Текст книги "Отмена рабства. Анти-Ахматова-2"

Автор книги: Тамара Катаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Особенности женской сексуальности при менопаузе

…Кто скажет о ней так, как она сама хочет услышать? Ей не нужны дежурные комплименты, она в своей зрелости точно знает, что хочет услышать о себе.

Она не может больше ждать; распаленная, она берет в руки перо – писать, писать… о себе… – так, как она хочет, чтобы кто-то писал о ней…

Вот так, например:

Она (ее поэма, «Поэма без героя») не только с помощью скрытой в ней музыки дважды уходила от меня в балет. Она рвалась обратно, куда-то в темноту, в историю <…> Другое ее свойство: этот волшебный напиток, лиясь в сосуд, вдруг густеет и превращается в мою биографию, как бы увиденную кем-то во сне или в ряде зеркал. <…> и вдруг эта фата-моргана обрывается. На столе просто стихи, довольно изящные, искусные, дерзкие… (А. Ахматова. Т. 3. Стр. 223.)

Посчитайте, сколько безудержных, на разрыв кишок, комплиментов можно вместить в несколько фраз. И каждый – продуманный, повторенный, прошептанный, исступленно проговоренный своему лицу в зеркале – где же ты, приди, скажи сам, повтори за мной, ничего не надо придумывать!

Поэма – волшебное зеркало, в котором каждый видит то, что ему суждено видеть.

А. Ахматова. Т. 3. Стр. 246

Я начинаю замечать еще одно свойство Поэмы: ее ВСЕ принимают на свой счет, узнают себя в ней. В этом есть что-то от «Фауста».

А. Ахматова. Т. 3. Стр. 245–246

И куда только она от меня не уходила. Даже в гран-гиньоль, потому что как иначе назвать мысль всех их <…> заставить видеть в волшебном зеркале колдовского шарманщика свой конец вместе с Фаустом, Д<он> Жуаном, Гамлетом…

А. Ахматова. Т. 3. Стр. 239

Рядом с ней, такой пестрой (несмотря на отсутствие красочных эпитетов) и тонущей в музыке, шел траурный Requiem, единственным аккомпанементом которого может быть только Тишина…

А. Ахматова. Т. 3. Стр. 234

Поэма как последнее звено Петербургской Гофманианы.

А. Ахматова. Т. 3. Стр. 238

И только сегодня мне удалось окончательно сформулировать особенность моего метода <…> 1. Сложнейшие и глубочайшие вещи изложены не на десятках страниц, как они привыкли, а в двух стихах, но для всех понятно. 2. Строки с двойным дном. (А. Ахматова Т. 3. Стр. 239.) <…> «И открылась мне та дорога (За Уралом)/ По которой ушло так много/ По которой сына везли…» В этих строчках каждый из нас узнает ежовщину и бериевщину. (А. Ахматова. Т. 3. Стр. 244.) Примечание: — путь в ссылку Л. H. Гумилева. Против строки ахматовское «ДА!». (А. Ахматова. Т. 3. Стр. 683.)

Этот метод дает совершенно неожиданные результаты <…> И вот это «развертывание цветка» (в частн<ости> розы) дает и читателю в какой-то мере, и, конечно, совершенно подсознательное, ощущение – соавторства. (А. Ахматова. Т. 3. Стр. 244–245.) РАБОТАЕТ ПОДТЕКСТ.

Еще одно интересное: я заметила, что чем больше я ее объясняю, тем она загадочнее и непонятнее. Что всякому ясно, что до дна объяснить ее я не могу и не хочу (не смею) и все мои объяснения (при всей их у зоркости и изобретательности) только запутывают дело, – что она пришла ниоткуда и ушла в никуда… (А. Ахматова. Т. 3. Стр. 239.)

Итак, вы видите, что когда говоришь об этом авторе (это А.А. о самой себе), то кажется, что говоришь о многих, не похожих друг на друга людях.

А. Ахматова. Т. 3. Стр. 252–254

Она (поэма, поэма) заставляет меня испытывать весьма лестные для авторского самолюбия ощущения курицы, высидевшей лебединое яйцо.

