Текст книги "Наследие графского рода (СИ)"

Автор книги: Таисия Тишь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)

49. Ключи

За Нарвской заставой снег лежал иначе, чем в центре. Чище, что ли. Володя шёл по утренней улице и слушал, как скрип наста пробивает утреннюю тишь. Здесь ещё не проснулись, только в одном доме горел свет, аккурат в том, что ему был нужен.

Дверь открыл Леонид. Высокий, сутулый, в очках с роговой оправой. За его спиной угадывалась кухня, откуда тянуло парным молоком и топлёным маслом.

– А, Владимир! – Леонид улыбнулся, как старому другу. – Заходи. Мы как раз завтракаем. Жена блинов напекла.

Володя отказываться не стал. В прошлый раз, когда они чинили крышу, сидели вот так же, пили чай, говорили о жизни. И тогда же Володя запомнил: Леонид в молодости рисовал.

За столом было шумно и тесно. Двое ребятишек тянули руки к блинам, жена – тихая, с усталыми глазами – подкладывала Володе и подливала чай. Леонид рассказывал о конструкторском бюро, о чертежах, о том, что «бумага всё стерпит, а вот металл – нет».

– А вы в тот раз про галерею спрашивали, – вспомнил он, когда провожал Володю в коридор. – Я тут подумал... У меня наброски старые есть. Ещё с училища. В сундуке лежат. Если когда-нибудь туда попаду... – Он мотнул головой наверх. – Хоть посмотрю, как оно, при свете.

Володя замер.

– Вы бы хотели рисовать?

Леонид усмехнулся, потёр переносицу.

– Хотеть вовсе не вредно, вредно не делать. А тут работа, семья... Да и где сейчас рисовать? В коммуналке на кухне?

Помолчал.

– А Саша... Александр Петрович говорил, что галерея для того и задумывалась. Чтобы художники могли работать. Свет там, говорят, северный. Идеальный.

От этих слов Володе отчего-то стало неприятно.

– Вы его хорошо знали?

– Жил здесь. – Леонид кивнул наверх. – Последний год тяжело болел, но нас не притеснял. Мужик резкий, конечно. Бывало, кричал на кого-то из своих, особенно поначалу, когда к нему много ещё кто приходил, слышно было через перекрытия. Слово «фабрика» тогда для него было словно мантра. А «пошёл вон!» летело сквозь стены. Но с нами по-человечески. Если помощь нужна была, входил в положение. Правильным считался, в общем.

Володя слушал, и внутри у него всё переворачивалось.

Правильный? Резкий, больной, но правильный?

Он вспомнил, как они с Юрой нашли то письмо. В потайном ящике, у отца. Володя тогда читал и чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. «Володя, пристрели меня или его…» Не хотелось думать, что за ним стояло. Внутренности снова стало сворачивать в жгут.

– Жесток к близким, добр к посторонним, – процедил Владимир негромко. – Хм, последним он раньше не грешил...

Леонид не понял. Посмотрел вопросительно, но переспрашивать не стал.

– А что с комнатами наверху? – спросил Володя, заставляя себя вернуться к делу. – В галерею, в кабинет, может, всё же есть шанс попасть?

– Без бумаги нельзя, – развёл руками Леонид. – Ты уж извини за прошлый раз, соседи у нас чтут память Саши, потому и резко ответили, не объяснившись: ключи у Фёдора Михайловича Церальского. Он поверенный, через него Александр последний год дела вёл. Другом его был, можно сказать, хоть и ощутимо моложе.

– Церальский? – переспросил Володя.

– Медицинский юрист, – кивнул Леонид. – К нему из больниц обращаются, если случаи сложные. Смерть на столе, ошибки, попечения... Толковый мужик. Если договоришься, то пустит, я думаю. Но без бумажки он строг.

Владимир кивнул, чувствуя, как внутри всё ещё кипит, но заставляя себя слушать.

– А что за человек? – спросил он.

