Текст книги "Отмена рабства. Анти-Ахматова-2"

Автор книги: Тамара Катаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Предложения Пастернака

Запись слов А. А. Тарковского: «А. мне рассказывала, что в ту пору Пастернак сделал ей предложение. А. говорила: «Я отказала Борису», а потом, когда разразилась эта гроза с его Нобелевской премией, думала: «Вот была бы парочка – баран да ярочка». (М. Синельников. Статья с красноречивым названием: «Там, где сочиняют сны». По: Р. Тименчик. Анна Ахматова в 1960-е годы. Стр. 436.)

У Ахматовой для описания отношений с Пастернаком – ну помилуйте, Анна Андреевна, ну ведь должны же быть какие-то отношения, какой-то роман, прежде чем дойти до предложения? – не нашлось ни слова. Ведь если не было НИЧЕГО, кроме – только – предложения, – тогда оно делалось или в бреду, или во временном помешательстве, или еще как – но такую историю ни к чему и рассказывать. Правда, если делал предложения неоднократно… Никогда никому никаких подробностей. Если чувствует, что собеседники ждут – и как не ждать, раз уж разоткровенничалась ОНА, никто не просил, сама стала рассказывать, – то вот, снизошла до подробностей, что-то добавляет к сенсационному заявлению. Вот была бы парочка – баран да ярочка. И все.

Будто бы тихо радуется, что очередную беду отвела.

К припевам да к присловьям Анна Андреевна прибегает, чтобы себя поровнее с Пастернаком поставить – проблемы одни, горести одни – все слава да почет, – а там пусть и шито белыми нитками.

* * *

Событие без событий, но оставить себя в стороне она не позволит, при нобелевских историях она тоже должна быть рядом, а вот событие уже настоящего, исторического, ахматовского масштаба:…а также приближающийся юбилей ЛЕГЕНДАРНОГО СОБЫТИЯ (выделено Т.К.) – «как дочь вождя мои читала книги и как отец был горько поражен» (Р. Тименчик. Анна Ахматова в 1960-е годы. Стр. 79.)

* * *

Во время поношений нобелевского лауреата [Пастернака] имя А<нны> А<хматовой> как будто никто не помянул.

Помянем.

Осень 1958 года ознаменовалась вакханалией («ее» постановление никто вакханалией назвать не посмел – требовались немаскарадные слова) по поводу Нобелевской премии Бориса Пастернака, с которым молва, не без известного основания (известного только ее стараниями), ассоциировала А<нну> А<хматову>: «она рассказывала мне о приписанных ей романах, о бесцеремонных вопросах вроде: «Как, разве с Пастернаком у вас уже все закончено?» (Р. Тименчик. Анна Ахматова в 1960-е годы. Стр. 79.) Такие байки Ахматова могла рассказывать только очень далеким от ее круга людям (не постеснявшись, правда, вводить их в свои личные дела: ведь даже для того, чтобы высмеять тех, кто предполагает наличие у нее романа с Пастернаком, нужна большая степень доверительности – она же сообщает собеседнику, что на самом деле никакого романа не было, то есть охотно и прямо отвечает на вопрос (непоставленный, заданный ею самою) о своей интимной жизни. «С Пастернаком – не было». Сам рассказ – выдумка, вернее, вкладывание в уши. Кто это имеет право задать женщине вопрос: «А что, у вас с ним все уже кончено?» – Только близкий человек. Ее близкие знали, что не начиналось.

* * *

Кто же это мог распространять такое про Анну Андреевну? Может, те же, кто запустил утку о пастернаковских предложениях руки и сердца?

Пастернак уклонился от встречи за границей с родителями, которых не видел полтора десятка лет. Но пусть вас не удивляет, не огорчает и не потрясает то, что мы не свиделись: в Париже я был в состоянии полубезумья: из этого бреда нельзя было предпринять ничего волевого, осмысленного. (Б. Пастернак. Письмо к родителям. Стр. 640.)