А. Ахматова. Т. 3. Стр. 228

И мне приходит в голову, что мне ее действительно кто-то продиктовал <…> Особенно меня убеждает в этом та демонская легкость, с которой я писала Поэму: редчайшие рифмы просто висели на кончике карандаша, сложнейшие повороты сами выступали из бумаги.

А. Ахматова. Т. 3. Стр. 229

Начинаю думать, что <…> это огромная, мрачная, как туча – симфония о судьбе поколения. <…> поэма звучит все время, как суд у Кафки и как Время…

…из гулких и страшных недр моей поэмы…

А. Ахматова. Т. 3. Стр. 251

* * *

Говорить только от себя становится мало. На бумагу ложатся слова, будто бы сказанные о ее поэме другими людьми. Ход мысли, выражения, направленность взгляда – ахматовские, старательно бесстрастный голос. Иногда фамилии называются, чаще – нет.

Кто-то <…> предположил, что поэма не всем понятна из-за своей аристократичности.

А. Ахматова. Т. 3. Стр. 251

Читательница о триптихе: «Это голос судьи. Это действительно лира Софокла».

Поэма – ТРАГИЧЕСКАЯ СИМФОНИЯ. Каждое слово прошло через автора. В поэме никаких личных счетов и даже никакой политики. Это поверх политики.

А. Ахматова. Т. 3. Стр. 222

Вот эту возможность звать голосом неизмеримо дальше, чем это делают произносимые слова, Жир<мунский> и имеет в виду, говоря о «Поэме без героя».

А. Ахматова. Т. 3. Стр. 221

Она – Трагическая Симфония – музыка ей не нужна, потому что содержится в ней самой. Автор говорит как Судьба <…>, подымаясь надо всем – людьми, временем, событиями. Сделано очень крепко. Слово акмеистическое, с твердо очерченными границами. По фантастике близко к «Заблудившемуся трамваю» (мимоходом – возведение в ранг эталона супруга Николая Степановича). По простоте сюжета, который можно пересказать в двух словах, – к «Мед<ному> вс<аднику>».

А. Ахматова. Т. 3. Стр. 220

«Поэма без героя» обладает всеми качествами и свойствами совершенно НОВОГО И НЕ ИМЕЮЩЕГО в истории литературы прецедента произведения, потому что ссылка на музыку не может быть приложена ни к одному известному нам лит. произведению.

А. Ахматова. Т. 3. Стр. 273

О музыке в связи с «Триптихом» начали говорить очень рано, еще в Ташкенте (называли «Карнавал» Шумана).

А. Ахматова. Т. 3. Стр. 221

«…очень похоже» (отзыв современника).

А. Ахматова. Т. 3. Стр. 222

«…шедевр историч<еской живописи>»

«…трагедия совести…»

«…магия ритма, волшебство видения…»

«…объяснение, отчего произошла Революция…»

«…ветер канунов…»

Но при этом все твердят одно и то же: «Музыка, музыка, музыка»…

ЭрГэ ищет и находит ее корни в классической русской литературе. (Пушкин <…> Гоголь <…> Достоевский <…>).

Некто Ч<апский> в Ташкенте церемонно становится на одно колено, целует руки и говорит: «Вы – последний поэт Европы».

А некто из Зазеркалья <…>: «Это реквием по всей Европе».

«Прошлое и настоящее судят друг друга и обоюдно выносят друг другу приговор».

Берковский <…> видит в ней танец – она вся движение и музыка.

«Поэма без героя» – это исполненная мечта символистов, это то, что они проповедовали в теории, но когда начинали творить, то никогда не могли осуществить. (Магия.)

К моему огорчению, эти куски часто называют «жемчужинами»

А. Ахматова. Т. 3. Стр. 220–274

Просто люди с улицы приходят и жалуются, что их измучила Поэма.

А. Ахматова. Т. 3. Стр. 229

«Вот это чувство незаполненных пустот, где что-то рядом, т. е. мнимо незаполненных, потому что, может быть, ГЛАВНОЕ как раз там и создает чувство, близкое к волшебству».