– Суровый. – Леонид почесал затылок. – Резкий, злой даже иногда. Хватка как у бульдога, не смотри, что молодой. Чуть поболее сорока, но выглядит постарше. Хоть и резкий, но женат, сын есть. С Сашей они часто спорили, я слышал. Но уважали друг друга. Фёдор Михайлович после смерти всё по документам проверил, никому спуску не дал. Говорят, Саша перед кончиной особенно просил за галерею и студию. Чтобы сохранили. Для какой-то... девочки, что ли...

Володя замер.

– Для девочки?

– Ну да, – пожал плечами тот. – Я краем уха слышал. Он в последние месяцы часто про неё говорил. Что свет там должен быть особенный, для неё. Чтобы рисовала. Мужик при смерти, а думает о каких-то красках. Странно, конечно, у него дочерей-то не было. Вроде как два сына, а никто к нему, кроме Фёдора Михайловича да медсестры на уколы, не ходил. Славкина жена даже стала говорить, что Саша умом тронулся на старости лет по одиночеству. Да только я его хорошо помню, он совершенно точно был в твёрдой памяти и своём уме. Хоть и похоже было на бред умирающего, да только бредом не было, готов поспорить.

Внутри всё кипело, но Владимир молчал, сдерживая протест и злость, понимая, что спорить с мужчиной и что-то доказывать, изобличая Александра, бесполезно, а возможно, даже вредно. Здесь Безрукова-старшего не знали так, как узнала его собственная семья.

Леонид стал говорить тише, по-свойски придвинув стул поближе к Володе.

– Он ещё на своих ногах ходил, но всё шло к тому, что это ненадолго. Когда его нашли в кабинете, мы с ребятами тогда подумали... поняли, что он сам такую дозу себе вколол и отошёл, чтоб... Не хотел лежать. И на похоронах не было ни дочерей, ни сыновей, никого из родственников. Так что даже не знаю, была ли там девочка, где его дети. Война же многих сожрала, а он таких вопросов не любил, сразу ощетинивался как ёж. Так что я тебе мало чем помогу, а может, оно и не важно уже? Всё же председатель новый есть. Когда оформляли дом, говорили, что из членов общества могут выкинуть только общим голосованием. Мы с соседями дружные, но ты мне скажи, будет новый председатель селить?

– Я только одно скажу прямо: комнаты заселят. Это точно. Но когда и кем, вопрос открытый. Проблемных людей нам самим не нужно, так что я думаю, вам действительно не о чем переживать. Разве что в коридорах больше народа будет.

– А оформлять Церальский будет?

– У нас есть свой поверенный, друг семьи. А вы доверяете Церальскому?

– Сам-то я с ним общаться не умею, но, если б он занялся этим делом, было бы спокойно жильцам.

– Ладно, – сказал Володя. – Спасибо, Леонид. Я попробую к нему зайти.

Леонид кивнул, протянул руку на прощание.

– Заходите, Владимир, если что. Без церемоний. Жена всегда рада гостей накормить.

Володя пожал его широкую, рабочую ладонь, натянул перчатки и вышел за дверь. Крыльцо скрипнуло под ногами. Владимир спустился, остановился на расчищенной дорожке, застегнул пальто на все пуговицы. Дверь за спиной закрылась с мягким стуком.

Он постоял с минуту, глядя на замёрзшие стёкла первого этажа, за которыми угадывалось движение: Леонид вернулся к семье, к завтраку, к теплу. Потом развернулся и пошёл прочь. Снег хрустел под сапогами. Мысли крутились вокруг одного: Александр, умирая, думал о Мари. О том, где ей будет удобно рисовать. О свете.

– Чёрт бы тебя побрал, – прошептал Володя в пустоту. – Почему ты не мог просто оставить её в покое?

Он вспомнил, как нашёл её в деревне, исхудавшую, с глазами постового на охране периметра. И Павла – худого, насторожённого мальчишку, который смотрел на чужих исподлобья и молчал.