Я прибыл в Ленинград <…> в состоянии совершенной истерии (от неспанья и <…> боязни, что она делает меня житейски несостоятельным). Как только я попал в гостиницу, я по телефону вызвал к себе Олю, перед которой разрыдался так же позорно, как перед Жоничкой. Тетя Ася и Оля предложили мне пожить и отдохнуть у них неделю-другую. Я не только их предложение принял, но <…> в абсолютной тишине и темноте Олиной комнаты провел первую нормальную за три месяца ночь. <…>… то, чего мне не могли дать снотворные русские, французские и английские яды <…> [дали] тишина, холод, чистота и нравственная порядочность тети Аси и Оли.

Б. Пастернак. Письмо к родителям. Стр. 638–639

Нравственная чистота вдовы-тетки и старой девы-кузины давали Пастернаку отдых от удушающего воспоминания-фантазма, которое он пересказал – РЫДАЯ ПОЗОРНО – сестре Жоне в Берлине, пересказывая «сюжет» романа, который он начал хотеть писать. Так легче переносить то, что кажется непереносимым.

Переночевав у сестры, ученой-филолога, в чистоте и холоде ее петербургской квартиры, у сестры, с которой его связывал раннеюношеский, платонический, чистый и холодный роман, он, по утверждению Ахматовой (небрежно заметила – когда Пастернак был уже мертв), снова взялся за свое: все делал и делал мне предложенья, особенно настойчиво после антифашистского съезда.

* * *

Как не повезло Ахматовой! Ее ироническое Как известно из дневников Блока, я занимала мало места в его жизни опубликованными источниками подтвердилось с нелестным для нее креном: она не занимала никакого. Дневники его были опубликованы – и даже при ее жизни (так хотя бы в лицо не было повода ей рассмеяться), как опубликовались письма (дневников он не вел) и Пастернака. Но неловкости за Ахматову испытывать не полагается – полагается придумывать величественные объяснения.

Когда меня посылали в Париж и я был болен (любовью к Зинаиде Николаевне) <…> мне очень хотелось иметь большее с ней (с Зинаидой Николаевной) продолженье, оставить будущему живую память о нас (о нем самом и жене его Зинаиде Николаевне). <…> Я чувствовал на себе дыханье смерти <…> Я прощался тогда со всей той бездонной неподдельностью, правдой и очарованьем, которые есть земля и жизнь, и на прощанье хотел от нее ребенка. Но странно, причины физические мешали в этом именно ей, а не мне. Она ходила к врачам и лечилась.

Б. Пастернак. Письмо к родителям. Стр. 697

* * *

За то, что, как предполагают самые преданные биографы, в тяжкую минуту, когда невмоготу стало быть второй, неженой, при Пунине, а самой самостоятельную жизнь налаживать было невозможно из-за лени, нашелся Пастернак и посоветовал ей перебираться в Москву, где у него возможностей с устройством друзей было больше, как-никак первый поэт страны (хоть сам был и болен, и в расстройстве) – размазала его по своему всегдашнему мещанскому сценарию: Пастернак мне делал предложение трижды… Но мне-то он нисколько не был нужен…

* * *

Драматическая «невстреча» с Цветаевой, главной темой в которой был вопрос о «возвращении», – обострила общее ощущение «всемирной бездомности». Все – предлог для витка развития отношений с Ахматовой: Здесь можно усмотреть психологическую основу для любопытного (у Быкова – «глухого» – как сказано! – ранящего сердце, сдавленного, покрытого мраком) свидетельства Анны Ахматовой, зафиксированного в записи Л. K. Чуковской от 8 октября 1960 г. (через четыре месяца после смерти Пастернака): «Мне он делал предложение трижды, – спокойно и неожиданно продолжала Анна Андреевна. – Но мне-то он нисколько не был нужен. Нет, не здесь, а в Ленинграде; с особой настойчивостью, когда вернулся из-за границы после антифашистского съезда. Я тогда была замужем за Пуниным, но это Бориса нисколько не смущало (как не смущало – и ее и его – то, что он сходил с ума от любви к жене). А с Мариной у него был роман за границей». Сказала про себя, сказала и про МАРИНУ. От слов Ахматовой отмахиваться не положено, надо очень серьезно комментировать. Трудно судить о том, насколько «матримониальная» сторона в данном случае соответствует действительности и не была ли она несколько преувеличена Ахматовой, точно так же, как явно преувеличенной (просто ОПОШЛЕННОЙ под свои – назовем более корректно – обывательские вкусы) выглядит оценка пастернаковских отношений с Цветаевой <…> но в высшей степени знаменательным представляется обращение к «внутренней эмигрантке» Ахматовой под воздействием потрясения от «невстречи» с находившейся в парижской эмиграции Цветаевой. (Л. Флейшман. Борис Пастернак и литературное движение 1930-х годов. Стр. 355.)

