточно.
Боже мой! Как трепетало ее сердце от этих слов! И как она сама хотела ребенка, которого Бог все еще не дал ей до сих пор! А тут – семья, ребенок, да еще от него! А цена-то – всего лишь три отцовские картины!
– И слава богу, что нашелся такой человек, который готов заплатить за эти картины огромную сумму, – убеждал ее Павел Андреевич. – Мы сможем купить дом в Англии, и там любовь наша не будет иметь преград!
Он дал ей на раздумье неделю. И она, заглушая тревожный голос сердца любовными грезами, согласилась.
План был прост. Софья должна была усыпить дворецкого сильным снотворным, имитировать ограбление дома, глубокой ночью вынуть картины из рам и запрятать их в своей комнате, а потом, воспользовавшись удобным случаем, передать их Павлу Андреевичу.
Осуществить первую часть плана для нее оказалось несложно, ибо в тот момент она еще не почувствовала всей серьезности этого мероприятия и щемящих укоров совести. Но когда дело дошло до снятия картин, она испугалась. Ее трясло как в лихорадке, руки не слушались, она несколько раз укололась о гвозди, торчащие в рамках. «Что ты делаешь, что творишь?!» – больно кричало ей сердце, когда дело дошло до картины «Бэль», но она продолжала начатое, понимая, что отступать теперь уже поздно: дворецкий лежал у двери, первые две картины небрежно валялись на полу и вернуть их на место уже не представлялось возможным. Но главное – Ратников! Ведь после этой переживаемой ею пытки ее ждала его любовь.
Спрятать картины не составило труда. В последние два года у них с мужем уже были отдельные спальни: Софья постоянно ссылалась на недомогание. Свернув картины в рулон, она положила их за шкаф, который стоял в углу ее комнаты и который заранее был ею немного отодвинут от стены, а сверху забросала остатками материи от шитья, которые якобы на время были положены швеей на шкаф и случайно за него упали.
Передача картин произошла через четыре дня. Софья уложила картины между приготовленными для переделки платьями и, не доверяя никому из слуг, самолично повезла атрибуты своего гардероба к портнихе. Дом портнихи находился в Столешниках, около трактира, за которым был небольшой пустырь. Там и поджидал Софью Павел Андреевич Ратников со своим тибетским другом Ку-Льюном. Подъехав к месту, Софья отправила своего кучера в трактир, дав ему на выпивку.
– Иди в трактир, Максим. Я, пожалуй, задержусь, – сказала она, неимоверно обрадовав охочего до выпивки Максима.
«Стук, стук!» – радостно подпрыгнуло сердце, как только она увидела любимого. Павел Андреевич, едва заметно улыбнувшись ей, поспешил навстречу, однако, как было условленно, прошел мимо. Ах! Как он был хорош! Его напряженное лицо выдавало волнение и оттого казалось строгим, серьезным и более мужественным, чем всегда.
«Не волнуйся, любимый! – подумала в порыве непомерного обожания Софья. – Я сделала все, как ты хотел! Только ради тебя! Только ради тебя и нашей любви!» Тут, не успев еще изменить одухотворенного выражения лица, которое возникло от этих мыслей, она встретилась глазами с идущим вслед за Ратниковым Ку-Льюном. Ее радость померкла, ибо тибетский друг Павла Андреевича одарил ее холодным насмешливым взглядом.
«Конечно, он заметил, как я смотрела на П.А., – расстроилась Софья, то ли оттого, что застеснялась своего любовного порыва, невольным свидетелем которого оказался этот человек, то ли от его холодности, а значит, непонимания и неприятия их с П.А. любви. – Да бог с ним! – тут же сказала она себе. – Ему и впрямь нас не понять! Где ему!» И вновь счастливо заулыбалась своим сладострастным мыслям.
На Ку-Льюне была серая в крапинку ситцевая рубаха-косоворотка, синие шаровары, заправленные в кирзовые сапоги, и стеганая черная безрукавка. Одним словом, по замыслу, чтобы не обращать на себя особого внимания, он был одет как обычный кучер. Поравнявшись с ней вплотную, Ку-Льюн, не меняя выражения глаз, лениво растянул губы в приветственную полуулыбку, Софья кивнула ему в ответ.
«Как только мы соединимся с П.А., тут же уберу от него этого типа, – подумала она. – Уж больно он неприятный, да к тому же постоянно толчется возле П.А., лишний раз лишая возможности общения наедине, что и так случается не часто».