А теперь какой-то Леонид рассказывает про «девочку», северный свет и строгого благодетельного Александра.

Остановившись посреди улицы, Володя глубоко вздохнул. Морозный воздух обжёг лёгкие.

– Спокойно, – сказал он себе. – Сначала Церальский. Потом всё остальное. Точнее даже, сначала на дежурство, а потом будем разбираться.

День пролетел быстро, ночную смену удалось поменять со Стрельцовым. С появлением нового фронтового хирурга отделение выдохнуло и оставалась надежда, что можно будет хоть иногда высыпаться: теперь их таких двое, да и Заславский иногда вставал за стол.

Провозившись всё свободное время между и после двух операций с оформлением документов и протоколов, Володя так ничего толком и не поел, так, перехватил в столовой какой-то сдобы с чаем. Голова была уставшая. Он пожалел, что не купил чего-нибудь съестного к столу, потому что просил Олю зайти и помочь с книгами для Паши. Он немного лукавил: что отправить мальчику, уже знал. Но, увидев утром сменившуюся Ольгу, не сдержался. Если честно, ему просто хотелось побыть с ней вместе.

В комнате было холодно, печку он с утра не топил. Володя вернулся из Мариинской затемно; пальто полетело на стул, сапоги отправились в угол. Он зажёг керосинку, присел на корточки перед печуркой, зашвырнул внутрь несколько поленьев. В дверь постучали, коротко, по-своему.

– Открыто, – сказал он, не оборачиваясь.

Ольга вошла, стряхивая снег с плеч. В руках был завёрнутый в тряпицу свёрток.

– Есть будешь? Мать пирожков дала. С капустой.

Она стояла в дверях, раскрасневшаяся с мороза.

– Буду, – сказал он.

Ольга прошла, оглядела комнату. В углу громоздились коробки с книгами, теми, что они перетащили из старого дома.

– Нашёл что-то для Паши?

– Завтра понесу. Выбрал «Детей капитана Гранта» и того, с картинками про зверей. Юра писал, что он про лестницы спрашивает.

– Про лестницы?

– Ну да. Обещал же ему библиотеку показать. С высокими, до потолка.

Ольга улыбнулась, стянула платок, встряхнула волосами. Володя проследил, как снежинки стаяли, оставив влажные локоны искриться от света лампы.

– Потом можно будет ещё что-то отправить, не обязательно сразу много.

Она взяла в руки книгу со стола, которая была с картинками зверей, бережно раскрыла на одной из иллюстраций.

– Хороший выбор. Каждая такая книга как сокровище. Смотри, какие картинки красочные и чёткие. Знаешь, у меня была похожая книга в детстве. Я тогда хотела лечить зверей.

– Кстати, о лечении, я нашёл два справочника, довоенные ещё, наш и на французском. Последний тоже в переводе, но очень удачном, потому что там есть подробная морфология на некоторых примерах.

– Неврология?

– Конечно. Это тебе, твоя специализация.

– Такими изданиями не разбрасываются, уверен?

– У меня это издание вот здесь сложено, ещё лет десять назад. – Володя приложил палец к своему виску. – Так что бери. Тебе ординатуру ещё заканчивать надо. А книги сейчас дефицит. Не отказывайся.

Оля взяла книгу, прижала её к груди.

– Я бы ещё посмотрел, что тебе пригодится, у меня было ещё несколько англичан в переводе, да и наших тоже. И не смотри так на меня, я всё равно не буду туда заглядывать, а тебе нужно больше теории и истории диагностики. Я был бы очень рад, если хорошие книги сослужат тебе службу. Но… – Он запнулся. – Сегодня я не способен перелопатить все ящики, а я, хоть убей, не помню, в каком какие книги.

– Так вот зачем ты меня на самом деле позвал, – усмехнулась Оля. – Отдать книг мне, а не выбрать Пашке.