А. Ахматова. Т. 3. Стр. 237

«Вечный допрос? – Нет. Нечто более реальное – тождество поэзии и совести, расплата стихами».

Многим в ней чудится трагический балет (однако Л. M. Гинзбург считает, что ее магия – запрещенный прием – why?)

А. Ахматова. Т. 3. Стр. 221

Х.У. («Икс-Игрек», как расшифровывает Ахматова <…> – Анатолий Генрихович Найман сказал сегодня, что для поэмы всего характернее следующее: если ПЕРВАЯ строка строфы вызывает, скажем, изумление, ВТОРАЯ – желание спорить, ТРЕТЬЯ – куда-то завлекает, ЧЕТВЕРТАЯ – пугает, ПЯТАЯ – глубоко умиляет, а ШЕСТАЯ – дарит последний покой или сладостное удовлетворение, – читатель меньше всего ждет, что в следующей строфе для него уготовано опять все только что перечисленное. Такого о поэме я еще не слыхала. Это открывает какую-то новую ее сторону.

Вообще все, что этот человек говорит о моих стихах, нисколько не похоже на то, что о них говорили и писали (на многих языках) в течение полувека. Ему как будто дано слышать их во сне или видеть в каком-то заколдованном зеркале.

А. Ахматова. Т. 3. Стр. 256

Поджиоли пишет что Ахм<атова> пишет свой огромный, похожий на траурную симфонию Триптих…

А. Ахматова. Т. 3. Стр. 252

…в хамской упрощенности мира «без чремухи» этой поэтессе голубой крови делать было нечего. Она замолчала, ушла в частную жизнь, глубоко страдальческую, почти нищенскую.

В. Кадашев. История русской литературы. По: Р. Тименчик. Анна Ахматова в 1960-е годы. Стр. 432

Нам надо хоть на чем-то прерваться – ну, а она, конечно, может продолжать до бесконечности.

…А накануне Марина Влади проповедовала у нас на кухне превосходство женского онанизма над всеми остальными видами наслаждения. В разгар ее разглагольствования пришел Высоцкий, дал по роже и увел.

Ю. Нагибин. Дневник. Стр. 350

Феноменология физиологии

…отсюда всякие, понятные в нашей профессии фанаберии: что ты сходишь с ума и так далее.

И. Бродский. Большая книга интервью. Стр. 160

Ахматова была холодна и рассудочна.

* * *

Смолоду был блуд в словах, что создавало даже атмосферу пошлости, не убеждая, впрочем, никого в личной «порочности» поэтессы, чего ей, по-видимому, хотелось. (Д. П. Якубович. По: Р. Тименчик. Анна Ахматова в 1960-е годы. Стр. 593.) Рецензия тех времен, когда она, как говаривали в шестидесятые, «писала о Боге».

Правы были те, кто не верил в ее страстность. Никакие отношения ей были не нужны – личные, эротические, главное – публично выраженная похоть слов. Пока не раскачалась.

После выпивки Ахматова лезет целоваться, но специфично: гладит ноги, грудь, расстегивает платье. Отсутствие реакции ее раздражает, и она томно приговаривает: «Я сегодня лично в меланхолическом настроении». Во многих отношениях беспомощно царственна: ничего не убирает за собой.

М. Кралин. Победившее смерть слово. Стр. 227–228

31 декабря 1965 года. Заснула днем, во сне ко мне пришел X. <…> На вершине острой горы он обнял и поцеловал. Я смеялась и говорила: «И это все?» (Посмотрим, что будет дальше, за таким началом. Имеет полное право на эротические сны. Записывать их – тоже. В дневнике, бесспорно предназначенном для всеобщего прочтения – сомнительно по части вкуса, но дадим слово автору. Нет, пусть видят пятый развод. (Пардон, подумали неподобающим образом – сон не об интимностях, а об общественных уложениях: поцеловал – женись, сон в канун последнего года – об этом.) Это первый сон, куда он вошел. (За 20 лет.) Как во сне можно считать разводы? Что о них помнить и как представлять, какой момент РАЗВОДА? Как УВИДЕТЬ разлад в отношениях, охлаждение, принятие решения расстаться, объяснение, переговоры, разъезд, официальное оформление? Как это видится во сне? «Пусть ВИДЯТ» – кто? Как видят? О чем этот сон? О светском успехе? Пять разводов – большое поражение в жизни. Сделать что-то – пусть видят, пусть обсуждают, пусть восторгаются или завидуют – это жизнь, закончившаяся поражением.