Павел Андреевич, а за ним и Ку-Льюн проследовали к Софьиной коляске и, забравшись в нее, неспешно двинулись вниз по Столешникову. Пока Ку-Льюн погонял лошадей, Ратников занимался изъятием картин из Софьиных тайников. Покончив с этим довольно быстро, он скрутил их в рулон и заложил в самый обыкновенный холщовый мешок, затянув его бечевкой. Вся эта операция заняла не более получаса, и, развернув лошадей, они отправились назад. Поравнявшись с пустырем, Ку-Льюн остановил лошадей, дав высадиться Павлу Андреевичу со своей ношей, а сам проехал дальше, чтобы поставить экипаж Софьи на прежнее место именно таким образом, как первоначально поставил его Максим. После его ухода Софья, собрав в охапку свои платья, отправилась в дом портнихи.
Операция по похищению картин была завершена самым наиудачнейшим образом, но Софья не находила себе места, видя чудовищное состояние отца, и, как вскоре выяснилось, ее переживания не ограничивались только беспокойством об отце! Когда картины попали в руки Павла Андреевича, в их с Софьей отношениях все стало меняться. Возлюбленный Софьи сначала исчез, заставив ее терзаться в мучительном ожидании. И только спустя три недели ограничился весточкой, переданной ей инкогнито, в которой сообщалось, что в его планах по передаче картин произошли непредвиденные изменения, связанные с его долгим отсутствием. Затем он нагрянул к ним в дом и утешил Софью обещанием, что уже в скором времени отправится в Англию, в предместье Лондона, чтобы подобрать дом. А пока обещал привезти обручальное кольцо, как залог своей любви. Но кольцо все как-то не покупалось, поездка в Англию откладывалась под тем предлогом, что Павел Андреевич получил лишь часть денег за картины, для покупки дома этого недостаточно, а сам возлюбленный все реже и реже наведывался в Москву. Его любовный пыл явно стал убывать, и это наводило Софью на мысль о том, что вся его любовь к ней была мнимой. Однако она всякий раз убеждала себя в обратном, вспоминая счастливые минуты любви. И так продолжалось около трех месяцев, пока Софья однажды случайно не узнала об истинном положении вещей.
Это случилось в день рождения Николая Степановича, в его шестидесятилетие. По такому случаю было решено устроить бал. Павел Андреевич и его тибетский друг конечно же были приглашены. Правда, в Москве находился пока только один Павел Андреевич, а Ку-Льюн должен был вернуться из Парижа как раз в день означенного торжества. Павел Андреевич приехал вовремя и сообщил, что его друг явится немного позже, ибо он только что прибыл в Москву и ему нужно привести себя в порядок. Ку-Льюна особенно ждал Вячеслав Дмитриевич. Ввиду катастрофически ухудшающегося здоровья тестя он надеялся, что Ку-Льюн сможет осмотреть Николая Степановича, побеседовать с ним и порекомендовать эффективное лечение. Ведь, что ни говори, он был племянником великого Сю-Алыма и ему были известны многие методы тибетского целительства.
Встретившись с Софьей, которая не видела своего возлюбленного уже более полутора месяцев, Ратников нежно пожал ей руку и в очередной раз попросил прощения за то, что осуществление их плана откладывается. Софья же, сердце которой затрепетало при одном только его прикосновении, ничего ему на это не ответила, не упрекнула, не показала вида, что обиделась. Она просто-напросто боялась потерять остатки надежды, которой только и жила в последнее время. Странная все-таки вещь – самообман! Если удается победить даже неопровержимые доводы разума и лишить человека способности управлять своей волей.
За ужином Софья с придыханием следила за каждым жестом П.А., благо, что в этот раз рядом не было мужа. Он находился на лечении в Кисловодске и не мог помешать. В самый разгар ужина прибыл Ку-Льюн. Софья была поражена тем, как изменилось лицо ее возлюбленного, лишь только он увидел тибетского друга. Щеки П.А. вспыхнули румянцем, в глазах появился блеск. Подобный блеск никак не мог вспыхнуть в глазах мужчины при виде другого мужчины, пусть даже и самого преданного, надежного друга. Такой взгляд, по мнению Софьи, мог быть предназначен только женщине, причем горячо любимой! Ах! Да что ж это такое?! Софья услышала тревожные удары своего сердца, интуитивно почуяв неладное. Она пыталась прогнать одолевающую ее тревогу, но вдруг ощутила, будто между этими двумя промелькнуло нечто, направленное против нее. Возникло такое чувство, что она – третий лишний, ибо их объединяло нечто не принадлежащее ей. «Фу! Какая чушь! – упрямо сказала она себе. – Ну если бы это была женщина, тогда понятно! Нет, нет! Он просто слишком сильно привязан к Ку-Льюну как к другу, и может быть, даже чересчур! – принялась она всячески убеждать себя, стараясь погасить возникшее помимо ее воли подозрение. – Я просто ревную его к этому Ку-Льюну, как всякая любящая женщина ревнует своего возлюбленного к его друзьям, к службе, к общению со всякими другими людьми, к солнцу, к небу и вообще ко всему на свете, что отнимает у него время для общения с ней!» – вынесла она оправдание гамме своих тревожных, мечущихся чувств и постаралась успокоиться.