У него, может, и был мотив «всемирной бездомности» (в этом достоверно неустановленном случае), а у Анны Андреевны – вполне бытовой, буржуазный, насмешливо-отрезвляющий мотив – вот с какими курьезами приходится иметь дело. Мне-то он нисколько не был нужен… Я тогда была замужем за Пуниным. Муж Пунин в эти послесъездовские антифашистские дни был на курорте: в Сочи, со своей настоящей женой Анной Евгеньевной и своей дочерью Ирой.

* * *

Удивительно – что она лжет, знают все. Каждый, кто это читает – понимает, что это – неправда. Заявление тем не менее ошеломительное. Одного выставляющее идиотом, другую – тут определений на маленькую дамскую повесть с роскошной героиней. Остается следующий шаг – как-то комментировать многоуважаемую мемуаристку. Про Ахматову ведь не скажешь вслух, что лжет?

Вот и придумывают определения к ахматовской сенсации. Глухое свидетельство, любопытное… Кто жеманней скажет.

В том же 1931, когда был написано «Я пью за военные астры», недавно очень идиотически интерпретированное я забыл кем…» Из зала: «Жолковским!» – «Я не хотел никого обидеть».

М. Гаспаров. Записи и выписки. Стр. 380

Гаспаров, видимо, очень уважал Жолковского и был уверен, что тот тоже в этом не сомневается, – поэтому все смеются и знают, что никто никого действительно не хотел обидеть. У поклонников Анны Ахматовой с чувством юмора все не так просто, да и слово нужно бы употребить не в сердцах и не для смеха.

* * *

С Мариной у него был за границей роман. Если у Пастернака был с Мариной роман – может, и был. Их письма писались по какому-то сюжету. По любовному, несомненно. Если роман был ЗА ГРАНИЦЕЙ (письма-то – между границами, речь НЕ о письмах), – то Анна Андреевна намекает на что-то гораздо более конкретное. Ей доподлинно известное. Не удержалась, подпустила намеков Марина Ивановна при единственной встрече? Что, мол, с Борисом нас связывают и пр. – про предложения руки и сердца, конечно, не приплетала – а Анна Андреевна все быстренько прикинула: ладно там про письма, БЫЛО-ТО когда? А, вот ездил за границу. За границей – в Париже – Пастернак был 4 дня. Ну что ж, там не в Совдепии – номера в отелях для «романов» сдаются и по часам. Ахматова еще и великодушна – называет эту кроличью возню романом…

Конечно, ее история, смутившая двадцатый век, тоже длилась всего одну ночь. Ночью она была, правда, только потому, что пришлась на ночное время, НОЧИ у них не было. Раз уж они смогли бы: она с незнакомым, другого поколения человеком, из другой страны и другого ассортимента судеб, – то Пастернаку-то с Мариной куда проще за несколько дней сойтись. Ахматова считает, что здесь совершенно допустимая параллель.

Остается только сравнить пересказ Берлина его культурной беседы с Ахматовой и тон переписки Цветаевой с Пастернаком, ноту ее голоса, высоту, на которой эти бабочки порхают и хотят ли на землю, в номера.

И это все о ней

Группа истерических характеров

Главными особенностями психики истеричных являются: стремление во что бы то ни стало обратить на себя внимание окружающих. <…> Шнейдер предложил заменить само название «истеричные» термином Geltungsbedurftige – «требующие признания».

Это субъекты, не достигшие еще, несмотря иной раз на пожилой возраст, действительно духовной зрелости.

Каждый поступок, каждый жест, каждое движение рассчитаны на зрителя, на эффект; дома в своей семье они держат себя иначе, чем при посторонних; всякий раз, как меняется окружающая обстановка, меняется их нравственный и умственный облик. <…> они хватаются за любое средство, будь то даже возможность привлечь к себе внимание необычными явлениями какой-нибудь болезни.