Никакой личной порочности, главное – чтобы видели…

* * *

Я долго и странно буду верна тебе и холодными глазами буду смотреть на все беды… (А. Ахматова. Т. 3. Стр. 333). Что странного, «что осьмидесятилетняя старуха не понтирует»? Что ж странного, что семидесятипятилетняя хранит верность? Я десять лет буду одна, совсем одна! Десять лет и одна. (А Ахматова. Т. 3. Стр. 340.) (С 1946-го по 1956-й – время от первой и единственной встречи до телефонного звонка, тоже единственного, это не был «звонок» в романтическом смысле слова, когда кто-то РЕШИЛСЯ И ПОЗВОНИЛ. Это был ТЕЛЕФОННЫЙ РАЗГОВОР, состоявшийся по требованию приличий. После звонка, очевидно, пояс верности развязала. …ты изменишь мне в десятую годовщину нашей встречи. Так делали все. (А. Ахматова. Т. 3. Стр. 344.) Ахматова на меня рассердилась <…> потому что я женился: я не имел права этого делать. Она считала, что между ней и мной какой-то союз <…> А я совершил невероятную вульгарность – женился. (И. Берлин. Беседы с Дианой Абаевой-Майерс. Стр. 90–91.) «Вы женились? – Долгое молчание. – Поздравляю». (Из телефонного разговора 1956 года.)

* * *

Могла ли она полюбить так кого-нибудь из соотечественников – не ЗАМУЖ выйти, а вот так страстно, жадно полюбить: Рихтера, например, или какого-нибудь художника-академика? Было бы лучше кого-нибудь из ученых-филологов, пушкинистов с квартирами с видом на Неву, но это уже было не по силам – хотелось расслабиться, собираться в компаниях молодежи за шуточками, небольшой выпивкой (немного – граммов двести водки за вечер – даже для почти стокилограммовой дамы вполне достаточно) – это было не так затратно, в плане душевных сил. О музыке и живописи можно было бы ограничиться краткими (воспоминатели этой краткостью потом изумятся и потребуют изумления всеобщего) экспромтами, с мужем-филологом пришлось бы наполнять свои афоризмы конкретным содержанием, до которого уже не было большого дела. А потом наступали ночи. Ночами, после выпитого и близости (все – маленькое, тесное – и комната, и веранда, и кухня) молодых, крепких (никто не был тренирован и накачан, все были щуплы, но – молоды и подвижны) тел, она тоже становилась молодой. Кто отнимет мысли? Она с обстоятельностью выстраивающей свои романы девушки придумывала свой – только с ним, с Берлиным. Разговоры, которые девушка придумывает, перебирает, проговаривает по тысяче раз. Девушка любит ушами, утешается ими же.

* * *

…когда она ему отомстит, когда он увидит, чем он пренебрег, – Ты прочтешь об этом во всех газетах на всех языках. (А. Ахматова. Т. 3. Стр. 341), когда ее бесчисленные и несравнимые достоинства станут ему явны – вот как он тогда с нею заговорит? Записываем… Он ей скажет так:

Гость: Я хочу быть твоей Последней Бедой… Я больше никому не скажу те слова, которые я скажу тебе.

X.: Ты повторишь их много раз и даже мое самое любимое: «Что Вы наделали – как же я теперь буду жить!»

Гость: Как, даже это?..