Ку-Льюн подошел к столу и уселся на предложенное Вячеславом Дмитриевичем свободное место, после чего, наполнив бокал, произнес тост в честь именинника.
– Николай Степанович, дорогой! Позвольте выпить за ваше здоровье, за ваше неиссякаемое творчество, а также за ваш превосходный дом и за всех, кто теперь здесь находится!
…Бал был в самом разгаре, а Павел Андреевич еще ни разу не пригласил Софью на танец. Он то и дело с кем-то разговаривал. Сначала, довольно долго, с Ку-Льюном, потом с Николаем Степановичем, потом с Еленой и Вячеславом Дмитриевичем, потом снова с Ку-Льюном. Софье же ничего не оставалось, как ловить его нечаянно брошенный в ее сторону взгляд и делать при этом свой взгляд как можно более призывным. Елена через некоторое время подошла к ней и осыпала упреками.
– Соня! Да ты с ума сошла! – сказала она сестре как можно тише. – Отведи, наконец, от него глаза!
– С какой это стати? – с вызовом спросила Софья.
– Но ведь заметно же! Мне кажется, ты смотришь на него до того неосторожно, что это видят все окружающие!
– Это можешь видеть только ты, потому что знаешь, в чем дело! Ах! И зачем я тебе об этом рассказала! Ты ведь теперь замучаешь меня своими замечаниями!
– Дело совсем не в этом, Соня! Я бы заметила твое к нему пристрастие независимо от того, знаю об этом или нет. Во всяком случае, на сегодняшнем балу точно заметила бы! Ты же просто пожираешь его глазами!
– Ну и пусть! – упрямо ответила Софья.
В этот момент Елену позвал Вячеслав Дмитриевич.
– Сейчас иду! – воскликнула Елена и ответно махнула ему рукой. – Соня, я все же прошу тебя, будь сдержанной! – сказала она сестре напоследок. – По-моему, и Вячеслав Дмитриевич обратил внимание на твои взгляды.
«По-твоему! – возмутилась в душе Софья. – Так я и поверила! Ты просто не знаешь, как меня заставить отказаться от этого, и придумываешь всякую ерунду! Да твоему мужу только и дел на сегодняшнем балу, что следить за пылкими взглядами свояченицы!»
И Софью одолела жгучая злоба на сестру. Эта злоба, предназначенная совсем другому, которого Софья никак не желала признавать источником своего озлобления, нашла объект, давший возможность выплеснуться. Софья сорвалась с места и направилась было вслед за Еленой, чтобы ее отчитать. Правда, за что, она еще и сама не знала, но ей так захотелось сказать сестре что-то обидное, уязвить ее, сделать такой же несчастной, как и сама она в этот момент. Однако случая выпустить пар не представилось. Елена разговаривала с мужем и его друзьями.
– Ладно, потом! – с желчной угрозой пробормотала Софья.
Павел Андреевич в это время танцевал с пожилой седовласой дамой, Малюковой Тамарой Федоровной.
«Ну наконец-то дело дошло и до танцев!» – с облегчением подумала Софья, надеясь, что следующий танец П.А. непременно подарит ей. На какое-то время ее отвлекли вопросы гостей:
– Как дела, Софи?
– Как Алексей Спиридонович? Давно ли писал из Кисловодска?
– Какова теперь погода на юге?
Когда кончилась музыка, она увидела, что Павел Андреевич услужливо вел Малюкову к креслам. Софья хотела направиться в его сторону, рассчитывая перехватить и напроситься таким образом на следующий танец, однако Павел Андреевич, усадив дородную даму на место, направился к выходу, даже не обернувшись. Софья занервничала и решила последовать за ним, но в это время заиграла музыка, и ее пригласил на вальс их сосед князь Волошин.