Боясь быть опереженными кем-нибудь в задуманном ими эффекте, истеричные обычно завистливы и ревнивы. Если в какой-нибудь области истерику придется столкнуться с соперником, то он не упустит самого ничтожного повода, чтобы унизить последнего и показать ему свое превосходство. <…> По отношению к тем, кто возбудил их неудовольствие, они злопамятны и мстительны.

Они лучше всего чувствуют себя в атмосфере скандалов, сплетен и дрязг.

В общем, они ищут легкой привольной жизни.

Духовная незрелость истерической личности, не давая ей возможности добиться осуществления своих притязаний путем <…> развертывания действительно имеющихся у нее способностей, толкает ее на путь неразборчивого использования всех средств воздействия на окружающих людей, лишь бы какой угодно ценой добиться привилегированного положения.

Недостаточная выносливость по отношению к травматизирующим переживаниям. <…> В области реакции на психические травмы нарочитое выдуманное часто заслоняет у истериков непосредственные следствия душевного потрясения.

Человек с истерическим складом не углублен в свои внутренние переживания, он ни на минуту не забывает происходящего кругом.

Они сообразительны, находчивы, быстро усваивают все новое, владеют даром речи и умеют использовать для своих целей всякое знание и всякую способность, какими только обладают. Они могут казаться широкообразованными, даже учеными, обладая только поверхностным запасом сведений.

Они умеют держаться с достоинством <…> очень заботятся о своей внешности и о впечатлении, ими производимом на окружающих.

Важно то, что, обладая недурными способностями, эти люди редко обнаруживают подлинный интерес к чему-нибудь, кроме своей личности, и страдают полным отсутствием прилежания.

Они капризны в своих привязанностях и обыкновенно не завязывают прочных отношений с людьми.

При их страсти к рисовке, к пусканию пыли в глаза они совершенно не в состоянии бороться с искушением использовать для этой цели легко у них возникающие богатые деталями и пышно разукрашенные образы фантазии. <…> Лгут они художественно, мастерски, сами увлекаясь своей ложью и почти забывая, что это ложь, <…> подстегиваемые желанием порисоваться все новыми и новыми возникающими в воображении образами.

Понятно, что мой компьютер без труда выдаст по нескольку иллюстраций к каждому тезису, но ясно также, что каждый без исключения человек имеет свои особенности, подлежащие психиатрической классификации с каталогизацией как «положительных», так и «отрицательных» черт. Поэтому под клиническую разборку личность Анны Ахматовой попадает только для того, чтобы почитатели не навязывали уж чрезмерно представления о ней как об оригинальном, необыкновенном, стоящем надо всеми людишками индивидууме, – все, как видим, давно известно и описано, ничего имманентно ахматовского в ней нет. А главное – закончу тем, чем заканчивает свой труд уважаемый цитируемый автор:

Наконец, нельзя не упомянуть здесь также и об отношении, существующем между психопатией и гениальностью (или высокой одаренностью). <…> Как правило, чем резче выражена индивидуальность, тем ярче становятся и свойственные ей психопатические черты. Немудрено, что среди людей высокоодаренных, с богато развитой эмоциональной жизнью и легко возбудимой фантазией количество несомненных психопатов оказывается довольно значительным. <…> Историю интересует только творение.

П. Б. Ганнушкин. Клиника психопатий. Стр. 15–50

Что ж, переходим к великим творениям Анны Ахматовой.

Дар

Если кто-то сдается, готов уже допустить ужасное, кощунственное, но кажущееся все-таки очевидным, что поведение Анны Ахматовой, ее жизнь в чем-то небезукоризненны, – то тогда он достает вроде бы несокрушимый аргумент: «Кому какое дело до того, какой она была в жизни? Надо разделять личную жизнь и творчество». Спорить не приходится. Единственное – что славна Анна Андреевна по большей части не своим творчеством, а именно величием своей жизни. Раз есть миф – ею созданный, – то есть дело и до того, чтобы воспротивиться, если что-то в этом мифе не так. А творчество – да, оно тоже сервируется отдельно. Кто-то и о нем невысокого мнения.