X.: Не только это – про лицо: «Я никогда не женюсь, потому что могу влюбиться в женщину только тогда, когда мне больно от ее лица…

В двухтомнике издательства «Правда» 1990 года с восторгом сообщается научная находка: «Что же вы наделали – как же я теперь буду жить!» и «Я никогда не женюсь…» и т. д. – Обе эти фразы, ВОЗМОЖНО (выделено Т.К.), произносились КОГДА-ТО КАКИМ-ТО конкретным лицом». (Это из справочного аппарата двухтомника «Избранного».)

Гость: И я забуду тебя?

X.: Да. Но дух твой без твоего ведома будет прилетать ко мне.

Или так:

Он: Хочешь, я совсем не приду?

Она: Конечно, хочу, но ты все равно придешь.

Он: Я уже вспоминаю наши пять (было всего две, но это даже для такой раскаленной фантазии несерьезно) встреч в странном полумертвом городе… в проклятый дом – в твою тюрьму в новогодние дни (все верно, конкретное лицо однажды посетило ее именно в предновогодние дни), когда ты из своих бедных, нищих рук вернешь главное, что есть у человека – чувство родины – пишет обо всем на свете, воспоминания о единственной встрече поворачиваются перед ней и так и этак, и она же не может бесконечно молчать многозначительно перед читателем, вот придумывает ведь она, Ахматова, не может без высокого, без великого: интимнейшая, судьбоносная сцена, и пожалуйста – про чувство родины), а я за это погублю тебя.

Она: И я ждала или буду ждать тебя ровно десять лет (это знаменитые ахматовские предсказания. Пишет в 1962-м о том, что в 1956-м, когда он приезжал – исполнялось 10 лет после того, как они встретились. Для нее – юбилей, невстреча, гость из будущего. На самом деле – все прошло – то, чего не было). И ты не вернешься. Ты хуже чем не вернешься (а только что было – все равно вернешься?). Но вместо тебя придет ОНА:

 
Легконогая, легкокрылая,
Словно бабочка весела,
И не страшная, и не милая…
 

(Да, такие стихи вернут чувство родины – и чувство детства, как в пятом классе писали такие стишки.)

Он: Это ты про Музу?

Она: Да.

Он: Она заменит Тебе (прописная буква в оригинале) меня?

Она: Да, так же, как она заменила мне всех и все.

Он: А я забуду тебя?

Она: Забудешь, но раз в году я буду приходить к Тебе во сне – Ариадна – Дидона – Жанна, но Ты будешь знать, что это я. (А. Ахматова. Т. 3. Стр. 333–334).

Мечтала, как говорят теперь, не по-детски.

Ночь длинна. В ход идут уже и стоны.

Голос: Я никогда не зову тебя, я всегда с тобой и даже больше… Я знаю – я отравляю тебя, а ты меня. Я становлюсь тобою, ты мной, мы оба гибнем друг в друге. А жажда все растет. Только твой стон может меня спасти. Не губи меня. Скорее, скорее. (Vien! vien!)

Она: Что ты называешь моим стоном? Неужели <…>

X.: Нет, только не это.

Голос: И я понял, что мне нужно только одно – твой стон, что без него я больше не могу…

* * *

Анна Андреевна, наверное, тоже больше не может…

…На чем мы остановились? Ах да — мне нужно только одно – твой стон, без него я больше не могу… Продолжаем:

…и пусть я знаю, что я один виновник всего, всего. Мне довольно тебя с другими! и твоих стихов – другим, всего, всего твоего.

X.: Но ты во мне, и я в тебе…

Голос: Неправда. Слушай. <…>

X. (Встает, потягивает руки): Что я дам тебе, чтобы ты узнал меня: розу, яблоко, кольцо?

Голос: Нет.

<…>

Он: Ты спишь?

Она: Да.

Он: Не просыпайся.

Она: Это ты?

Он: Да, и может быть, в последний раз.

Она: Ты знаешь, что у нас нет последнего раза.

Он: Но нет и первого.

Она (стонет)

Он: Не надо – не могу слышать твой стон. Он напоминает мне тебя в тюрьме, на плахе и на костре.