– Не без этого, – немного замялся он, но ответил ей честно, как уже привык.

– Спасибо, Володь. Женщин-врачей мало кто одобряет. Если бы ни дефицит кадров, наверное, осуждали бы.

Оля задумалась о чём-то своём, вздохнула, подняв голову от книги и посмотрев куда-то высоко, в потолок.

– Я уже понял, что врач из тебя выйдет настоящий.

И словно пытаясь перескочить на другую тему как можно быстрее, продолжил, подходя ближе:

– Ну рассказывай, как у тебя? Как мать?

Ольга села на край кровати, развернула пирожки.

– Всё так же. Спросила, вернусь ли ночевать. Не как раньше – с вызовом. А просто... спросила. И посмотрела так, будто удара ждёт.

– Видит, – сказал Володя. – Просто не знает, как сказать.

– Я опять её оставлю, если... И она снова будет одна.

Володя сел рядом.

– Это не про количество часов, Оль. Ты можешь быть с ней каждый день, и быть чужой. А можешь приезжать раз в неделю, но быть своей.

Ольга повернулась к нему.

– Расскажи ей про Мари, – сказал Володя. – Про Пашку. Про дом. Про... меня.

– Она не хочет слушать о врачах. Сразу злится.

– Так не говори о врачах. – Он чуть наклонился, заглядывая ей в глаза. – Расскажи о людях.

Ольга смотрела на него долго. Потом кивнула.

– А у тебя что? Как Леонид?

Владимир помрачнел.

– Странно всё. Леонид рассказал про Александра. Тот перед смертью всё просил, чтоб кабинет для сыновей сохранили. А галерею для какой-то девочки.

Оля замерла.

– Для Мари?

– Выходит, так.

– И что ты думаешь?

Володя помолчал. Огонь в печурке потрескивал, выплёвывая искры.

– Думаю, что они правды не знают. Злюсь. И ещё... не знаю. Он её сломал. А теперь, оказывается, он храм для неё строил.

– Ты ей расскажешь?

– Не знаю. Наверное, надо.

Они помолчали. Потом Ольга взяла его за руку.

– Завтра пойду к Церальскому, – проговорил Володя. – Лёня сказал, он его друг и помогал с делами последний год. Медицинский юрист. Суровый, злой, но толковый. Женат, сын есть.

– Хочешь, схожу с тобой?

– Нет. Сам справлюсь. Ты лучше с матерью поговори.

За стеной раздался звук разбитой посуды и вялая перебранка. Володя всё никак не мог привыкнуть к чужим людям в доме, который считал своим. Он оглянулся и увидел, что Ольга пересела на подоконник и смотрит куда-то в даль снежного вечера. Эта ругань за стеной и спокойствие этой женщины были из совершенно разных миров. На душе стало тепло, и бардак комнаты показался даже немного уютным, пыльные коробы и ящики нужными, а свет теплее.

– Замёрзнешь. – Он подошёл, накинул на неё плед. Она бросила взгляд на дверь, чуть грустно: уходить не хотелось, но уже было пора. Когда Ольга собралась встать, Володя подошёл ближе. Сидя на высоком подоконнике, она была выше него, и он словно хотел её поймать.

– Оля, – позвал он тихо.

Она заглянула ему в глаза.

– Я твой, – сказал он. – А ты – моя?

Она молчала секунду. Потом улыбнулась светло, без тени.

– А ты сомневался?

Он выдохнул. Чуть подался вперёд, и она соскользнула в его руки. Плед упал, но поднимать его никто не бросился. Володя коснулся губами её виска.

– Нет, – сказал он. – Не сомневался.

50. Северный свет

Утро выдалось морозным, солнечным. Оля проснулась первой, долго смотрела на Володю. Он спал, уткнувшись лицом в подушку, укрытый старой солдатской шинелью вместо одеяла. Во сне он казался мальчишкой, а не хирургом, который заштопал за войну сотни людей.