Величие замысла

День рождения И. Бродского. Черновик телеграммы: Примите и мои поздравления и светлые пожелания. Постоянно думаю [о величии замысла] о нашей последней встрече и благодарю Вас. Анна Ахматова. (Записные книжки. Стр. 601.) Слишком робко. «И мои» – значит, что она понимает, что другие поздравления важнее – или одинаково важны, но это может быть еще оскорбительнее – для него. Не только потому, что они сейчас все – моложе, ближе, но потому, что Бродский предвидит их будущее более значительным, чем ахматовское (не случилось, но он, как всегда в молодости, ждал или хотя бы был готов). И помню о встрече – а он мог забыть, и благодарю Вас – наверняка за что-то такое утонченное, что осознать невозможно, если, как она, не перебирать в уме постоянно, придумывая, как это использовать. И Анна Ахматова – то есть что ему дарится автограф – но только потому, что Анну ставить она побаивается.

К чему она хотела пристроить «величие замысла»? Понятно, что она только об этом и думала, но как было это ввернуть в письмо так, чтобы ему напомнить, что замысел ее – непрост?

* * *

Слишком буквально поняла Самое главное – величие замысла. Ничего не делала, успокаивая себя тем, что ее замысел был поистине великим: сделать Анну Ахматову равной Богу. И она сидела, проводила целые дни с самыми никчемными людьми за самыми никчемными разговорами – и время от времени напоминала им и нам о главенстве величия замысла.

Бродскому напоминала настойчиво. Не вдаваясь в подробности, он согласился и сделал дело за нее.

Утром на Ордынке, в 6 Шервинский, в 7 часов вечера – Лукницкий. (Главное – величие замысла.) И. Б<родск>ий.

Записные книжки. Стр. 418

Величие замысла – это как сказать слова «страшно», «двадцатый век», «сон во сне». Повторить их – проза! – в другом порядке. Предварить чем-то вроде «а в это время…» и закончить – «но меня это уже нисколько не занимало». За это покажутся уместными «ей предстоял тяжкий труд – быть создателем новой книги Бытия» и «книга, которую я никогда не напишу, но люди заслужили ее».

Письмо А.А. И. А. Бродскому: Мы с Толей заканчиваем перевод Леопарди, а в это время стихи бродят где-то далеко. <…> И в силе остаются Ваши прошлогодние слова: «Главное – это величие замысла». <…> Читаю дневники Кафки. Ну, это к слову. (Летопись. Стр. 688.) А про величие замысла она не может не говорить. Эпический напев: «И в си-и-и-ле остаются-а-а…» немного смешон и работы не заменяет.

* * *

Проблема еще и в том, что она не в курсе, что это выражение, про величие замысла, стало расхожим присловьем у молодежи.

* * *

Анатолий Найман присылает телеграмму. Он в Ташкенте. Анна Андреевна вспоминает. Там родина «Пролога», от которого нет спасения. А где спасительное «величие замысла», спасшее Иосифа?(Записные кн. Стр. 679.)

И снова Ахматова Бродскому: И снова всплыли спасительные слова: «Главное – это величие замысла». Небо уже розовеет по вечерам, хотя впереди еще главный кусок зимы. <…> Анна. (Я. Гордин. В сторону Стикса. Большой некролог. Стр. 35.)

* * *

Про себя она знает, что величественного замысла воплотить ей не удалось. Собственно, он и не задумывался. Когда она прожила уже столько, сколько прожила, – спохватилась: надо было бы хотя бы задумать что-то величественное. Стала говорить, что задумывала. А воплотить – помешали.

Диагноз любительства

Зачем она называла себя пушкинисткой?

Просто думать и писать о Пушкине – такое бывает. Трудно найти лучшей отдушины человеку, живущему в Советской России в тридцатых годах двадцатого века. Закрыться в своей комнате или хотя бы наклониться над своим столом и забыться: какие-то интересные соображения, точные характеристики, неожиданные интерпретации. Для чего она непременно хотела титула: пушкинистка?

А девицы той эпохи все играли «в кого-то».

О. Гильдебрандт-Арбенина. Девочка, катящая серсо. Стр. 141

Обычно ей хотелось иметь что-то – чтобы с презрением насмехаться над этим, как над чем-то ненужным. Желанным для других – несчастных, исступленно стремящимся к тому, что у нее есть, но ею с усталым пресыщением отвергнутым.