Она: Ты знаешь, что он перестал быть стоном, а стал… <стихами> (и прозой).

Он: Потому я от них теряю рассудок, в них все.

Она: И еще то, что будет. (Стонет, стонет, стонет!)

3 августа 1964. Будка.

А. Ахматова. Т. 3. Стр. 349–353

Это произведение – эту прозу – можно перепечатывать без комментариев всю – и без купюр. Это – физиология, тяжелые, тяжело пережитые одинокие ночи.

* * *

За поэзией Пастернака числила многие грехи, наверное, неисчислимые, если доходило и до «самого страшного» (всего-навсего – что поэт мало, как на ее суд, вспоминал).

Судить это можно по-разному, но, помимо всего прочего, обращение к воспоминаниям – это просто закон нейрофизиологии. В этом нет никакой заслуги утонченного ума и углубленного сознания. В этом – лишь печальный знак того, что период золотой зрелости, когда человек сам управляет собой и может хоть вспоминать прошлое, хоть мечтать о будущем, – закончился. Теперь им управляют неумолимые законы…

* * *

В солиднейшей книге цитируется большой кусок гениального текста Ахматовой. Из такого трудно что-то выбрать. Приведем целиком и здесь.

И ЭТО БЫЛО ТАК. Беседа длилась много ночных часов. И можно ли это назвать беседой. Произносились ли слова или в них не было надобности? Шло ли дело о смерти или о поэзии, тоже не совсем ясно. Несомненно одно: в этом участвовало все мое существо с [такой] той полнотой, о кот<орой> я сама до этой ночи не имела понятия.

Я была так поглощена происходящим со мной чудом, что не пустила бы НИКОГО [в мою] на порог комнаты, даже самого собеседника, кот<орый>, кстати сказать, очень учтиво уехал в начале вечера. Чувствую, что, записывая, теряю очень много, но у меня нет выбора. Вероятно, такие вещи не повторяются, но они еще (по редкости своей) не изучены, и едва ли я могу рассчитывать на ответ.

Скажу только, что на сон это было ничуть не похоже, на стихи тоже.

Скорее, скорее, походило на утренний луч азийского солнца, еще не сжигающего, но блаженного в своей равномерности, горячего и, мне почему-то хочется сказать это слово – ВСЕОБЪЕМЛЮЩЕГО. А за окном жаловалась на что-то классическая финская метель, спали дятлы, стоял весь готовый к весне и совершенно не замечающий ничего вокруг, налитый юной и свежей силой [стройный] тополь.

Март, 1963.

Кажется, под конец прояснилось.

P.S. Ах да. Стоит ли спрашивать «собеседника» про эту ночь. Если прочесть ему мою заметку, он очень складно и мило изложит очередные «чудеса в решете», если спросить просто, он скажет, что не может вспомнить, потому что с этой ночи прошло уже больше месяца или что-нибудь в этом роде.

Записываю на всякий случай: нечто подобное предсказано во втором стихотворении из цикла «Cinque». <…>

14 марта 1963. Комарово.

Там же присутствовал «заповедный кедр», [пришедший посмотреть] подошедший взглянуть – что происходит из гулких и страшных недр моей поэмы, «где больше нет меня»…

Р. Тименчик. Анна Ахматова в 1960-е годы. Стр. 592

Здесь можно бы у каждого слова ставить насмешливый комментарий, но лучше от этого воздержаться, потому что это просто физиология. Если же все-таки исследователи безжалостно решаются рассматривать это как текст, не принимая во внимание ее возраст и психофизиологический статус, отсутствие полового партнера и разжигающий образ жизни, обходя все эти неумолимые налитые молодой силой тополя и кедры, – то пусть так.

Публикатор называет ЭТО так: Прозаический набросок о чуде возвращающегося и проницаемого прошлого, многими чертами воспроизводящий стилистику модернистской прозы начала века.

На самом деле здесь уже блоковского суждения о ее стихах «Все так писали» не хватит. Здесь уже надо добавлять: все очень плохие, беспомощные, манерные писательницы так писали.