«Фу-ты!» – раздраженно подумала Софья, но, присев в легком реверансе, положила руку на плечи своему немолодому уже кавалеру.
– Софья Николаевна, чем вы так озабочены? – спросил Волошин.
– Да бог с вами, Андрей Петрович! С чего вы взяли?
– А с того, дорогая моя, что думаете вы сейчас никак не о вальсе!
– Почему?
– Стреляете глазами по сторонам, кого-то все время выискиваете – это раз!
– А два? – усмехнулась Софья.
– Вы наступили мне на ногу, чего с вами прежде никогда не бывало.
– Правда?
– Вот, вот! И даже не заметили! И три, Софья Николаевна! – Князь умолк на короткий миг.
– Ба! Еще и три имеется?!
– Имеется! Вы очень напряжены!
– И как же вы это определили, Андрей Петрович?
– Странный вопрос, Софья Николаевна! Странный вопрос!
– Ладно, сдаюсь! – нервно засмеялась Софья. – Я и впрямь озабочена.
– Чем же?
– Хлопоты, Андрей Петрович, хлопоты! А вообще, вы слишком любопытны и к тому же нетактичны, раз решились сказать даме, что она наступила вам на ногу. Ну не заметила она, так и ладно! Чего ж ей на это указывать?
– А я пошутил, Софья Николаевна!
– Что?
– Пошутил. Вы не наступали мне на ногу. И это обстоятельство еще больше подтверждает мои предположения, что вы чем-то очень озабочены, а может, и кем-то!
– Уж не вами, это точно! – ехидно ответила Софья.
После окончания вальса она увидела, что Павла Андреевича в зале нет, и отправилась на поиски. Проходя одну из комнат, где курили мужчины, громко спросила:
– Вы не видели Ратникова? Папа хотел с ним поговорить и велел мне его отыскать! – солгала она, чтобы оправдать свое любопытство.
– Да он только что был здесь, – ответил кто-то.
– Он со своим другом только что был в саду, – сказал вошедший в комнату гость Алексей Малюков.
Софья поблагодарила его и, не раздумывая, направилась к выходу.
«Мне надо с ним поговорить! – твердо решила она. – Я скажу ему, чтобы он сейчас же отправил Ку-Льюна в дом и остался со мной наедине».
Не успела она сделать и несколько шагов по дорожке сада, как ее заставил остановиться возбужденный голос Павла Андреевича.
– Хорошо, хорошо! Давай уедем отсюда сейчас же! – страстно полушептал он. – Я тоже ужасно по тебе соскучился! Только почему в твою гостиницу, а не ко мне?
– Потому, что мне завтра рано утром надо быть у Куренковского, а от гостиницы до его дома рукой подать.
Ее сердце бешено заколотилось, и она стала всматриваться в темноту, отыскивая силуэты говоривших. Павел Андреевич и Ку-Льюн стояли около жасминовых кустов.
– Но, Ку, как же мы на глазах у всех останемся на ночь в одном номере? – взволнованно спросил Павел Андреевич.
– А ты закажешь себе отдельный для отвода глаз, – засмеялся Ку-Льюн. И – о боже! – приблизился к Павлу Андреевичу и принялся его обнимать. Софья отказывалась верить своим глазам. Потом он стал его целовать! Ее возлюбленный со стоном отвечал на его ласки. Их руки в порыве страсти принялись шарить друг по другу, а тела все плотнее сближаться, и вскоре эти слившиеся воедино силуэты превратились в глазах ошарашенной Софьи в отвратительного двуглавого монстра с четырьмя шевелящимися конечностями, беснующегося в беззвездной темной ночи!
У нее был шок, она не знала, сколько времени простояла так, наблюдая за этой жутью, а очнувшись, обнаружила, что ее руки плотно зажимают рот. «Как хорошо, что я не закричала! – Это была первая возникшая в ее голове мысль. – Бежать! Скорее! Только тихо! Тихо! Обнаружить себя нельзя!» Почувствовав, как к горлу подступают рыдания и начинают душить слезы, она из последних сил приказала себе: «Нет! Нельзя! Потом, это потом!» Повернулась и, крадучись, стараясь ступать как можно тише, пошла назад к парадному входу.
К крыльцу она подошла с одной только мыслью – как бы незаметно подняться к себе и запереться в своей комнате.