Все свои реальные дары она меняла на эти сомнительные игры – и везде была поймана, везде находился кто-то, кто мог посмеяться над ее претензиями.

Прочитаем еще раз письмо Пастернака Берлину. Что остается от ее столь укоренной славы искусительницы, обольстительницы аристократов и иностранцев?

С Пушкиным немного по-другому. Пушкина она действительно любила, ему удалось все то, чего она желала бы добиться для себя. Плюс он был настолько велик, что был добрым, он не давал чувствовать пропасть между собой, гением, и всеми другими – не только не гениями, но и теми, кто хотел других обмануть и гением показаться. До этого-то ему точно не было дела.

И «пушкинистка» – это было единственное почтенное занятие, которое кроме самого респектабельного недававшегося статуса «замужней дамы» было бы прилично занять Анне Андреевне, чтобы быть полностью comme il faut. Нафталинное декаденство «поэтессы», потное разночинство «литератора», недостижимость (ни Нобелевской, ни Сталинской премии не дали) «великого писателя» – все это с большим отрывом уступало чеканному цеховому определению.

* * *

Интерес к Пушкину был специфическим, ахматовским.

* * *

А. В. Любимова: «Говорила с азартом о жене Пушкина. <…> Сказала, что в дуэли виновата целиком она (Натали, понятно)». А.В. пыталась возражать. А.А. строго спросила: «Вы спорите со мной?» Я тотчас умолкла. (Летопись. Стр. 649.) Вот так нашего Пушкина трактуют на уровне кухонной склоки. «Целиком она» – «Нет, целиком он». И на беду своей собеседницы, которая интуитивно чувствует, что здесь какая-то более многоплановая история, «пушкинистка» напичкана знаниями того, что можно с легкостью трактовать как неопровержимые улики: цепочка, агентка, змеиный шепот, котильонный принц. Вы спорите со мной?

* * *

Наконец разговор вновь коснулся пушкинизма. Анна Андреевна, советуясь с Лидией Яковлевной [Гинзбург], изложила свою концепцию знаменитой араповской сплетни о крестике Александрины Гончаровой, якобы найденном в постели Пушкина. Анна Андреевна утверждала, что эту сплетню выгодно было распустить Дантесу <…> в противовес облетевшей общество фразе Пушкина, что Дантес женился на сестре Натали под дулом пистолета. (Противовес, скажем прямо, весьма легковесный: если не наоборот – соблазнять всех женщин вокруг себя, хоть и жениных сестер, – это плейбойская доблесть. А вот жениться – это пожиже, да еще не по уже постыдной слабости любви, а из трусости.) Что не мог Пушкин влюбиться и тем более совратить некрасивую (будущая баронесса Фризенгоф, право, все-таки не была настолько дурна, чтобы внушать уж такое отвращение в темноте петербургской ночи в тесной комнатке между детской и выходом на кухню) доверенную его заботам свояченицу, но, так как в эти годы у него не было связей и любовниц, то Александрина была самой удобной мишенью, ибо жила в его доме. Лидия Яковлевна признала рассуждения Анны Андреевны убедительными. Хотя на улице на мой вопрос: разве это литературоведение? – признала, что ее эти любовные проблемы волнуют мало. (Н. В. Королева. Ахматова и ленинградская поэзия 1960-х годов. Ахматовские чтения. Вып. 3. Стр. 130.)

* * *

Можно ли назвать научной работой текст, где страницы испещрены терминами вроде «неслыханное жизнелюбие»?

* * *

Анна Андреевна сказала мне, что не станет писать книгу о гибели Пушкина, потому что из опубликованных ныне писем Карамзиных все уже ясно и так.

Л. К. Чуковская. Т. 2. Стр. 456

В науке те же законы, что и в искусстве. Научное открытие – это не только и не столько открытый факт, это его объяснение, интерпретация, определение места в системе мироздания. Мало открыть, что писать стихи можно лесенкой или что существует, например, серийная система додекафонии. Надо этими средствами создать свой мир. Написать «Облако в штанах» или «Весну священную». Старательный исследователь раскапывает в заграничном архиве важный документ. Он производит сенсацию, но не становится от этого великим ученым.