Она тихо выбралась из-под шинели, накинула халат, подошла к окну. За стеклом искрился снег, где-то во дворе скрипели ворота.

– Не спишь? – Голос Володи был хриплым ото сна.

– Не сплю, – ответила она, не оборачиваясь.

Он подошёл сзади, обнял, поцеловал в макушку. Руки задержались, не спеша размыкать круг, чуть сжали.

– Не жалеешь? – спросил он тихо.

– О чём? – немного удивлённо спросила она.

– Что вчера... что осталась.

Оля повернулась к нему, посмотрела в глаза.

– Нет, – сказала она просто. – Не жалею.

Она поправила ему воротник рубашки, одёрнула, пригладила складку. В этом жесте было что-то до того домашнее, уютное, что Володя перехватил её руку, задержал.

– Оль, – сказал он.

Она подняла глаза.

– Ничего, – улыбнулся он. – Просто... хорошо.

Она кивнула и прижалась щекой к его груди.

– На работу собираться надо, – сказала Оля, но не двинулась с места.

– Успеем, – ответил он ей в макушку.

Утро за окном разгоралось всё ярче.

Потом она всё-таки оделась, быстро справившись с пальто и шалью, и лёгким движением подвязала волосы – так собираются люди, привыкшие к ранним подъёмам и срочным вызовам. У двери остановилась, обернулась.

– К Церальскому сегодня?

– К нему.

– Ну давай, – она кивнула. – Вечером расскажешь.

Дверь закрылась. Володя постоял минуту, глядя на притолоку, за которой только что исчезла тень Оли. Потом наскоро ополоснулся ледяной водой из рукомойника, натянул чистую рубашку и, прихватив вчерашние записи, вышел на улицу.

До Литейного полчаса быстрым шагом. Город просыпался: где-то уже гремели трамваи, дворники разгребали снег, из булочной тянуло тёплым хлебом. Володя шёл и ловил себя на том, что улыбается.

Дом нашёлся быстро. Старый, с высокими окнами и парадной, где ещё сохранился витраж. Володя поднялся на третий этаж, нашёл табличку «Ф. М. Церальский, присяжный поверенный». Постучал.

– Войдите, – раздалось из-за двери.

Церальский оказался сухим, поджарым мужчиной лет сорока пяти. Цепкий взгляд, тонкие губы, на столе лежали стопки документов.

– Слушаю.

Владимир представился. Объяснил, кто он и зачем пришёл. Церальский слушал молча, только поблёскивали стёкла пенсне.

– Брат Марии Сергеевны, – повторил он, когда Володя закончил. – Значит, та самая девочка, про которую Александр Петрович говорил, всё-таки существует.

– Существует, – жёстко ответил Владимир. – И она жива.

Церальский снял пенсне, протёр его платком.

– Документы есть?

– Пока нет. В деревне о вас ещё не знают. Но если надо, свяжемся, доверенность сделаем.

Церальский помолчал, разглядывая Володю.

– Я могу пустить вас без бумаг, – сказал он наконец. – Если осмотр что-то решит для вас. Доверенность понадобится потом, как подтверждение воли вашей сестры. Направите почтой.

Володя кивнул.

– Но попрошу вас до времени ничего не выносить, – продолжил Церальский. – Что до кабинета, скажу так: хотя Марья Сергеевна и управляющая и может поступать с ним и его содержимым, как сочтёт нужным, архивы всё же будут иметь ценность для Юрия и Петра Александровичей. Передайте это им, пожалуйста.

Он сделал паузу, и Владимир кивнул, подтверждая услышанное.

– Вы врач? – вдруг спросил Церальский, заметив, как Володя машинально поправил край формы, выглядывавшей из-под пальто.

– Хирург. Мариинская больница.

Церальский оживился. Порылся в бумагах, достал плотный конверт.

– У меня тут дело сложное. Подопечный, передача опеки. Диагноз спорный. Я бы хотел услышать мнение специалиста. Вы не отказались бы посмотреть?