* * *

Запись в дневнике: В Ташкенте возникла тема: «Достоев<ский> и Толстой». (А. Ахматова. Т. 6. Стр. 322.) После Ташкента прошло двадцать лет. О факте возникновения темы свидетельствует письменно – значит, задумывалось что-то грандиозное. Мы должны почтительно склонять головы.

Ахматова, как известно, «использованных» тем трогать не любит.

* * *

Алексей Толстой написал «Заговор императрицы» – Ахматова отказывается от эпохального замысла. Стравинский писал о «Петербурге в запахах и красках» – ну и как можно после него писать О ТОМ ЖЕ САМОМ? Переписывать его – не моя очередь… Оставляем. Вот Булгаков был не опубликован – так и не помешал выдавать приемы и картины за свои. Тема «Достоевский и Толстой» кажется ей целинной. Не читала ли она часом хоть Мережковского?

* * *

Ахматова – ученая-пушкинистка. В научном обиходе достаточно первым публично заявить о своей идее – и приоритет признается ученым сообществом. Вовсе не обязательно свое сообщение предварять делано наивным недоумением: как странно, что коллеги не додумались до сих пор, что… то есть Ньютон не пишет: «Как странно, что господа физики нигде не отметили, что яблоки падают им на головы в силу земного притяжения». Он пишет так, как это открыл: яблоко, мол, упало мне на голову (или не упоминая яблок) потому-то и потому-то. И не ерничает по поводу коллег-недоумков.

Раз научные открытия нейдут пушкинистам в голову, Ахматова щедро (и разве что самую малость назидательно) делится тайнами ученого ремесла: самопризнания в его произведениях так незаметны и обнаружить их можно лишь в результате тщательного анализа. (Анна Ахматова. «Каменный гость» Пушкина.)

Пушкинские штудии открываются статьей о «Каменном госте». Статья – рассуждением о том, почему к тридцатым годам слава (мы – о славе) Пушкина стала убывать.

Приводится цитата из наброска Пушкина к статье о Баратынском, о несовпадении фаз развития поэта и его читателей. Пушкинский текст комментируется: Странно, что до сих пор нигде не отмечено, что эту мысль подсказал Пушкину сам Баратынский в письме 1828 года… (Анна Ахматова. «Каменный гость» Пушкина).

Диагноз любительства легко устанавливается по характерной симптоматике <…> – суетная и суетливая озабоченность приоритетом…

Р. Тименчик о книге М. Кралина «Победившее смерть слово»

Анна Андреевна: Мне рассказывали содержание фильма Феллини «Восемь с половиной». У меня эта тема раньше.

Н. Готхарт. Двенадцать встреч с Анной Ахматовой. Вопросы литературы, 1997. № 2

При чтении А.А. пометила: «устрицы – морем» (у меня в 1913 г. см. «Четки», у Хем<ингуэя> в 1960. <…> Имеется в виду фраза из «Праздника»: «Пока я ел устрицы, сильно отдававшие морем…» <…> Русский перевод слегка сблизил стихотворение «Вечером» с хемингуэевским текстом. (Р. Тименчик. Анна Ахматова в 1960-е годы. Стр. 661.) Как тщательна в наблюдениях: когда, источники, как по-научному бесстрастна.

 
Теперь меня позабудут,
И книги сгниют в шкафу,
Ахматовской звать не будут
Ни улицу, ни строфу.
 

Находки (заимствования у запрещенных в стране авторов) и приоритеты хотела б и узаконить…

* * *

– Я осведомился, скоро ли будут перепечатаны ее три статьи о Пушкине.

– Валяются в ногах, чтобы, их издать, но у меня нет времени, все переводить надо.

– А разве они не кончены?

– С Пушкиным никогда ничего не кончено.

Н. Струве. Восемь часов с Ахматовой

Сказано красиво, но профессионал намечает себе начала и концы работ.

* * *

Но, между прочим, и Пушкин тоже будь здоров драл. Но это был человек гениальный. Дело в том, кто дерет, а не у кого.

И. Бродский. Книга интервью. Стр. 357

Вот что значит школа.