Володя взял бумаги, пробежал глазами.

– Это не моя область, – сказал он. – Но коллегу могу подсказать. Если нужно, я сам посмотрю, только времени в обрез. На первый взгляд, диагноз очень спорный.

Церальский кивнул.

– Приходите завтра в дом, осмотрите галерею. Заодно и поговорим. Часа в три после полудня?

– Добро, я приеду. Возможно, возьму с собой коллегу. Это ближе к её профилю, и взгляд у неё будет точнее. Спасибо!

Они обменялись рукопожатием. Володя вышел на улицу с чувством, что встретил человека, с которым можно иметь дело.

Тем временем Оля пришла к матери. Елена Дмитриевна была на кухне, мешала что-то в кастрюле. Увидев дочь, напряглась, но смолчала.

Оля села за стол. Помолчала, посмотрев в спину фигуре у плиты. Взгляд завис на чайнике, из носика которого начинал виться пар. И она стала рассказывать. Не про больницу. Не про операции. Про Мари: как та сбежала с ребёнком, как выживала одна в деревне, как встречала Юру спустя восемь лет. Пар из носика начал валить всё сильнее. Она говорила о том, как сама встретила Юру в госпитале под Верденом. Как они простились. И как теперь он пытается спасти свою Мари и вместе с ней собственную жизнь. Про Павла, мальчишку, его брата, а не сына, который спрашивает про лестницы до неба и верит, что обещания выполняют. Про Володю, как он помогает сестре и другу, как чинил крышу в старом доме, как говорит с жильцами… и как смотрел на неё вчера, как он всегда смотрит на неё.

Мать молчала. Мешала варево, отвернувшись к Оле спиной. А пар из носика всё валил.

Оля рассказывала долго. Про дом за Нарвской, про галерею, про Леонида с его набросками, которые лежат в сундуке и ждут. Про то, что там, наверху, северный свет, идеальный для рисования. Про Александра, который, умирая, думал о том, чтобы Мари могла рисовать. Мать взяла прихватку и отставила чайник резким движением, замерла ненадолго. Потом долила в него воды и вновь поставила на огонь.

– Она рисует? – вдруг спросила Елена Дмитриевна, не оборачиваясь.

– Кто?

– Та самая Мари.

– Рисовала когда-то. Сейчас не знаю. Ей не до того было.

Мать кивнула. Помолчала.

– У неё глаза усталые?

Ольга вздрогнула.

– Не знаю, я её не видела. Но Володя сказал, что из её глаз исчезло что-то очень важное.

Мать поставила кастрюлю на край плиты. Повернулась. Посмотрела на дочь впервые за долгое время не сквозь, а в глаза.

– Твой отец тоже так смотрел. После тяжёлых операций. Придёт, сядет за стол и молчит. Я тогда думала: отгородился, чужой стал. А он не чужой был. Он просто выдохнуть не мог.

Оля молчала.

– Я спрашивала: «Что случилось?» Когда Коля рассказывал, то он оживал. Потому что я слушала.

Пауза.

– А мне особо рассказывать не о чем, – добавила мать тихо. – Плита, шитьё, сплетни из двора. Жизнь вся в этом.

Ольга слушала и вдруг сказала, просто, без надрыва:

– У меня тоже так было раньше, мам. Только учёба да больница.

Мать замерла.

– Я думала, этого достаточно, – продолжала Оля. – А потом поняла: спасать людей – не значит быть живой.

Она помолчала, и рука её сама собой потянулась к брошке у ключицы.

– Ты не одна такая.

Мать отвернулась, снова взялась за ложку. Но руки её дрожали.

– А этот твой... Владимир, – сказала она в кастрюлю. – Он тебя слушает?

– Слушает.

– И ты его?

– Да. Мне кажется, мы слышим друг друга.

Мать кивнула.

– Тогда не тяни. Жизнь короткая, Оль.